🔹Тень Мерцающих Сетей🔹

Сознание возвращалось не толчками, а медленной, вязкой волной, словно он всплывал со дна глубокого колодца. Голова гудела — глухо, тяжело, как будто кто-то забил в череп раскаленный гвоздь и забыл его вынуть. Белимар попытался открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. Он сделал вдох — и в груди что-то хрустнуло, отозвавшись тупой, ноющей болью. Тепло. Он чувствовал тепло вокруг себя, но оно было не таким, как вчера. Не обжигающим, не сжимающим. Оно было ровным, как дыхание спящего зверя. Он с трудом приоткрыл глаза. Свет в келье был тусклым — только одна свеча догорала на каменном выступе, оплывшая воском почти до самого основания. В её колеблющемся пламени Белимар увидел силуэт, склонившийся над ним. Соло сидел на коленях прямо на каменном полу, без своей белой рясы. Она лежала рядом, свернутая в мокрый, темный ком, пропитанный водой и кровью. Сам юноша был в одной тонкой льняной рубахе, расстегнутой у ворота, обнажающей бледную шею и ключицы. Его светлые волосы растрепались, падали на лицо, а под глазами залегли глубокие, синеватые тени — он не спал. Всю ночь. Он сидел здесь, склонившись над телом дроу, и перевязывал его раны. В руках Соло держал узкую полоску чистой ткани, пропитанную чем-то пахучим — травами, холодной водой. Он осторожно, с невесомой нежностью, касался плеч Белимара, промокая кровь, которая уже начала запекáться, оставляя на пепельной коже темные, ржавые разводы. Его пальцы двигались медленно, трепетно — так, как прикасаются к хрупкому стеклу, боясь разбить. Белимар смотрел на него, не в силах пошевелиться. Голова гудела так сильно, что мысли путались, разбивались о череп, как волны о скалы. Он не мог собрать их воедино. Почему этот человек не спит? Почему он не ушел? Почему он сидит здесь, в холоде, полураздетый, и трогает его — этого монстра, эту падаль, это незаконченное проклятие? Соло заметил, что глаза дроу открыты. Он замер на мгновение, а потом — медленно, с облегчением, выдохнул. Его губы дрогнули, и на лице появилась улыбка. Она была не яркой, не широкой. Это была тень улыбки, измученная, но искренняя, как первый луч солнца сквозь пепел. В его глазах стояла такая глубокая, такая острая боль — но не за себя. За Белимара. За ту агонию, которую он видел прошлой ночью, за эти разодранные плечи, за хруст под кожей. Он смотрел на дроу так, будто видел в нем не чудовище. Будто видел кого-то, кого можно спасти. Белимар не понимал этого. Он не знал, что такое благодарность. В подземном городе благодарность была слабостью, которую жрицы вырывали с корнем, превращая её в страх и послушание. Он никогда не благодарил — ни за еду, ни за то, что его не убили, ни за то, что оставили в живых. Благодарность означала признать, что ты кому-то должен, а он был должен всем — и всем задолжал. Но сейчас, глядя на этого юношу с прозрачными, выцветшими от бессонницы глазами, он чувствовал что-то странное, незнакомое. Чужеродное. Оно поднималось из груди, перехватывало горло, и он не знал, как это назвать. Его пальцы слабо, почти незаметно дрогнули на холодном камне. Соло увидел это движение. Его улыбка стала чуть теплее, чуть дрожащей. — Ты проснулся, — тихо сказал он на общем языке, и в его голосе не было ни капли страха. Только усталость и робкая надежда. — Я боялся, что ты не проснешься. Белимар хотел ответить. Но его голос не слушался. Он мог только смотреть на этого человека, на его руки, на то, как они бережно, почти благоговейно, обматывают свежей тканью его израненные плечи, закрывая следы его собственных ногтей. Соло снова опустил взгляд, и его пальцы смочили новую полоску ткани в тазу с холодной водой. Он приложил её к горящему лбу дроу. — У тебя жар, — сказал он, не поднимая глаз. — Я не знаю, как остановить то, что внутри тебя. Но я могу остановить кровь. Белимар зажмурился. Его челюсть сжалась. Он ненавидел себя за то, что не может оттолкнуть эту руку, за то, что его тело само тянется к этому прикосновению, как умирающий тянется к воздуху. Но он не мог сказать «спасибо». Благодарность была сродни добровольному рабству. Вместо этого он слабо, с огромным трудом, шевельнул языком и выдавил из себя хриплый, почти беззвучный шепот: — Почему… ты… не спишь? Соло поднял глаза. Его улыбка дрогнула, и в ней промелькнула тень боли. — Потому что, — сказал он тихо, — если бы я ушел, ты бы разорвал себя снова. А я не могу позволить тебе сделать это. Он помолчал, его взгляд стал мягким, почти умоляющим: — Не уходи. Пожалуйста. Белимар почувствовал, как что-то в груди сжалось — не от боли, а от чего-то другого, от чего слезы снова защипали в уголках глаз. Он не знал, что это за чувство. Ему было стыдно. Ему было страшно. Но он больше не мог бороться. Он закрыл глаза и позволил руке Соло — прохладной, влажной, дрожащей — лежать на его лбу. Его дыхание постепенно ровнялось, впуская в себя тепло чужого присутствия. И впервые за двести лет Белимар не искал во тьме опасности. Он позволил себе просто быть.