Глупый клоун

Родители снова заперлись в комнате с Аделиной. Говорят тихо, но напряжение всё равно разливается по дому, как густой туман. Я сижу с младшими на кухне. Стараюсь казаться спокойной. Стараюсь быть нужной, пока внутри всё немеет. Грейс снова спорит с Микитой — о чём-то глупом, как всегда. Их голоса звучат фоном, отдалённым и неважным, словно я под водой. Я молча стою у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. На экране телефона — новое сообщение. От директора университета. Реплика для пьесы. Другая. Не комедия. Не фарс. На этот раз — что-то странно тихое, колкое… слишком личное. Я читаю текст, и будто мир вокруг отступает. Он не вызывает улыбки — он будто заглядывает мне в грудную клетку. В самые щели между рёбрами. Я читаю вслух. Шёпотом, будто признаюсь кому-то: — Улыбайся, пока не треснешь. Треснул — починят. Снова будешь смешной. Но не любимый. Никогда… — Что-то мрачное, — произносит Микита, оторвавшись от спора. — Ага, — я киваю, глядя в никуда, — в этот раз решили дать что-то драматичное. Пауза. Я снова читаю. Ещё тише: — Я принёс тебе всё. Смеялся, когда умирал. Сгибался, плясал, рвал себе рот ради тебя. Но… Глупый клоун не достоин любви. Он достоин аплодисментов. Из жалости. Издалека. С чужих рук… Слова режут по живому. Они как крик, который не срывается с губ. Я чувствую, как в глазах начинает щипать. Горло сжимается. Ещё миг — и… Одна слезинка. Одна. Она скатывается по щеке прежде, чем я успеваю её стереть. Её первой замечает Грейс. Она прерывает спор, смотрит на меня с удивлением и тихой тревогой. — Эй… ты чего?.. — шепчет она, подходя и обнимая. Тепло её рук — как спасательный круг в буре. Следом Микита — немного неуверенно, но он тоже обнимает. Не говорит ничего. Просто рядом. Я делаю вдох, глотая остатки слёз. И говорю почти беззвучно: — Просто… текст грустный. Я откладываю телефон, позволяю себе расслабиться в их объятиях. На секунду — быть не клоуном, не актёром, не сестрой. Просто… быть. Быть кем-то, кого можно обнять без причины. На кухню тихо входит Аделина. Её шаги лёгкие, как у кошки, но в них — уверенность и власть. Волосы стекают шёлковыми волнами по плечам, красное платье струится за ней. Она окидывает меня взглядом, в котором — и забота, и хищный блеск. — Ты видела новую пьесу? — спокойно спрашивает она, и голос её падает в комнату, как бархатная лента. Я поднимаю глаза от брата и сестры. — Выучи идеально. Завтра придёшь в университет. Потренируемся, — её тон ровен, но я слышу, как за ним скрывается твёрдость. — И до завтра, мой маленький, глупый клоун. Она бросает на меня свой фирменный взгляд «признания и распоряжения» и выходит. Я слышу, как туфли стучат по лестнице, потом — щелчок замка за дверью. Я отпускаю брата и сестру из своих объятий Грейс смотрит на меня большими фарфоровыми глазами. Подносит кулак ко рту и тихо шепчет: — Почему она тебя так называет? Микита, прислонившийся к подоконнику, качает головой: — Совсем не понимаю… Я смотрю на них и стараюсь улыбнуться. — Не знаю. Просто прозвище, — отвечаю я шёпотом, и слова кажутся мне пустыми, как эхо в пустой комнате. Они медленно отходят, неотрывно на меня поглядывая. Только что вошли мама и папа. Они в дверях притихли, будто не хотят нарушить атмосферу, которая висит в воздухе. — Ладно, дочурка, — сказал отец, и в его голосе была теплая гордость. — Удачи в учёбе. В понедельник мы придём на твоё представление. И помни: если что — звони. Мама мне подмигнула, поправив шарф. Грейс и Микита ещё раз подбежали, обняли меня и побежали к машине. Я смотрю, как закрываются двери, как движок гулко заводится, как их силуэты мелькают за окном. Кухня вновь опустела. Тик-так часов звучат слишком громко. Чай остыл, но я не поднимаю чашку — она холодна, как первый день без неё. Я одна. В этом тихом, чуть пыльном пространстве, где остались только эхо реплик и теплые следы рук, сжимающих мои. И я понимаю: завтра снова стану «глупым клоуном», которым она руководит. И вновь буду улыбаться — пока не тресну.

***

Я сажусь за стол. Лампа бросает мягкий свет на текст пьесы, разложенный передо мной. Вокруг — тишина, только еле слышно тикание часов на стене и скрип дерева под моим весом. — Она сказала: «Ты особенный», — шепчу я, глядя в строчки. Пауза. — Она смеялась над моими шутками, даже если они были глупыми... Голос срывается. Я замираю на полуслове, уставившись в одну точку. Пальцы машинально теребят край страницы. Больно. Но я продолжаю. — Я думал… Я ведь правда думал, что для неё я не просто смех, — произношу чуть громче. Словно на сцене. Словно перед ней. Повторяю фразу. Снова. И снова. И снова. С каждым разом голос становится чуть более натянутым, чуть более пустым. Будто я стараюсь выговорить не текст роли, а что-то гораздо личнее, надломленное. Затем — другой монолог. В нём больше гнева, он требует движения. Я встаю, хожу по комнате, отрабатываю жесты, повороты, интонации. Отражение в тёмном окне — как зритель. Я репетирую перед самой собой, будто пытаясь убедить не кого-то — себя. Когда я наконец отрываюсь от текста, часы показывают 2:13. У меня садится голос, в висках от усталости стучит. Я выключаю лампу и медленно иду в спальню, позволяя себе на секунду расслабиться. Но сто́ит лечь — воспоминание накрывает. Губы Аделины. Властные. Дерзкие. Тёплые. Я резко прикрываю глаза, будто сама себя ловлю на мысли, на чувстве, которое нельзя озвучить. Щёки заливает жар. И пусть это был один миг, один жест — он сжался в комок под рёбрами и больше не отпускает. Завтра всё будет по-другому. Завтра она снова станет холодной, как лёд. Беспощадной. Строгой. Недосягаемой. Я засыпаю с этой мыслью, свернувшись, как ребёнок, в тишине комнаты.

***

Утро. Просыпаюсь около девяти. За окном — бледное воскресное солнце и город, ещё не до конца проснувшийся. Мне бы поспать до одиннадцати, как все нормальные люди… Но я не нормальная. У меня — репетиция. Университет. Сонно плетусь в ванную, умываюсь ледяной водой, чтобы сбросить остатки сна и разогнать красные глаза. Чищу зубы, глядя на себя в зеркало. Лицо чужое. Усталое. Слишком взрослое. Надеваю белую блузку и тёмные брюки. Всё строго, как требует Аделина. Волосы заплетаю в тугой хвост — привычка. Беру телефон, бутылку воды, тетрадь с пометками. Закрываю дверь. Щелчок замка — как финал акта. И я снова в роли. На улицах свежо. Я иду быстрым шагом — через двор, мимо чужих окон, с пульсом чуть быстрее обычного.

***

Она обматывает меня нитями, и тонкие шёлковые ленты скользят по запястьям, плечам, шее — как невидимая паутина, как холодные руки кукловода, что ведут меня туда, где я уже не человек, а кукла на сцене. Мы обе запоминаем движения. В каждом — своя боль, в каждом — тень недосказанного. — Как по мне, слишком драматично, — замечает Аделина, скрестив руки на груди. — Ты должна смешить людей, а не заставлять их плакать. Но раз уж наш директор выбрал именно этот вариант... ты должна быть идеальна. С этими словами она резко дёргает нити, и я теряю равновесие — падаю на пол, как сломанная игрушка. Она смеётся — звонко, пронзительно, как будто ей действительно весело. — Именно так. Ты должна смешить людей. Только смешить. Больше ничего. Я медленно поднимаюсь, чувствую, как саднит локоть и щиплет в груди, будто там что-то надломилось. Я снимаю маску и гляжу на неё снизу вверх — не злым, не злобным, а просто немного обиженным взглядом, как смотрят те, кто надеялся хоть на каплю тепла. — Ну извини, мой маленький, глупый клоун, — говорит Аделина, уже без смеха, но с привычной снисходительностью. — Такие, как ты, не для любви. А для потехи. Я снова надеваю маску. Чёрно-белая, с трещинкой на щеке, как будто она тоже устала. Протягиваю ей нити — и в этот раз её руки двигают меня мягче. Как будто она чувствует, что сегодня я ближе к настоящему падению, чем когда-либо. Я встаю. Сажусь. Кружусь — как сломанная карусель, как призрак в театре. И всё это — под музыку, которой нет. Только в сердце звучит слабый, почти вымерший ритм. — Так. Теперь текст. Последняя реплика? — спрашивает она. Я киваю. В груди сжимается что-то. — Правильно, — тихо проговариваю. — Никто не знает. Потому что глупого клоуна — любить нельзя. Я начинаю рассказывать финальную реплику, строчку за строчкой, сдерживая дрожь в голосе. Каждое слово вырывается не просто из уст — из самого нутра. И всё это время я продолжаю двигаться — шаг вперёд, шаг вбок, наклон головы, словно даже боль здесь должна быть хореографией. И в 15:15 Аделина медленно отпускает нити. Пальцы её разжимаются. А я остаюсь стоять посреди зала. Молча. Без маски. Просто клоун. Просто никто. И никто не хлопает.

***

Придя домой, я не разуваюсь. Просто захлопываю за собой дверь и опускаюсь спиной к ней. В груди — будто всё свинцом залито. Ком в горле — не проглотить, не выплюнуть. Мне хочется кричать. Захлёбываться собственным голосом, царапать стены, разбивать кулаки в дребезги. Хочется плакать — по-настоящему, с болью, с истерикой. Но вместо этого... я просто улыбаюсь. Глупо. Словно кукла, которую забыли выключить. Улыбка не от сердца, не от чувств — от усталости. От того, что если не улыбаться, развалишься на части. Иногда, в такие минуты, я думаю: может, зря я пошла в искусство? Зря выбрала эту дорогу — с репетициями до изнеможения, с голосами в спину, с нитями, дёргающими за кости. Может, нужно было стать врачом. Или поваром. Что-то настоящее, нужное, простое. Там, где ты не превращаешься в марионетку ради чужого взгляда. Там, где ты не должен быть смешным, когда внутри всё горит. Но… я хочу быть клоуном. Для неё. И я твержу себе это раз за разом, как молитву. Как заговор от боли. Я опускаюсь на пол — медленно, как будто несу на плечах всё небо. Сгибаю ноги, утыкаюсь в них лбом. Обхватываю себя руками и закрываю лицо. Не плачу. Просто дышу. Просто слушаю тишину. Я хочу почувствовать, что я живая. Что под этой маской, под гримом, под текстом — есть кто-то настоящий. Настоящая я. И на несколько минут — я просто существую. Без реплик. Без ролей. Без нити в чьих-то пальцах. Просто… я.