Глупый клоун

Я — всего лишь игрушка. В её руках я не человек. Я — безмолвный клоун. На публике я улыбаюсь, слаженно двигаюсь, говорю написанные кем-то реплики. Все смеются надо мной. Все аплодируют. А я — улыбаюсь. Потому что клоуны не плачут. Они не имеют на это права. Но если уж мне суждено быть клоуном, — пусть я буду им только в её руках. Пусть смеются. Пусть я плачу в одиночестве, за кулисами, в темноте гримёрки. Пусть я буду немой, слабый, сломанный. Только бы она смотрела на меня. Только бы её голос звал меня по имени. Меня зовут Лея. Мне двадцать. Я на третьем курсе факультета кукольного театра в университете искусств. Я создаю кукол. Я учусь говорить чужими голосами. И с каждым годом всё больше чувствую: я сама — кукла. Я влюблена. Глупо, безнадёжно, с оголёнными нервами. Влюблена в свою преподавательницу — Аделину Вьерра. Она — преподаватель сценического замысла и драматургии. Мой наставник. Мой режиссёр. Моя хозяйка. Именно она выбрала меня из всех — сделала своей личной ученицей. «Своей куклой», как шепчутся за спиной. Я не отрицаю. Я её. Безмолвный, влюблённый клоун, за ниточки которого она дёргает с грацией дирижёра. Сейчас я сижу в её аудитории. Тёплый полумрак. Пыльные кулисы, запах лака, приглушённый свет. Она говорит — а я не записываю. Я слышала эту лекцию десять раз, но дело не в этом. Я смотрю на неё. Богиня в белой блузке и чёрной мини-юбке. Высокая, стройная, с холодной осанкой, как будто создана для сцены. Строгие скулы, изогнутые тени ресниц на щеках. Брюнетка с гладкими волосами, заплетёнными в тугой пучок. На её носу — очки с тонкой оправой, подчёркивающие голубой оттенок глаз. И мне кажется, что эти очки не скрывают взгляд — а делают его опаснее. Я не понимаю, о чём она говорит. Я тону в каждом её движении. В каждом её слове. В каждом мгновении тишины между репликами. И вдруг: — Лея. — её голос режет, как холодный ветер. — Если ты не начнёшь меня слушать, будешь отрабатывать на сцене. Сегодня вечером. Одна. Я вздрагиваю. Краснею. Слишком быстро. Слишком сильно. Я чувствую, как горят щёки, как учащается дыхание. Она снова отворачивается — будто ничего не случилось. Но мне кажется, что в уголках её губ играет тень улыбки. И я киваю. Слабо. Словно марионетка. Отрабатывать? Наедине с ней? Сегодня вечером? Да. Пожалуйста. Сделай из меня клоуна. Только ты. — Я бы так не бесил её на твоём месте, — вдруг шепчет сбоку голос. Дмитрий Волков. Мой однокурсник. Пожалуй, единственный человек в этом университете, кто называет меня по имени, а не по прозвищу вроде «кукла» или «Аделинина любимица». — Для неё я и хочу быть клоуном, — отвечаю я, еле слышно. И сама чувствую, как в голосе дрожит влюблённость, почти благоговение. Он фыркает. Громко. Почти раздражённо. — Не понимаю, чего ты в ней нашла, Лея. Эгоистка, холодная до костей. Ты же как загипнотизированная. Я не отвечаю. Просто смотрю на неё — на Аделину. Она стоит у кафедры, листает свои записи, делает вид, что нас не слышит. Но я знаю, что она слышит. Я всегда чувствую, когда она слышит. Даже спиной. Звонок. Пронзительно-резкий, как разрыв сна. Сердце невольно сжимается от разочарования. — Скоро ты и твой персонаж станете одним и тем же, — бормочет Дима напоследок. — Не будь влюблённой дурой, Лея. Он уходит. Гул шагов, разговоры, хлопки папок — всё это исчезает из аудитории, как осыпающаяся декорация. Я остаюсь одна. Почти одна. Когда дверь закрывается за последним студентом, Аделина поворачивается. Смотрит прямо. Словно сквозь меня. Её глаза — как ледяное зеркало, в котором отражается моё жалкое восхищение. — Сегодня после уроков — к моему кабинету. — Голос её сухой, без эмоций. — Будешь репетировать свою роль клоуна. Она тут же отворачивается, будто сказала что-то незначительное. Как будто это не приглашение. Не приказ. Не обещание боли и блаженства. А для меня — это целый вселенной больше, чем признание. Это значит, я нужна. Пусть как клоун, как ничто, но нужна ей. Я молча киваю. Слишком быстро, слишком покорно. И выхожу. Из класса. Из себя. Мой день только начинается.

***

После пар я иду к ней. С замиранием в груди. С глупой, влюблённой улыбкой, которую тщетно пытаюсь спрятать. Я стучусь — раз, два. — Входи, — звучит спокойно, как всегда. Как будто она не знает, что за этой дверью я оставляю свою волю. Я вхожу. Её кабинет — как маленький театр без зрителей. Тусклый свет лампы отбрасывает мягкие тени на стены, пахнет кофе, старой бумагой и её духами — терпкими, чуть древесными. Аделина сидит в своём кресле — строгом, высоком, как трон. Но сегодня… Сегодня она распустила волосы. Тяжёлые, каштановые, чуть волнистые. Я видела её такой всего дважды за три курса учёбы. И теперь не могу отвести взгляд. Она опасно красива. Красота, в которой есть что-то пугающее. Сила, власть… сладкий яд. — Иди сюда, — говорит она. Ни капли нежности, только команда. И я иду. Я подхожу ближе, задерживаю дыхание. И она, с невозмутимым лицом, достаёт из-под стола маску. Мою — «весёлую». Белоснежная, с нарисованной улыбкой до ушей, с алыми щёчками и пустыми глазницами. Она надевает её на меня. Аккуратно, почти заботливо, словно надевает мне лицо. — Мой маленький, молчаливый клоун, — шепчет Аделина с тенью извращённого восторга в голосе. — Ты знаешь, что делать. Из шкатулки она достаёт мотки тонкой, прочной нити — и начинает обвязывать мои запястья, плечи, грудь. Словно ловко чинит марионетку. Я не сопротивляюсь. Даже не вздрагиваю. — Плечи расслабь. Руки тоже. Голову опусти. Её голос стал ниже, жёстче. — Не забывай, ты теперь кукла. Кукла. Клоун. Без слов, без права на чувства. Только нити. Только сцена. И только она — кукловод. Я отступаю от неё на метр. Как всегда. И вот — я кукла. Безвольная, лёгкая, подвешенная на её взгляде, голосе, пальцах. Игрушка. Игрушка, с которой она играет. Аделина ловко тянет за нити — мои ноги подчиняются первыми. Один шаг. Второй. И я кружусь — плавно, словно в танце, но с холодом внутри. — У нас завтра представление для младшей школы. — Её голос звучит как команда. — Ты должна быть идеальной. Она делает короткое движение — и моя рука взлетает вверх, нелепо, будто прося чего-то. — Иначе я разочаруюсь в тебе, мой клоун. Мой клоун. Она улыбается, а я продолжаю крутиться. Заученные движения. Как заведённая. — Сценка будет про глупого, влюблённого клоуна, — произносит она с почти насмешливой интонацией, — и принца, который выберет принцессу, а не глупого клоуна. Её голос режет, как тонкое лезвие. А внутри — медленно и невидимо — оседает что-то тёплое и колючее. Слишком знакомая роль. Глупый клоун, вечно проигрывающий. Глупый клоун, которого я играю уже три года. Который всегда улыбается. Даже когда хочется исчезнуть. Но сейчас — за маской — я улыбаюсь. Как должна. Как всегда. Завтра, кстати, я должна буду играть без неё. Без маски. Это бывает редко, и оттого страшнее. Я вновь кружусь. Затем, по её жесту, резко падаю на пол — и слышу, как в воздухе взрывается её смех. Он громкий, звонкий, как пощёчина. Я остаюсь лежать ещё секунду. Затем медленно встаю, словно с трудом натягивая себя обратно на нитях. Снимаю маску. Потом — нити. Ложу их обе аккуратно на стол. — Ну не обижайся, мой клоун, — говорит Аделина сквозь остатки смеха. — Это же просто роль. Я не отвечаю сразу. Смотрю на маску — и чувствую, как где-то в горле уже собирается ком. — Во сколько представление? — наконец спрашиваю. Голос — тихий, почти ровный, но на пределе. — Выезд в десять. Представление в одиннадцать десять, — говорит она уже спокойно, поправляя волосы и отворачиваясь. Я киваю. Разворачиваюсь. И ухожу. Быстро, стараясь идти ровно, не бежать, не спотыкаться. Стараясь не дать слезам прорваться сквозь маску, которую я только что сняла.

***

Я вхожу в свою квартиру через пятнадцать минут после ухода от неё. Закрываю дверь за собой — щелчок замка звучит как отсчёт неизвестного приговора. Тишина встречает меня, приглушённая и холодная, словно занавешенная тяжёлыми бархатными шторами. Я медленно сползаю вдоль стены до пола, опускаясь на холодные доски. В легком полумраке прихожей первые лёгкие капли горячих слёз находят свой путь по моим щекам. Я прижимаю лицо к коленям, руки сжимаются в кулаки, словно пытаясь удержать саму себя. Внутри всё сжимается от боли и противоречий. Я влюблена в неё — леденящий секрет, сладкий и острый, как укус осеннего ветра. Но иногда мне страшно от того, как глубоко я погрузилась в образ молчаливого, послушного клоуна. Слёзы текут горячей рекой, и в этой реке тонет вся моя уверенность. — Почему всегда глупый клоун ничего не получает? — всхлипываю я, мой голос пронзает тишину. В сознании рождается абсурдный вопрос, рикошетом возвращается мне обратно, и я вдруг начинаю смеяться. Сначала тихо, сквозь рыдания, потом всё громче — звонкий, хриплый смех, от которого щёки горят, а в груди разливается странное облегчение. — Потому что он — глупый и молчаливый клоун, — отвечаю я сама себе, смеясь через слёзы. Этот смех становится моим спасительным ритуалом. Он сметает волну боли, оставляя одинокий остров бессмысленной радости. Я замолкаю, замираю на полу, сердце всё ещё колотится, но боль уже не так остра. Наконец собираю разрозненные осколки себя, поднимаюсь, отбрасив последние капли слёз. В прихожей висит мой плащ — черный, как ночь в академии. Я стряхиваю его, словно стёрла с себя ещё одну роль. Иду в комнату, на кровать, застеленную белоснежным покрывалом. Контраст: моя кровать — безопасная сцена, где я могу быть просто Лея, без масок и нитей. Я ложусь и обвожу взглядом знакомые стены, на полках — куклы, которые когда-то казались мне подругами, а теперь напоминают о вечных ролях. — Глупый клоун никогда ничего не получит, — шепчу я весело, словно говорю эпилог к собственной пьесе. И закрываю глаза, позволяя мерзлой тишине ночного города укутать меня в свои крылья. Завтра будет новый спектакль, и я ещё раз примерю маску. Но сейчас я отдыхаю от всех этих ролей — хотя бы на одну ночь.