Глупый клоун

Я сижу за старым деревянным столом, на котором разбросаны листки с пометками, будто поле боя. На паре по «Основам кукловождения». Воздух в аудитории пахнет лаком для дерева и сухим мелом, где-то за окном лениво щебечет птица. У доски — Анатолий Николаевич. Он уже пожилой, но всё ещё стройный, как будто выточенный из ясени. Волосы чуть тронуты сединой, но глаза — голубые, по-детски добрые. Он одет скромно: тёмные брюки, аккуратно выглаженная белая рубашка, рукава закатаны. Говорит он всегда мягко, будто боится задеть чьи-то души. — Это движение особенно важно, — говорит он, показывая плавный, будто танцевальный жест рукой, и его кукла повторяет — тонкая, хрупкая, как фарфоровая девочка. — Оно отражает растерянность, лёгкую потерянность персонажа. Но я его почти не слышу. Мой взгляд прикован к длинному куску текста, будто к заклинанию. Реплика, что будто жгёт мне глаза. Она кажется вечной. Аделина Вьерра сунула её мне за два часа до отъезда. Как мило. Её тёплая улыбка была как остриё ножа. Ей явно нравится, как я мучаюсь. Что ж… мазохистка во мне ликует. Я продолжаю читать, вцепившись глазами в каждое слово, как в спасательный круг. — Лея, вы меня слушаете? — мягкий голос Анатолия Николаевича выбивает меня из вязкой тишины текста. Я не отрываю взгляда от листка: — Извините, но нет. Мне нужно выучить реплику. — Разве вам не должны были дать её на дом? — Профессор Аделина Вьерра вручила её мне только сегодня утром, — сухо поясняю, листая глазами дальше. Он тихо вздыхает, но ничего не говорит. Только продолжает объяснять классические движения куклы, поправляя её тонкие запястья. — А можете показать движение на… «клоуне»? — вдруг раздаётся из-за спины голос, вкрадчивый, приторно-сладкий. Вероника Кабаева. Надменная, злая. Словно чёрная роза с ядом в шипах. — Клоуне? — Анатолий Николаевич непонимающе нахмуривается. — На Лее. Она ведь клоун, разве нет? — её усмешка почти слышна, даже если не смотреть на неё. Я не поворачиваюсь. Не позволяю ей затянуть меня в её мелочные игры. Просто молча вдыхаю, сжимаю пальцы на листке, чтобы не порвать его, и вновь погружаюсь в реплику. А в груди, будто невидимая нить, уже натянута — между болью, вызовом и чем-то таким сладким… таким театральным. Прошло минут пять, когда в аудиторию тихо вошла она — профессор Аделина Вьерра. Как только её силуэт появился в дверях, я невольно улыбнулась, словно неосознанно, будто сердце само отозвалось на её присутствие. — Анатолий Николаевич, могу я забрать… Лею? — её голос был ровным, но в слове «Лея» слышалась лёгкая запинка, словно она снова хотела назвать меня «клоуном», но остановилась. Профессор Анатолий Николаевич с тёплой улыбкой кивнул: — Да, конечно. Я встала, взяла сумку, медленно направляясь к ней. Шаги по деревянному полу казались громче, чем обычно, словно отражая каждый мой внутренний вздох. Мы вышли из аудитории и прошли по длинному коридору, где висели старые афиши и витали запахи краски и бумаги. — Выучила? — её голос прозвучал строго, заставляя меня взглянуть прямо в глаза. — Почти, — тихо ответила я, чувствуя лёгкое напряжение. — Смотри, — сказала она холодно, — мне нужен идеальный клоун. Без запинок и промахов. Я кивнула, чувствуя, как внутренняя решимость крепнет. Заходя в её кабинет, я ощутила знакомый запах дерева и пергамента, полки с куклами словно наблюдали за каждым моим движением. — Последние фразы глупого клоуна? — резко спросила она, не отводя взгляда. — «Глупый, глупый клоун. Он думал, что сердце — это сцена, а любовь — реприза. Но выходит, что нет. Выходит — занавес. Выходит — один», — молниеносно и чётко произнесла я, словно отрабатывая каждый звук. — Молодец, — похвалила она, и я позволила себе лёгкую улыбку. Потом Аделина протянула мне мотки тонких нитей — мои невидимые оковы. — Запихни их в сумку. — Её голос был уже мягче, но твёрд. — Время выезжать. Я аккуратно сложила нити в сумку ощутила странное чувство пустоты — без своей маски клоуна, я как будто становилась самой собой, но одновременно и уязвимой. Мы вышли из кабинета, и коридор снова наполнился эхом наших шагов — начался новый этап, спектакль ещё не сыгран, а роль уже началась

***

Мы приехали в школу минут за сорок до выступления. В зале уже пахло старым деревом, пылью и чем-то ещё — будто временем. Сцена стояла готовая, точно замерзшее воспоминание, покрытое лёгкой паутиной света. Деревянные марионетки уже висели на нитях — их безжизненные лица были странно выразительными. Только я одна — живая кукла. В гримёрке пахло краской, клеем и сладковатым гримом. Пока меня гримировали, я молча листала текст, прогоняя слова про себя. Линия губ — тоньше. Щёки — розовее. Контур глаз — словно плакала всю ночь. И снова: — А ты — по расписанию. Я медленно повторяю это вслух, шепча в зеркале, глядя прямо себе в глаза. Вдруг дверь резко распахивается — и в кабинет, как шквал, врывается директриса школы. Её глаза расширяются, и она испуганно восклицает, сжимая пальцами край кашемирового шарфа: — Боже… Почему ты так похожа на кукольного клоуна? Я отрываю взгляд от зеркала, поворачиваюсь к ней спокойно, как будто это обычный вопрос. — Это моя роль, — тихо отвечаю я и вновь опускаю глаза к тексту. Голос мой ровный, как гладь воды, но внутри — дрожит тонкая струна. В этот момент в комнату врывается Аделина — стремительно, будто почувствовала напряжение. Волосы её чуть растрёпаны, взгляд острый. — Кто кричал? — резко спрашивает она. — Ваш актёр меня напугал, — говорит директриса, голос её всё ещё дрожит. — Я… не ожидала. Аделина устало, но с лёгкой усмешкой кивает, будто это уже стало привычным. — А. Ясно. У нас такое постоянно, — говорит она с теплотой. — Моего маленького клоуна всегда боятся. Я не знаю, почему в её голосе столько нежности, когда она это говорит. Словно я — её личная трещина в стекле, за которую она держится. — Вы главное детей не напугайте, — строго добавляет директриса, оправляясь и приглаживая пиджак. Губы её напряжённо сжаты. Аделина только кивает — легко, уверенно. А потом вдруг, резко, будто проверяя: — Предпоследняя фраза глупого клоуна? Я мгновенно роняю бумажки на парту, выпрямляюсь. В голосе — легкая усмешка, но в уголках губ дрожит что-то неуловимо личное: — А ты — по расписанию. Так и должно быть. Дрожь — по роли. Улыбка — по роли. Всё по расписанию. Аделина смотрит на меня с тем самым выражением, которое кажется одновременно похвалой и признанием: — Умница, — тихо говорит она. И только по взгляду я понимаю: она сейчас гордится мной. Директриса ещё несколько секунд стоит в дверях. Смотрит на нас так, будто не знает, где реальность. А потом — поворачивается и уходит, не сказав больше ни слова. Кажется, она даже забыла, зачем пришла. В воздухе остаётся её дух — чужой, холодный. А потом его прогоняет тишина. И мы снова остаёмся наедине с текстом, с куклами, с ожиданием. Скоро начнётся спектакль. И я — кукла, которая умеет плакать. — Маленький, глупый клоун вновь хотел любви, — голос Аделины звучал почти хищно, когда она подошла ко мне, и на губах её застыла театральная улыбка, играющая тенями. — Но вновь не получил. Бедняжка. Она медленно протянула руку и легонько взяла меня за подбородок, заставляя поднять глаза на неё. Взгляд её был игривым и одновременно колючим, словно она наслаждалась этим моментом, словно это была сцена из пьесы, в которой я — лишь безвольный персонаж. — Твоя любимая роль? — спросила она с лёгким насмешливым тоном. Я не смела ответить словами, только кивнула. Молчание висело между нами, густое и тяжёлое, как влажный туман. В этот миг я чувствовала себя не человеком, а плесенью — незаметной, неприятной, прилипшей к стене. — Как думаешь, — тихо, почти шёпотом спросила Аделина, наклоняясь чуть ближе, — сможет ли глупый клоун когда-нибудь получить любовь? Моё сердце сжалось, голос был таким же тихим, как и вопрос: — Нет. Её улыбка расползлась шире, словно хищный зверь доволен своей добычей. — Правильный ответ, — произнесла она с тёплой, но холодной одновременно улыбкой. — А почему? Я подняла глаза, и слова вырвались из меня без тени сомнения: — Потому что он — глупый клоун. Она тихо захихикала, словно услышала самую забавную шутку в мире, и кивнула в знак согласия. — Верно. Взгляд Аделины внезапно стал серьёзным. Она взглянула на часы, и время словно ускорило свой бег. — До начала осталось пятнадцать минут, — спокойно сказала она, отступая. — Готовься. И без лишних слов повернулась и ушла, оставив меня наедине с предчувствием и безмолвием. В комнате повисла особая тишина, наполненная ожиданием, словно перед затяжным вдохом перед погружением в глубину.

***

Дети уже начинали собираться в актовом зале. Шёпот, хихиканье, звонкий смех — всё сливалось в одно жужжащее предвкушение. Я, тем временем, натягивала на себя нити. Те самые, что превращали меня в то, кем я должна быть — куклой. Послушной. Безмолвной. Но живой. — Самое главное… улыбайся, глупый клоун, — тихо произнесла Аделина, и её голос прозвучал мягко, почти ласково, но в этой улыбке скрывалась железная нить контроля. Я просто кивнула и, не глядя на неё, направилась к кулисам. Села на своё место у края сцены. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох и отпустила всё. Дышу медленно. Мои мышцы становятся ватными, будто в меня действительно вставили деревянные суставы. Я — кукла. Первые две сцены дети видели две недели назад. Те же деревянные марионетки, те же кукольные принцессы и принц. Только теперь — сюрприз. Сегодня они впервые увидят, как живая кукла двигается на нитях. Увидят меня. — Опять эти игрушки, — пробормотал кто-то из детей в первом ряду. — А мне нравится… особенно глупый клоун, — шёпотом ответила девочка, голос её дрожал от нетерпения. — Все на места! Мы можем начинать! — прозвучал голос директрисы, резкий, но торжественный. Я слышу, как в зале стихает шум. Напряжённое ожидание витает в воздухе. За кулисами я кладу перед собой гладкий камень и уголь. Возле меня — три деревянные куклы. Их нарисованные лица застыли в выражении пустого благородства. Я улыбаюсь. Я уже в роли. Из-за сцены звучит голос Аделины, уверенный, завораживающий: — Сцена третья: Сад. Принц стоит перед клоуном. Клоун сидит под деревом и рисует углём на камне смешные рожицы. Принц подходит. За ним — две принцессы. Мгновение — и занавес медленно раскрывается. — Ах! — слышу восторженные голоса детей, когда свет ложится на сцену. Кто-то даже тихо вскрикивает — живой клоун, и правда, среди марионеток! Я не двигаюсь, будто вовсе не слышу их. Голову опустила. Руки вяло лежат на коленях. Я просто... вещь. — Ты — клоун, да? А зачем ты в нашем дворце? — звучит голос принца, уверенный, насмешливый. Его озвучивает Дима, и он справляется прекрасно — голос звучит снисходительно, но с оттенком любопытства. Нить у моей шеи слегка натягивается — это знак. Я медленно поднимаю голову, будто с трудом вспоминаю, что умею двигаться. — Наверное, чтобы напомнить вам, как глупо всё это выглядит со стороны, — говорю я, и на моём лице играет тихая, почти добрая улыбка. Лёгкий шёпот прокатывается по рядам. Дети не ожидали, что кукла — говорит. Настоящим голосом. Их внимание приковывается ко мне. — Он смеётся над вами, ваше высочество! — звучит голос принцессы Гордости. Деревянная кукла резко поворачивается к Принцу. Её голос — Вероника — звучит с пронзительной обидой. — Я смеюсь не над ним. Я смеюсь рядом. Это безопаснее, — спокойно говорю я, голос ровный, будто всё это — игра, а может, даже истина. Руки мои поднимаются — Аделина ведёт их. Я кладу уголь и камень в сторону, приподнимаю голову чуть выше. И с чуть наклонённой головой смотрю на Принца и двух принцесс. Прямо, открыто. С той самой безмолвной дерзостью, которая всегда зреет в сердце клоуна. — Скажи мне, Клоун... как мне выбрать между ними? — принц подходит ближе, в голосе его есть неуверенность, как будто он уже чувствует — этот клоун знает больше, чем кажется. Я улыбаюсь. Слегка. Почти по-доброму: — Выбирай ту, кто не хочет, чтобы ты выбирал. — Что это значит? — озабоченно спрашивает принц. Мои руки вновь оживают — Аделина тянет нити. Я аккуратно поднимаю бумажную корону, встаю на ноги — моё тело движется неровно, будто я и правда марионетка, собранная из неживых частей. Но мне это нравится. Это — я. — Тот, кто хочет быть коронован, редко заслуживает короны, — говорю я, глядя прямо в глаза кукле-принцу, и протягиваю корону вперёд. В зале царит мёртвая тишина. Кукла Принц медленно протягивает руку и берёт у меня бумажную корону. Его движение деревянное, но наполненное колебанием — будто внутри этой фигуры бьётся настоящее сердце. — Иногда клоуны говорят умнее философов, — звучит спокойный голос Принцессы Улыбки. Её кукольное лицо словно озаряется теплом, а голос Камилы, старшекурсницы, звучит с мягким восхищением, будто из глубины сцены доносится что-то человеческое. Что-то настоящее. И вдруг — шум за кулисами. Хлопает дверь. На сцену вбегает ещё одна кукла — Придворный глашатай. Его лицо — широкое, карикатурное, в пышном парике. Он будто вырезан из дерева, покрыт золотистой краской и пафосом. — Принц! Настал час выбора! — громогласно объявляет он, и его голос словно пробуждает зал от волшебства. Принц на сцене замирает. Его корпус чуть разворачивается к глашатаю, но взгляд остаётся на мне. Он не торопится. Взгляд — полный сомнений и... страха. — А если я выберу не принцессу… — тихо произносит он, будто только для меня. — А того, кто носит маску? Я чувствую, как сжимаются пальцы. Слышу, как дергается нить на моей шее. Аделина тянет её мягко, медленно. Моя голова поднимается, а лицо озаряется доброй, грустной улыбкой. — Тогда будь готов узнать, что под ней — не лицо, а зеркало, — отвечаю я, тихо, словно эта фраза упала в зал, как перо, и легла прямо на сердца зрителей. И на сцене — тишина. Сильная, полная. Никто не дышит. Даже глашатай будто застыл. А затем — чёткий, уверенный хлопок. Это занавес закрывается. Конец сцены. Я остаюсь сидеть в своей позе. Ни звука. Слышу шаги сбоку — один из помощников Аделины подходит, не говоря ни слова, и протягивает мне цветок. Сломанный, пересохший, но с какой-то упрямой, уцелевшей красотой. Я беру его осторожно, как будто это хрупкая надежда. Снова тишина. И вдруг — занавес открывается. Сцена преображена. На ней — искусственный фонтан с тихим мерцанием света, вырезанные из ткани и бумаги деревья. Ветви нависают, как в замедленном сновидении. В центре — лавка. Я сижу у фонтана, склонившись, и держу в руках тот самый цветок. Я напеваю себе под нос. Тихо. Мелодия клоуна — смесь печали, наивности и ласки к миру. Мои губы едва шевелятся, но в каждом звуке — нота тоски. — На сцене — фонтан, лавка, ветви искусственных деревьев. Клоун сидит у фонтана, в руках — сломанный цветок. Он поёт себе под нос. Появляется Принц. Он в нерешительности. Клоун оборачивается, — громко говорит Аделина за сценой, её голос как волшебная палочка, приводящая кукольную сказку в движение. Принц снова появляется. Его шаги медленные, будто он идёт не ко мне — а внутрь себя. А я — поворачиваюсь. Нить на моей шее натягивается, и я медленно поднимаю голову. Глаза мои открыты, как у ребёнка. Улыбка — мягкая, как солнечный отблеск на воде. — А, Ваше Высочество! Снова потерялись? Или просто заблудились… в себе? — весело говорю я. Мой голос — звонкий, лёгкий. Но глаза… мои глаза печальны. Это и есть парадокс клоуна. Принц подходит ближе. Его фигура наклоняется вперёд. Его голос неуверен, и потому — особенно настоящий: — Я… искал тишину. И… может быть… тебя. Ты ведь смешишь даже листья. Даже мои мысли. И тут Аделина резко дёргает мои нити. Я вскакиваю. Одно резкое, изящное движение — и я глубоко кланяюсь. Руки на сердце, голова вниз, спина прямая. Зал ахает. Некоторые дети даже хлопают — не потому, что спектакль, а потому, что они не верят, что это не чудо. — Сердечные тревоги — моя особая клоунада, — говорю я, выпрямляясь, — Хочешь — стану глупее, чем был. Хочешь — стану печальнее. Улыбка на моём лице — натянута, театральная, но в ней слышится настоящее «я здесь». Я живой. Даже если кукла. — Ты странный… — пауза. — Но ты — живой. И рядом с тобой… я чувствую себя собой, — тихо говорит Принц. А в моих руках — по-прежнему сломанный цветок. Сохранившийся от какой-то другой жизни. — Ты… ты первый, кто не смеётся надо мной, а смотрит… будто видит. — шепчу я, голос дрожит, как струнка, готовая оборваться. Принц молчит, но делает шаг ближе. Его жесты осторожны, будто он боится спугнуть что-то хрупкое. Он протягивает руку и бережно забирает цветок, который я держала перед собой как щит. — А если бы я выбрал не корону, а красный нос? — спрашивает он, глядя мне прямо в глаза. — Ты бы стал смешным. — я улыбаюсь, стараясь сдержать слёзы. — Но я бы всё равно любила тебя. На фоне тихо заиграла музыка — тонкая, будто дыхание весны, будто поёт струна, оставленная на холоде. В этот момент наши взгляды встречаются. Мы не двигаемся. Просто стоим в этом крохотном, драгоценном мгновении — как на краю чего-то важного. Но вдруг голос Аделины пробуждает сцену: — Мгновение… их взгляды встречаются. Тихо звучит музыка. Но вдруг появляется Принцесса — в блеске, в золоте, красивая, важная… И в сиянии огней появляется Принцесса Улыбок. На ней роскошное платье, сверкающее, как корона из солнечных лучей. Она уверенно ступает по сцене, её голос звучит звонко, как колокол: — Ваше высочество! Судьи ждут. Надо выбрать. Уже. Принц медлит. Взгляд его пустеет. Он поворачивается ко мне. Голос у него стал глухим, будто с каждым словом он теряет часть себя: — Да… — Прости, — добавляет тише. — Ты… не по правилам. Я улыбаюсь. Но в этой улыбке дрожь. Она, как тонкий лёд над тёплой водой, трескается внутри. — А ты — по расписанию. На сцене — тишина. Даже софиты будто светят тише. Принц и Принцесса уходят, уводимые нитями — марионетки в великом спектакле. Я остаюсь одна. Тонкие нити дёргаются, как от ветра. Я иду. Словно не иду, а падаю — шаг за шагом — к самому краю сцены. Туда, где уже не сцена, а сердце. И кланяюсь. Публике. Миру. Себе. — Глупый, глупый клоун… Он думал, что сердце — это сцена, а любовь — реприза. Но выходит, что нет. Выходит — занавес. Выходит — один. — проговариваю я, голос звучит неожиданно спокойно, даже с нежностью, но в этой нежности — горечь прощания. Тишина тянется один миг… другой… И вдруг — взрыв аплодисментов. Громкий, живой, почти ошеломляющий. Занавес медленно опускается, как тёплое одеяло на раненую душу. Я ухожу за кулисы, дыхание ещё прерывистое, сердце бьётся слишком быстро. Аделина подходит. Её глаза светятся, но она сдержанна, как всегда. Она проводит ладонью по моим волосам, мягко, почти по-матерински. — Умница. Хорошо сыграла свою роль, — говорит она. Я улыбаюсь, но щёки мои тут же пылают под гримом. Хорошо, что он скрывает их. Хорошо, что никто не видит, как клоун впервые почувствовал, будто его по-настоящему обняли.

***

Я вернулась домой поздним вечером. На кухне горит единственный слабый свет — он падает узким клином на стол, где стоит кружка с дымящимся зелёным чаем. Я медленно провожу пальцами по краю фарфоровой чашки, чувствуя, как тепло проникает в ладони, и делаю первый глоток. Горьковатый, свежий вкус обжигает язык — будто сама жизнь, с её смешанной сладостью и болью. В этот момент память возвращает её — Аделину. Лёгкое касание рук, скользнувших по моим волосам за кулисами. Помню, как её пальцы щекотали кожу, словно она ставила метку: «Это — моя кукла». Я дрожала от этого прикосновения, и сердце дрогнуло так, что, казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Я откидываю пряди волос за ухо и вдыхаю аромат мятного чая, стараясь впитать эту минуту покоя. Но мысли мои снова возвращаются к ней. К её хищной улыбке, когда она называла меня маленьким клоуном, к её строгому «Умница» и к тому самому незабываемому жесту, когда она провела рукой по моим волосам. Ради неё… я готова оставаться глупым клоуном навсегда. Представляю, как утром я снова надену маску, уложу волосы в ту же причёску, затяну нити на запястьях и шагну на сцену — словно растворившись в её мире. Да, возможно, я никогда не стану принцессой, которую выберет принц. Но разве это важно? Моё счастье — в каждом её одобрительном кивке, в каждой командной интонации, в каждом её взгляде, пронзающем меня насквозь. Чай в кружке остывает, оставляя на губах лёгкое послевкусие мяты и лесного меда. Я прижимаю чашку к груди, как тёплый оберег, и закрываю глаза. В ушах звучит отголосок её голоса: «Улыбайся, глупый клоун». И я улыбаюсь сквозь лёгкую грусть. Пусть я — всего лишь клоун, но в её руках нахожу полноту бытия. Пусть сцена и дом разделяют меня невидимые кулисы, но сердца наши бьются в одном ритме. Я делаю ещё глоток чая и шёпотом повторяю: — Ради неё… я готова быть клоуном вечно. И в тишине кухни это становится моей тихой, но самой искренней правдой.