Глупый клоун

Сегодня суббота. Для кого-то — долгожданный выходной, день отдыха и беззаботности. А для меня — настоящее испытание. Мучительный, растянутый, почти безжизненный день. День без Аделины. Я больше не её кукла. Не в её классе, не в поле её взгляда. Но и жить без неё я уже не умею. Это как если бы тебе выдернули сердце — и велели просто "подышать свежим воздухом". Меня ждёт встреча с родителями. С младшими — братом и сестрой. Они приедут ко мне — в мою тихую, немного пыльную квартиру, где почти всё говорит о ней. Даже чашка на кухне. Я взглядываю на часы — 9:00. С нехотя натянутым движением поднимаюсь с кровати, чувствую, как пряди волос падают на лицо. Холодные. Пустые. Умываюсь. Смотрю в зеркало. Там — я. Та же. Но будто не я. В глазах пустота, которую не может затопить ни вода, ни свет. Я берусь за уборку — автоматически, пытаясь заглушить мысли. Под музыку, под шум тряпки, под скрип половиц. Пытаюсь забыть её пальцы в моих волосах. Пытаюсь забыть её голос, когда она называла меня… Дзынь. Телефон дрожит на краю стола. Я вытираю руки и беру его. Сообщение от неё. От Вьерра. От моей Аделины. "Доброе утро, мой маленький, глупый клоун." Моё сердце… Оно стучит так резко, что я прижимаю к груди ладонь. Как будто одно это сообщение уже вернуло меня к жизни. Пальцы сами набирают: "Доброе, профессор." Всего минута — и ещё одно: "Не хочешь прогуляться по парку?" Я застываю. Парк. С ней. Наедине. Без школьных стен, без оценок, без ролей. Моя мечта. Простая, как белый хлеб. Прекрасная, как утреннее солнце на её волосах. Моя мечта — и, как назло, невозможная. Я вспоминаю о родителях. О младших, которых нужно обнять, накормить, выслушать. О том, что я должна быть «нормальной». Дочерью. Сестрой. С глухим вздохом пишу: "Извините, профессор, но не получится. Ко мне должны скоро родители приехать и мне нужно их встретить." Несколько долгих минут. Каждая — как игла в грудную клетку. И вдруг: "Какая жалость. Но я ведь могу навестить своего глупого клоуна и её родителей?" Я буквально роняю телефон на стол. Щёки мгновенно вспыхивают. Я прикрываю лицо ладонями. Дышу. Пытаюсь не закричать от восторга. Она… Она хочет встретиться с моими родителями? "Можете. Адрес вам скинуть?" Ответ приходит почти сразу: "Не нужно. Я знаю его. Буду через минут 30." Я замираю. Тридцать минут. Тридцать маленьких пульсирующих минут. До встречи, от которой у меня перехватывает дыхание. До вторжения её в мой личный, домашний, неидеальный мир. Я кладу телефон. А сердце всё ещё дрожит, будто танцует. Для неё.

***

Прошло минут двадцать, когда я услышала стук в дверь. Подскочила сразу — улыбка вспыхнула сама собой, будто кто-то зажёг внутри маленький фонарь. Я отворяю, и на пороге — моя семья. Родители, и двое младших — Микита и Грейс. Сердце на секунду защемило от тепла. Микита вбегает первым, сияя от радости. Он почти моего роста, всего на пару сантиметров ниже — 165, хотя ему всего двенадцать. Мой брат с копной густых, чёрных как смоль волос. У него ясные голубые глаза, наивные и добрые, чуть щурящиеся, когда он улыбается. Лёгкие ямочки на щеках. Щёки округлые — он немного пухленький, но это делает его ещё более тёплым и домашним. Такой же клоун, как я. Такой же нелепый и настоящий. На нём голубая футболка с принтом, будто небо вылилось ему на грудь, и тёмные шорты, из которых выглядывают коленки с лёгкими ссадинами — видимо, снова гонял с ребятами на велике. А вот за ним входит Грейс — такая аккуратная, светлая. Она идёт степенно, почти по-королевски, придерживая руками край лёгкого голубого платья. Оно развевается, будто облако зацепилось за её узкие плечи. Грейси — изящная и тонкая, с длинными светлыми волосами, которые ложатся мягкими волнами на плечи. Кожа — будто фарфор. Белоснежная, почти прозрачная, как у мамы. Глаза тоже мамины — холодное, глубокое голубое озеро, в котором редко видна буря. В девять лет она уже держится с достоинством, и в её взгляде порой читается строгость. Но только не со мной. Со мной она нежная. Родная. Её ладошка чуть скользит по моей, прежде чем она прячет руки за спину. — Приветик, — говорю я с широкой улыбкой, отступая в сторону и приоткрывая дверь шире. Они заходят в комнату, неся с собой запах домашнего крема, конфет и солнечных объятий. — Тебе одной не скучно тут? — спрашивает Микита, оглядываясь. В его голосе — привычная искренность. — Я тут почти не живу, — усмехаюсь, почесывая затылок. — Только ночую. Универ, репетиции, выступления... — Ты уже выступаешь? — удивлённо и с гордостью спрашивает мама, оторвавшись от осмотра интерьера. — Сложно управлять куклой? — интересуется Микита, широко раскрыв глаза. Он всё время интересуется моей работой — у него в голове это выглядит как нечто волшебное. Я отвожу взгляд, тихо отвечаю: — Я выступаю... но в роли живой куклы. Словно что-то внутри щёлкает. Воздух в комнате меняется. — Живой куклы? — переспрашивает Грейс. У неё морщится лобик, но в глазах — не осуждение, а любопытство. Я просто киваю, не в силах объяснить это словами. В груди словно клубок. И вдруг — звонок в дверь. Резкий, как вспышка. Я вскидываю голову и мгновенно — улыбаюсь. Сердце чуть подпрыгивает, как резиновый мячик. Я подбегаю к двери и распахиваю её. На пороге — Аделина. Она стоит, будто вышла из другого мира. Волосы — распущенные, гладкие, как шёлк, струятся по плечам. Красное платье облегает её фигуру, подчёркивая изгибы. Оно блестит на свету, как вино в хрустале. Губы накрашены, на щеках — лёгкий румянец. Она смотрит на меня чуть снисходительно, чуть хищно — и всё же с теплом. Я ощущаю, как краснею. Горячо. Смущённо. Слишком сильно. Аделина ухмыляется, заметив это. — Впустишь? — спрашивает она, слегка склонив голову на бок. Я только молча киваю и отступаю в сторону. Комната замирает. Она входит в нашу квартиру грациозно, будто плывёт, а не шагает. Высокие каблуки не мешают ей двигаться мягко, плавно — как у актрисы на сцене, знающей каждую свою реплику. На её губах играет очаровательная улыбка, но глаза... Глаза оценивающе скользят по комнате, и, наконец, останавливаются на моих родителях. — О, вы, должно быть, родители Леи, — говорит она с обаянием, от которого люди обычно сразу теряют бдительность. Мама прищуривается. Она никогда не теряет бдительность. — Да… а вы… — немного натянуто произносит она, как будто пытается понять, с кем имеет дело. — Профессор Аделина Вьерра, — ровно и вежливо говорит та. — Преподаю сценический замысел и драматургию. А также являюсь личным наставником вашей дочери. — Она мягко, но уверенно обнимает меня за плечи. И от этого прикосновения я чувствую, будто мои кости плавятся. Щёки горят так, что, кажется, я сейчас воспламенюсь. Перезрелый помидор? Да нет — томатное пюре. Микита сдерживает смех, прикрыв рот ладонью. Я сверлю его взглядом, но это только подливает масла в огонь. — Личный преподаватель? — переспросила мама, и в её голосе звякнула сталь. — Именно, — кивает Аделина. — Помогаю малышке Лее раскрыть её необычайный талант в кукольном театре. — Она всё так же улыбается, но на этот раз её улыбка — как у хищника, который только что заметил слабину в добыче. — Не называйте нашу дочь «малышкой», — резко говорит отец, его голос глухо вибрирует от внутреннего раздражения. Аделина просто кивает, будто дождалась этой реакции. Я, чувствуя, что могу задохнуться в этой обстановке, вдруг выпаливаю: — Д-давайте я… э… чай сделаю! — и почти убегаю на кухню, спасаясь в делах. Пальцы дрожат, когда я насыпаю чай в заварник. Из гостиной доносится приглушённый разговор, интонации мягкие, но чувствуется — началась игра. Они оценивают друг друга. Родители — Аделину. Аделина — их. А я — просто пешка между ними. Или... кукла. На кухню тихо заходят Микита и Грейс. Они не шумят. Лишь обмениваются взглядами, сдерживая свои детские усмешки. — Ты рядом с ней выглядишь влюблённой, — с мягкой, но совершенно не детской улыбкой говорит Микита, присаживаясь за стол. Я чуть не роняю чайник. — Не говори чушь, — фыркаю я, стараясь выглядеть спокойной, хотя внутри ураган, бьющийся о рёбра. — Это не чушь, — настаивает он, и в его голосе слышится не насмешка, а знание. Будто он видит больше, чем я хочу показать. Я молча ставлю перед ними чашки, достаю конфеты, печенье, всё, что было в кухонном ящике. Руки заняты, и это помогает — хоть немного — справиться с нарастающим комом в горле. Грейс смотрит на меня своими широко распахнутыми глазами. Чуть наклоняет голову, будто задаёт вопрос всей своей маленькой хрупкой фигурой: — А что значит… «живая кукла»? На секунду я замираю. Потом медленно опускаюсь на стул и смотрю на свою чашку, как будто там могу найти ответ. А потом поднимаю взгляд — и всё же говорю: — Я… я играю глупого клоуна. — Мой голос звучит тише обычного, почти шёпотом. — У меня есть нити… специальные нити, которые соединяют меня с профессором Вьерра. Она — кукловод. А я… марионетка. Я училась двигаться, как будто мной кто-то управляет. Говорить, как будто мои мысли не мои. И… это пугает. Или восхищает. Люди смотрят — и не понимают, живое ли перед ними существо, или ожившая маска. На секунду наступает тишина. Только чай стекает в чашки тонкими каплями. Микита и Грейс смотрят на меня иначе. Даже не как на старшую сестру, а как на нечто чужое, странное, почти волшебное. — Звучит… — тихо говорит Грейс, — как будто ты не совсем ты. Я улыбаюсь. Но в этой улыбке нет радости. — Иногда, когда я на сцене… меня действительно нет. Я опускаю голову на стол, прячу лицо в локтях. Мне хочется исчезнуть, слиться с деревом, провалиться сквозь пол. Всё слишком громко внутри меня — даже собственные мысли гремят как барабаны. И вдруг — едва слышное, но до жути узнаваемое: — Приуныла, мой маленький, глупый клоун? — хищно тянет голос Аделины, и он, как игла, протыкает мой покой. Я вскидываю голову. Она стоит в дверном проёме кухни, опершись на косяк — как всегда, с этим ленивым превосходством в осанке. Улыбка на её губах больше похожа на оскал. Грейс резко поворачивается в её сторону, глаза холодные, как лёд. А Микита... он не вмешивается. Он просто изучает Аделину взглядом, словно за ней прячется что-то, что он пытается понять. — Не хочешь показать представление? — её голос мягок, но в этой мягкости сквозит нечто настойчивое, почти жестокое. — У меня нитей нет... — выдыхаю я, едва слышно. — А у меня есть, — говорит она, подходя ближе. — Специально для тебя взяла. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Я не знаю, зачем я киваю. Просто что-то во мне поддаётся её голосу. Я встаю. Ноги будто ватные. — Где твоя комната? — спрашивает она шёпотом, и этот шёпот почему-то звучит интимнее любого прикосновения. Словно во сне, я веду её по коридору. Сердце стучит где-то в горле. Веду свою... возлюбленную в свою комнату? Открываю дверь. Быстро, чуть торопливо подбегаю к кровати и срываю с тумбочки её фотографию, прячу её в ящик. Вроде она не заметила. Или делает вид, что не заметила. Это почему-то пугает сильнее. — Иди сюда, — её голос теперь низкий, почти ласковый. Я подхожу. Медленно. Ноги словно в сиропе. Её пальцы начинают обвязывать мою талию — шелест нитей, лёгкий холод материала... Но в её прикосновениях нет мягкости. В них — нечто более глубокое, хищное, властное. Она обвивает меня, как паук свою жертву. И всё же я не отступаю. Я стою. Она резко подтягивает меня ближе. Я вздрагиваю. Мы настолько близко, что я чувствую, как её горячее дыхание касается моей кожи. Словно она не просто дышит — словно прожигает меня. — Знаешь... — шепчет она, пальцем легко касаясь моего подбородка, — ты особенно милая, когда так яростно пытаешься спрятать свою влюблённость. Я не успеваю ничего сказать. Не успеваю даже сморгнуть. Её губы уже почти касаются моих. Сантиметр, может меньше. Всё внутри меня кричит. Или поёт. Или умирает — я не понимаю. Её пальцы мягко, но уверенно приподнимают мой подбородок, и тогда она целует меня. Мир вокруг замирает. Я словно падаю вглубь себя. Всё плывёт. Щёки горят, дыхание сбивается, в висках стучит кровь. Я знаю, что покраснела, до самого корня волос. Но не могу отступить. Не могу дышать. Не могу не чувствовать. Её губы властны — я ощущаю это сразу, как только они прижимаются к моим. Я послушно приоткрываю рот, и её язык входит внутрь, горячий, настойчивый, как команда, от которой мне не хочется уклоняться. Всё моё тело будто растворяется в этом поцелуе — в его глубине, в жаре, в притягательной угрозе. Но она резко отстраняется. На её губах играет хищная, чуть насмешливая улыбка. Такая, от которой у меня внутри всё сжимается, а сердце стучит слабо, как у марионетки, брошенной на пол. Она продолжает обвязывать меня нитями — тонкими, почти невесомыми, но я чувствую каждую, будто она сращивается с кожей. Нити ложатся на запястья, вокруг живота, скользят вдоль ключиц и всё ближе к горлу. Я, не удержавшись, немного поникаю. Она замечает это. — Ну-ну, не расстраивайся, мой маленький клоун, — шепчет она, обвязывая нить у самого горла. Голос её тёплый, почти заботливый, но в нём — что-то большее. Что-то, от чего по спине пробегает ток. — Твои родители скоро уедут… И я устрою тебе шоу. Такое, после которого ты точно не сможешь ни думать, ни говорить. Только дышать… если захочу. Её пальцы на мгновение задерживаются у моего подбородка. Она мягко целует меня в щёку — почти невинно, почти играючи, но этот поцелуй будто припечатывает к моей коже клеймо. Я вся дрожу изнутри, пока мы идём в гостиную. Мама и папа ахают, когда видят нити. Особенно ту, что туго облегает мою шею, как тончайший бархатный ошейник. Их лица — смесь изумления, лёгкого ужаса и непонимания. А я стою рядом с ней — в нитях, в её взгляде, в её власти. И чувствую себя живой. Наконец-то живой. — Обязательно ли эта нить на шее?.. А если она… задохнётся? — голос отца звучит неровно, тревожно, будто дрожит от самой мысли. — Мои движения мягкие. Не резкие, не опасные, — спокойно отвечает Аделина. Голос её — тихий, обволакивающий, как шелест страниц или прикосновение пальцев к бархату. Из кухни выходят Грейс и Микита. Их шаги затихают на пороге. Они смотрят на меня — как будто я вдруг стала чем-то другим. Чужим. Или слишком настоящим. Я иду к шкафу, будто в полусне, словно под музыку, которую слышу одна. Открываю дверцу и достаю первую свою маску. Ту, с которой всё началось. Белая, с лёгкой улыбкой. Румяные щёки, нос, чуть смазанные рисунки под глазами, напоминающие слёзы или звёзды. Я провожу пальцами по её поверхности. Она пахнет воспоминаниями. Я надеваю маску. Мир меняется. Подхожу к Аделине. Она берёт в руки нити — нежно, как будто касается живого. А я… я отпускаю себя. Просто расслабляю тело. Становлюсь лёгкой, пустой, гибкой. Моей оболочке больше не нужно сопротивляться. И вот — первое движение. Руки поднимаются, будто не мои. Затем ноги. Я двигаюсь — плавно, с отдачей, с точностью. Кружусь. Танцую. Больше не Лея. Просто марионетка в руках своего кукловода. Тела не существует. Есть только её воля. Её ритм. Я парю, изгибаюсь, замираю, поворачиваюсь — грациозно, послушно. В этом есть странная свобода: не быть собой. Глаза отца расширены. Мама прикрывает рот рукой. Младшие заворожены. Они все молчат — тишина будто упала в комнату с потолка. Аделина отпускает нити — легко, почти незаметно. Я кланяюсь. Машинально. Это движение вросло в позвоночник. Оно привычнее дыхания. Снимаю маску. Улыбаюсь. Но не знаю… это ли моя улыбка? Или та, что я натренировала? — Умница, — говорит Аделина. Её голос — похвала и приказ одновременно. Я киваю. Молча. И начинаю снимать нити — аккуратно, будто разбираю что-то священное. — Это было… невероятно, — произносит папа. Он будто не верит, что это была я. — Лея… она и правда была похожа на… марионетку. — Я же говорила, — улыбается Аделина. — У неё — талант.