Глупый клоун

Дом Аделины оказывается куда просторнее, чем я ожидала. Высокие потолки, мягкий тёплый свет от дорогих ламп, тёмное дерево мебели, аккуратные линии – всё вокруг будто шепчет о роскоши, сдержанной, но несомненной. Здесь чувствуется вкус и воспитание. И… деньги. Я машинально оглядываюсь, забывая даже дышать. Теперь у меня нет ни малейших сомнений – Аделина пришла из семьи, где подобная обстановка была нормой, а не редкостью. Громкий, сбивчивый чих разрезает моё молчание, возвращая меня в реальность. Аделина утирает нос тыльной стороной ладони, раздражённо хмурится. Она выглядит уставшей, растрёпанной, совсем не той неприступной, идеальной профессором, которую я привыкла видеть в университете. – Чего вы там стоите, словно куклы? – бурчит она, приподняв бровь. Голос звучит хрипло, но в нём нет настоящей злости. Скорее – попытка удержать привычную маску. – Сами ведь сказали, что хотите помочь. Она снова чихает. Бедняжка. Сердце болезненно сжимается – ей действительно плохо. Я делаю шаг к ней. Элизабет остаётся стоять у двери – напряжённая, почти застывшая. Такое чувство, будто она боится пересечь невидимую черту и лишний раз потревожить территорию Аделины. В её глазах – напряжённое ожидание, будто она готова развернуться и уйти, если Аделина снова её оттолкнёт. Мне хочется взять её за руку, но сейчас… сейчас всё внимание к Аделине. – Профессор, вам нужно измерить температуру, – мягко произношу я, стараясь говорить как можно спокойнее. – И без тебя знаю, Лея, – бурчит она, но голос звучит слабее, чем обычно. И, Боже… как же нелепо мило она выглядит, когда сердится, слегка пошатываясь от слабости. Лицо красное, глаза блестят от жара, волосы растрёпаны… И всё равно она держится, будто не болеет, а просто… устала. Мне хочется улыбнуться, но я сдерживаюсь. Она тяжело вздыхает, будто ей надоело спорить даже самой с собой. – Проходите уже… – ворчит она, отводя взгляд. – Только не раздражайте меня по пустякам. В этот момент я вижу: под её грубостью – страх. Страх быть слабой. Страх, что кто-то увидит, как она настоящая – без идеальности, без контроля, без маски. И от этого хочется заботиться о ней ещё сильнее. Я иду за Аделиной, чувствуя, как её лёгкие шаги едва слышно скользят по полу, и лишь спустя пару шагов позволяю себе обернуться к Лиззи. – Элизабет? – тихо зову я её, словно боюсь нарушить хрупкое равновесие момента. Она стоит в проёме, мягко прикасаясь ладонью к дверному косяку. Её улыбка – спокойная, почти заботливая – будто разрезает воздух. – Я на кухню схожу. Посмотрю, что можно дать ей поесть, – произносит Элизабет, нежно, тёпло… и всё равно что-то в её голосе цепляет, скрытое, неуловимое. Я киваю, не позволяя себе задумываться, почему внезапно ощутила холод вдоль позвоночника. Поворачиваюсь к Аделине – она стоит чуть поодаль, обхватив себя руками, будто пытается удержать внутри то, что разрывает её изнутри. Мы идём в гостиную, и я почти физически чувствую, как тяжелеет воздух. Здесь слишком тихо. Слишком пусто. И слишком аккуратно. Гостиная огромная – тени цепляются за углы, а солнечный свет из высоких окон кажется бледным, неуверенным. На кофейном столике, возле большого чёрного дивана, аккуратно разложены лекарства и лежит термометр. Всё сложено так методично, так точно, будто кто-то заранее подготовил этот уголок для болезни… или слабости. Аделина останавливается у дивана, делает медленный вдох, но он выходит дрожащим. Её плечи опускаются, и я замечаю, как она мельком поглядывает на таблетки – будто это не помощь, а напоминание о том, как плохо ей было. Или о том, кто был рядом, когда ей было плохо. Затем Аделина, словно щёлкнув внутренним выключателем, медленно поднимает голову. В её глазах ещё дрожит след слабости, но она торопливо стирает его, будто стыдится, что кто-то смог увидеть её уязвимость. На лице появляется привычная маска хладнокровия – холодная, почти безжизненная, словно фарфоровая. Она делает короткий вдох, медленный выдох, и только после этого уверенно садится на диван. Тонкие пальцы дрожат едва заметно, когда она берёт термометр. Она сжимает его чуть сильнее, чем нужно, будто пытается удержать контроль хотя бы над этим маленьким предметом. Вставляет его под мышку, опускает взгляд, упрямо не позволяя себе встретиться с моими глазами. Я осторожно присаживаюсь рядом, чувствуя, как воздух между нами становится густым, напряжённым. – Профессор… вы вчера выглядели более здоровой, – тихо произношу я, стараясь не задеть её гордость. Аделина слегка косится на меня, губы импульсивно дёргаются, будто она собирается сорваться, но в последний момент сдерживается. Она хмурится, тень раздражения пробегает по её лицу. – Я вчера и была здорова. Постояла с этим чёртовым директором театра и… как видишь, – глухо произносит она, уткнувшись взглядом в свои худые колени. Слова звучат раздражённо, но под ними легко различить усталость. Настоящую, глубокую. Мне кажется, что она немного злится на себя за слабость, но прикрывает её раздражением на других. – У вас слабый иммунитет? – спрашиваю я осторожно, чувствуя, что ступаю по тонкому льду. Аделина резко вскидывает голову, будто вопрос задел её сильнее, чем должен был. – С чего бы? – бурчит она, морщась так, будто сама мысль об этом унизительна. – Я последний раз болела… чёрт знает сколько лет. Затем в комнату возвращается Элизабет. Её шаги резче обычного, движения выдают скрытое раздражение – кажется, я впервые вижу Лиззи такой. В её взгляде нет привычной мягкости, только сдержанное недовольство. – Ты вообще чем питаешься? – с английским акцентом произносит она, скрестив руки на груди и глядя на Аделину. – В холодильнике мышь повесилась. Аделина медленно поднимает на неё взгляд. В нём вспыхивает холодное раздражение, но сил на ответ явно не хватает. Она лишь фыркает и снова опускает голову, утыкаясь лбом в согнутые колени, будто стараясь спрятаться от разговора, от слабости, от чужой заботы. – Детский сад, – тихо, но жёстко бросает Лиззи, отворачиваясь. Мне становится неловко и тревожно одновременно. Я встаю с дивана и подхожу к Элизабет, стараясь говорить как можно мягче, будто сглаживая острые углы между ними. – Может… я сварю куриный бульон? – с робкой улыбкой предлагаю я. Элизабет смотрит на меня, и раздражение в её взгляде постепенно тает, уступая месту усталой заботе. – Я сама сварю, – спокойно отвечает она. – А ты посиди с ней. В таком состоянии она может натворить что угодно, даже не заметив. Она на секунду задумывается и добавляет: – Я съезжу в магазин за продуктами. Лиззи разворачивается, собираясь уйти, и в этот момент я инстинктивно хватаю её за руку. Пальцы дрожат. – И… прости за вечер… – почти шёпотом говорю я, не поднимая глаз. Элизабет мягко улыбается. В этой улыбке нет ни капли упрёка – только понимание. – В кино можно сходить и в следующий раз, – говорит она и ласково гладит меня по голове. – А вот позаботиться о больной Аделине… такой возможности у тебя, скорее всего, больше не будет. Она тихо смеётся, тепло и негромко, словно стараясь разрядить напряжение, а затем выходит, оставляя нас с Аделиной наедине. В комнате становится непривычно тихо. И в этой тишине особенно ясно чувствуется чужая уязвимость – та, которую Аделина так отчаянно пытается скрыть.

***

Мы сидели в тишине уже минут пятнадцать. Она не была тяжёлой или неловкой – скорее хрупкой, будто любое лишнее слово могло её спугнуть. Аделина сидела, подтянув колени к груди, укрывшись пледом, и в этот момент совсем не напоминала строгого профессора, которого боялся весь поток. Сейчас она была похожа на больного ребёнка – упрямого, хмурого, но удивительно трогательного. Иногда она тихо сопела, иногда морщилась, словно ей было холодно даже в тёплой комнате. Я ловила себя на том, что смотрю на неё слишком долго. На растрёпанные волосы, на бледное лицо, на то, как она время от времени шмыгает носом, явно злясь на собственную слабость. – Я хочу после окончания учёбы в университете попробовать поступить на актёрский, – тихо произношу я, почти шёпотом, словно признаюсь в чём-то запретном. Аделина медленно поднимает голову. В её взгляде нет привычной строгости – только усталость и искреннее удивление. Она смотрит на меня внимательно, будто впервые видит не студентку, а живого человека со своими мечтами. – Актёрский? – хрипло переспрашивает она. – Почему сразу не поступила на актёра? Я пожимаю плечами, опуская взгляд. – Не знаю… Наверное, побоялась. Решила, что это не для меня. Что нужно что-то «нормальное». Аделина фыркает, но без злости. Скорее устало. – Элизабет всякой ерунды тебе наговорила? – спрашивает она, прищурившись. – С чего бы? – тихо отвечаю я. – Она просто сказала, что из меня бы вышел хороший актёр. Аделина несколько секунд молчит. Потом её плечи чуть расслабляются, а голос становится неожиданно мягким, почти тёплым. – В этом она права. Эти слова звучат негромко, но внутри меня что-то сжимается и тут же расправляется, словно мне разрешили верить в себя. Я поднимаю на неё взгляд и встречаюсь с её глазами – в них больше нет насмешки или холодной оценки. Только спокойное, редкое для неё одобрение. А затем Аделина снова опускает голову и прячет лицо в согнутых коленях, словно пытаясь укрыться от собственных мыслей. Её плечи чуть заметно вздрагивают – не то от слабости, не то от подавленных эмоций. – Я тоже когда-то хотела поступить в актёрский, – хрипло говорит она, почти не поднимая головы. В её голосе нет ни гордости, ни злости. Только усталость и что-то очень хрупкое, спрятанное глубоко внутри. – Почему не поступили? – тихо спрашиваю я, боясь спугнуть этот редкий момент откровенности. Аделина на мгновение замирает. Затем слегка пожимает плечами, будто отмахиваясь от давнего воспоминания. – Решила, что оно мне не нужно, – отвечает она спокойно, слишком спокойно. Но именно в этой спокойности я слышу фальшь. Нотку неверия в себя. Словно она годами повторяла эту фразу, убеждая не других, а саму себя. Словно когда-то ей пришлось отказаться от мечты, а теперь она делает вид, что её никогда и не было. Я смотрю на неё с тихой грустью. Тишину нарушает звук открывающейся входной двери. В дом возвращается Лиззи. Шуршание пакетов, лёгкие шаги, привычная суета. Аделина медленно поднимает голову, словно надевает обратно свою привычную маску. Затем переводит взгляд на часы. – Уже почти семь вечера. Тебе, между прочим, завтра в университет, – говорит она, глядя на меня чуть строже, чем нужно. Но в этой строгости нет резкости. Скорее – забота, спрятанная за привычным тоном. – У меня все задания сделаны, а спать я могу и в одиннадцать ложиться, – спокойно отвечаю я. Я не говорю главного. О том, что не хочу уходить. О том, что рядом с ней мне почему-то спокойно, несмотря на её резкость и колючесть. Моя влюблённость никуда не делась – она тихо живёт во мне, согревая изнутри, даже если я делаю вид, что всё под контролем. Через несколько минут в гостиную заходит Лиззи. От неё тянет прохладным воздухом улицы и чем-то домашним – пакетами, продуктами, будущим ужином. Она окидывает нас быстрым взглядом, задерживается на Аделине, а затем переводит глаза на меня. – Лея, может, я отвезу тебя домой? – мягко говорит она. – Курица сейчас будет вариться часа два, а то и три. А тебе завтра ещё в университет. Я сжимаю пальцы на коленях и на секунду опускаю взгляд, словно собираясь с духом, а потом поднимаю глаза и смотрю прямо на Лиззи. – Я хочу ещё побыть с профессором Вьеррой, – говорю я тихо, но уверенно. Аделина фыркает и слегка выпрямляется на диване, словно её задели за живое. – А потом на парах засыпать будешь, – строго произносит она. – Мне потом ещё будут говорить, что моя ученица спит на занятиях. Я поворачиваюсь к ней и, сама не замечая, как это происходит, смотрю слишком долго, слишком внимательно. В её лице всё ещё есть усталость, бледность, следы болезни, но под этим – привычная собранность и забота, которую она упорно прячет за резкостью. – Я не буду засыпать, – упрямо отвечаю я. – Честно. Аделина какое-то мгновение молчит, словно раздумывает, стоит ли спорить дальше. Потом она неожиданно пододвигается ко мне ближе по дивану. Я чувствую это движение всем телом. Лёгкое, почти неуловимое касание – и она мягко подталкивает меня плечом. – Давай-давай, езжай домой, – усмехаясь, говорит она. – Не хватало ещё, чтобы ты из-за меня режим себе сбила. В этой усмешке нет строгости. В ней что-то тёплое, почти ласковое, и от этого у меня внутри что-то сжимается. Я невольно улыбаюсь, вставая с дивана. Сердце тянет остаться, сесть обратно рядом, никуда не ехать, просто быть здесь. Но я понимаю, что она права. – Завтра я всё равно вновь вас навещу, профессор, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Аделина смотрит на меня чуть дольше обычного, будто хочет что-то сказать, но в итоге лишь коротко кивает. Я подхожу к Элизабет, чувствуя, как внутри остаётся тёплое, тихое чувство – словно обещание, что это прощание совсем ненадолго.