Если увижу,обойду стороной…Ведь ты внутри меня стала чужой

— И что мы только что сделали, Ми?.. — негромко, с какой-то глухой, опустошённой усмешкой спросил он в темноту комнаты. Мия не шевельнулась. Она продолжала лежать на его широкой, тяжело вздымающейся груди, вслушиваясь в глухой, постепенно выравнивающийся стук его сердца. Внутри неё не было ни паники, ни привычного чувства вины — только какая-то звенящая, абсолютная пустота и физическое блаженство, от которого руки и ноги казались свинцовыми. Она медленно подняла руку и кончиками пальцев начала лениво, почти невесомо очерчивать контуры старой татуировки на его груди, которую знала наизусть. Её аккуратные ноготки щекотали его кожу, оставляя за собой едва заметные белые дорожки. — Мы? — Мия спокойно, даже как-то отрешённо усмехнулась, не прерывая своего занятия. — В который раз, скорее всего, совершили грандиозную ошибку, Егор.  Она плавно отстранилась от его груди, лишая его своего тепла, и уверенно поднялась с постели. Абсолютно голая, не пытаясь прикрыться или спрятаться в полумраке, Мия встала у самого края кровати. Светлеющее утро за окном уже вовсю заливало комнату мягкими лучами, мягко очерчивая её силуэт. Она подняла руки вверх, открывая линию шеи, и неторопливыми, привычными движениями начала собирать свои длинные волосы в небрежный пучок, чтобы они больше не мешали. Егор молча приподнялся, опираясь спиной на подушки у изголовья, и его взгляд, словно по какому-то магниту, пополз по её телу. Голова ещё гудела от недавнего экстаза, но сейчас, глядя на неё, он отчётливо понимал: спорить бессмысленно. Мия поменялась за эти годы просто колоссально. И дело было не только в её характере, взгляде или манере держаться — она кардинально изменилась внешне. От той наивной девятнадцатилетней девчонки, с которой он когда-то познакомился при максимально глупых, странных обстоятельствах и с которой потом прожил три сумасшедших года, не осталось вообще ничего. Сейчас перед ним стояла совершенно незнакомая женщина. Опасная, манящая, роскошная. Она казалась ему будто абсолютно чужой, но одновременно — до боли, до каждой клеточки его собственной. На ум сама собой приходила цитата, которую он слышал в песне у Клавы: «Знаешь, самое чужое — это бывшее своё». Егор медленно, жадно бегал глазами по её обнажённой фигуре. Её тело стало другим — более оформленным, женственным, с мягкими, но в то же время точёными изгибами, от которых перехватывало дыхание. Округлость бёдер стала выразительнее, линия талии — тоньше, а изящный изгиб позвоночника, когда она высоко держала руки, собирая волосы, приковывал к себе всё его внимание. Первые лучи солнца скользили по её гладкой, золотистой коже, подчёркивая аккуратную грудь, которая так красиво вздымалась при каждом её вдохе, и длинные, точёные ноги. На её теле больше не было той девичьей угловатости, которую он помнил; каждая линия теперь дышала уверенностью и какой-то зрелой, сокрушительной сексуальностью. Он смотрел на неё и понимал, что этот новый, чужой образ манит его в миллиард раз сильнее, чем всё, что было между ними в прошлом. Она опустила руки, закрепив пучок, и бросила мимолётный взгляд на пол. Прямо у её ног валялась футболка Егора. Мия наклонилась, подхватила её и плавным движением накинула на себя. Ткань, сохранившая его тепло и запах парфюма, оказалась ей до неприличия большой, едва прикрывая бёдра. Сразу после этого она подошла к своей куче одежды, присела и выудила из кармана худи пачку сигарет с зажигалкой. Егор всё это время не сводил с неё заворожённого взгляда. Когда она выпрямилась, он негромко, слегка сиплым после сна голосом произнёс: — Ты поменялась, Ми. Очень сильно. Мия даже не повернулась. Она щёлкнула зажигалкой, проверяя огонёк, и спокойно, с лёгкой долей иронии ответила: — Все люди меняются со временем, Егор. И внутри, и внешне. Я не исключение. Оставив пачку на тумбочке и зажав в пальцах одну сигарету, она повернулась и направилась к панорамной стеклянной двери, ведущей на балкон. Она мягко отодвинула створку и вышла на свежий утренний воздух. Мия облакотилась на перила балкона, подставляя лицо тёплым лучам, и просто смотрела на просыпающийся Лос-Анджелес. Город под ней медленно оживал: где-то вдалеке шумели первые машины, а небо окрасилось в невероятный золотисто-розовый градиент. Она чиркнула зажигалкой, прикурила и сделала глубокую затяжку, выпуская изо рта густое облако дыма, которое тут же уносил лёгкий ветерок. Она делала затяжку за затяжкой, и в её голове крутилась только одна мысль. Наверное, в такой ситуации нормальный человек должен был раскаиваться. Нужно было жалеть о случившемся, корить себя за слабость и за то, что они снова переступили черту. Но, как ни странно, жалеть ей не хотелось вообще. Абсолютно. Мия усмехнулась своим мыслям, стряхивая пепел вниз. Пусть это эгоистично, пусть цинично, но хорошего, зубодробительного секса ей действительно давно не хватало. Отношения, которые она пыталась строить эти годы, были какими-то пресными, правильными и скучными. А Егор… Егор, чёрт возьми, со своей этой безумной одержимостью и знанием каждой её клеточки, был, наверное, лучшим вариантом для этого. Без обязательств, без будущего, просто чистый, первобытный кайф, который выжег всё её внутреннее напряжение. Когда до конца сигареты оставалось всего пара последних тяг, Мия услышала за спиной тихий шорох сдвигаемой стеклянной двери. Она даже не обернулась. Егор подошёл и встал прямо позади неё. Он не касался её, между их телами оставалось буквально несколько сантиметров расстояния, но Мия своими лопатками отчётливо чувствовала идущее от него плотное, магнетическое тепло. От него всё ещё пахло их общим сумасшедшим сексом и свежестью отельного геля для душа. Она сделала предпоследнюю затяжку, глядя на ровную линию горизонта, и в этот момент над её ухом раздался его низкий, чуть хриплый голос: — Как давно ты куришь, Ми? Почему начала? В его интонации не было упрёка — скорее глухое, искреннее удивление человека, который помнил её совсем другой, той, что когда-то морщила нос от одного только запаха табачного дыма. Мия сделала последнюю затяжку, глядя на то, как огонёк сигареты медленно добирается до самого фильтра. Вопрос Егора заставил её внутренне сжаться, но внешне она осталась абсолютно спокойной. Она медленно выпустила дым, затушила окурок о специальную пепельницу на перилах и тихо, почти невесомо произнесла: — Я курю только тогда, когда мне плохо, Егор. Она сделала паузу, обхватив себя руками за локти. Футболка Егора слегка колыхнулась от утреннего ветра. — А начала… после того, как услышала одну фразу. Она меня тогда сломала и добила окончательно. Мия намеренно не стала говорить всё с точностью. Она не собиралась раскрывать детали, называть имена или вдаваться в подробности. Ещё тогда, четыре года назад, лежа на кушетке в стерильном, холодном кабинете больницы и слушая сухой голос врача, она пообещала себе, что заберёт эту тайну с собой в могилу. Она слишком хорошо знала Егора. Знала, что за его напускной жёсткостью скрывается то, что может разлететься вдребезги. Если он узнает правду о том, что произошло тогда в больнице, эта новость ранит его с такой же разрушительной, смертельной силой, с какой она четыре года назад уничтожила её саму. Она просто не имела права так с ним поступить. Егор позади неё заметно напрягся. Наэлектризованная тишина Лос-Анджелеса снова повисла между ними, и Мия кожей чувствовала, как в его голове один за другим начинают прокручиваться тяжёлые вопросы. Егор сделал этот последний шаг, полностью уничтожая расстояние между ними. Он подошёл впритык, со спины, и Мия почувствовала, как его грудь прижалась к её лопаткам. Его большие, тёплые ладони медленно скользнули под подол его же футболки, накинутой на её голое тело. Кожа мгновенно отозвалась волной мурашек на это прикосновение. Он поднял руки выше и бережно, но крепко положил обе ладони на её плоский животик, словно пытаясь таким образом удержать её, зафиксировать в моменте и защитить от всего мира. Егор уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах её волос, и в его голосе, когда он заговорил, послышалась неподдельная, глухая боль: — Что произошло, Ми? — тихо, почти умоляюще спросил он, и его ладони на её животе едва заметно сжались. — Что тебя так сломало? Расскажи мне. От этого интимного, защищающего жеста и от того, где именно покоились его руки, у Мии внутри всё перевернулось. Прошлое огромной, ледяной волной за секунду поднялось из глубины, вышибая воздух из лёгких. Ей стоило титанических усилий просто стоять ровно и не выдать себя судорожным вздохом, пока его ладони согревали ту самую зону, которая до сих пор отзывалась в её сердце фантомной, невыносимой болью. Мия заставила себя сделать медленный, глубокий вдох. Каждое прикосновение его горячих ладоней к её животу сейчас ощущалось как раскалённое клеймо. Ей хотелось закричать, сбросить его руки, развернуться и выплеснуть ему в лицо всю ту горькую правду, которую она носила в себе четыре года. Но вместо этого она лишь сильнее сжала пальцы на перилах балкона, до белизны в костяшках. Она слегка повернула голову, смотря на него профилем, и ответила максимально холодным, отрешённым тоном: — Тебя это не касается, Егор. Это было в моей жизни, когда тебя в ней уже не было. Так что оставь это. Она произнесла это твёрдо, но внутри неё в этот момент происходил настоящий ментальный ад. «Тебя это не касается…» — повторила она про себя с горькой, удушающей усмешкой. «Боже, Егор, если бы ты только знал, как сильно это тебя касается. Это касается тебя больше, чем кого бы то ни было в этой чертовой вселенной». В её голове вихрем пронеслись болезненные, обрывочные воспоминания из того, стерильного кабинета: белый халат врача, запах антисептиков, холодный прибор УЗИ и страшные, как приговор, слова, которые до сих пор звенели в ушах по ночам. Это была их общая история, их общая потеря, о которой он даже не догадывался. И то, что сейчас его большие, тёплые ладони лежали именно там, на её животе, причиняло Мие почти физическую, невыносимую боль. Она аккуратно, но настойчиво перехватила его запястья и сняла его руки со своего тела, делая шаг вперёд, ближе к перилам, чтобы разорвать этот удушающий контакт. — Не нужно, — тихо добавила она, глядя куда-то на горизонт. — Прошлое должно оставаться в прошлом. Егор не сдвинулся ни на миллиметр. Напротив, её холодный отпор и то, как настойчиво она убрала его руки, сработали в обратную сторону. В нём проснулось то самое упрямое, интуитивное чутье, которое никогда его не подводило — он кожей почувствовал, что за этим «не касается» скрывается огромная, кровоточащая рана. И эта рана каким-то образом была связана с ним. Поняв, что её так просто не отпустить, Мия развернулась. Она перехватила инициативу прежде, чем он успел её перебить, и облокотилась поясницей о перила балкона, оказавшись лицом к нему. Теперь они стояли друг напротив друга вплотную. Мия была заметно ниже него, её макушка едва доставала ему до подбородка, но она вовсе не выглядела хрупкой малышкой. Её рост, её новая точёная осанка и этот прямой, немигающий взгляд снизу вверх заставляли её казаться равной ему по силе. Футболка Егора слегка сползла с одного её плеча, обнажая ключицу, но в её позе не было и намёка на беззащитность — только глухая, ожесточённая оборона. Егор сделал шаг вперёд, нависая над ней и практически зажимая её между своим телом и металлическими перилами. Он опёрся ладонями о поручни по обе стороны от её бёдер, отрезая любой путь к отступлению. В его потемневших глазах горело опасное, давящее упрямство. — Не касается, значит? — вкрадчиво, с явным нажимом переспросил он, вглядываясь в её лицо, пытаясь поймать хоть одно мимолётное движение ресниц или дрожь губ. — Знаешь, Ми, ты паршиво врёшь. Я слишком хорошо помню, какая ты, когда тебе просто «всё равно». Сейчас тебе не всё равно. Что произошло четыре года назад? Он опустил голову чуть ниже, обжигая её лицо своим дыханием, и добавил тише, но ещё жёстче: — Я не отстану, пока ты мне не скажешь. Ты меня знаешь. Мия упорно молчала, сжав губы в тонкую линию и не отводя взгляда. Видя её глухое сопротивление, Егор резко сбавил напор. Его лицо смягчилось, а в давящем голосе прорезалась какая-то обезоруживающая, тихая искренность. Он убрал одну руку с перил и осторожно, едва касаясь, коснулся пальцами её подбородка, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — Ми… ну мы же с тобой не чужие люди, — тихо, с какой-то затаённой надеждой произнёс он. — У нас ведь было столько всего. Да, было много прекрасных моментов. Были моменты и не очень, мы совершали глупости, ругались, расходились… Но мы же не чужие друг другу. Чёрт возьми, только не после сегодняшнего утра. Он замолчал, всматриваясь в её погрустневшие глаза. Его пальцы мягко погладили её кожу, и этот жест, полный прежней, до боли знакомой нежности, ранил Мию сильнее любой его ярости. Он стоял так близко, по-прежнему держа ладонь на перилах за её спиной, и ждал ответа, который мог бы разрушить всё окончательно. Мия почувствовала, как от его мягкого тона и этого бережного прикосновения к подбородку к горлу подкатил тяжёлый, жгучий комок. Ей безумно хотелось поддаться, уткнуться лбом в его плечо и просто выреветь всё то, что она копила в себе эти долгие четыре года. Но вовремя включившийся цинизм и страх разрушить его отрезвили её. Она медленно, но решительно качнула головой, убирая лицо от его ладони. Взгляд её снова стал сухим и твёрдым, как гранит. — Нет, Егор. Я не скажу, — тихо, но с абсолютной, звенящей финальностью отрезала она. — Даже не проси. Она сделала паузу, глядя на то, как на его лице проступает глухое непонимание, смешанное со злостью. — Да, мы не чужие. Были ими когда-то, а может, остаёмся и сейчас. Но это ничего не меняет. Есть вещи, которые должны оставаться похороненными. То, что случилось тогда — это только моё. Мой ад, моя боль и моя плата за всё. Тебе туда ходу нет. Поверь, так будет лучше для нас обоих. Она положила ладони ему на грудь и слегка подтолкнула, давая понять, чтобы он отошёл и выпустил её из этого плена. — И сегодняшнее утро… — Мия горько усмехнулась, качнув головой. — Оно было прекрасной ошибкой. Но оно не даёт тебе права копаться в моих могилах. Егор отступил на шаг, его руки безвольно опустились вдоль тела, а в потемневших глазах застыло тяжёлое, глухое непонимание. Он, скорее всего, принял её слова за красивую, метафоричную фразу — за драматичный способ защититься и закрыться от него. Но Мия не говорила метафорами. В её словах не было ни капли поэзии или преувеличения. Это была самая настоящая, жестокая, осязаемая правда. Для неё то место в прошлом действительно было самой настоящей, одинокой могилой, в которой она четыре года назад похоронила всё то несбывшееся, что должно было стать их общим будущим. Их ненародившегося ребёнка. Их продолжение, о котором Егор так никогда и не узнает. Внутри у неё всё сковал привычный, леденящий холод. Мия смотрела на Егора, и перед глазами стоял тот серый больничный коридор, где она осталась один на один со своей катастрофой, пока он строил карьеру и выпускал альбом обиженный расставанием. Какая злая, циничная ирония: он стоял здесь, живой, сильный, пахнущий её кожей, и требовал ответов, даже не подозревая, что под словом «могила» скрывается не просто сломанный характер или тяжёлое воспоминание, а реальная трагедия, которая навсегда разделила её жизнь на «до» и «после». Она понимала, что если скажет сейчас — это разрушит его. Он сойдёт с ума от чувства вины, от бессилия перед тем, что уже невозможно исправить, от осознания, что в самый страшный момент её жизни его не было рядом. Она не хотела этой разрухи. Не хотела видеть, как сломается этот сильный мужчина. Ей хватало и того, что эта ноша изо дня в день медленно, но верно добивала её саму. Мия резко развернулась, оставив Егора на балконе в окружении его тяжёлых мыслей, и быстро зашла обратно в номер. Стеклянная дверь за ней мягко закрылась, отсекая утренние звуки просыпающегося города. Оказавшись в комнате, она лихорадочно, с какой-то панической скоростью начала собирать свои вещи. Скинув его огромную футболку, она быстро натянула своё бельё. Мия металась по полумраку номера, поднимая разбросанную одежду, потому что физически ощущала, как прошлое, ожившее после его расспросов, буквально хватает её за горло. Воспоминания начали душить с такой силой, что в груди стало невыносимо тесно, а к глазам подкатили горячие, жгучие слёзы. Ещё секунда — и они хлестнут из глаз, выдавая её с потрохами, чего она никак не могла себе позволить. Егор вошёл в комнату следом. Он остановился у двери на балкон, молча наблюдая за её лихорадочными сборами. Он знал Мию слишком долго. Знал настолько хорошо, как, кажется, не знал самого себя. Ему не нужны были слова — он с пугающей чёткостью чувствовал, как в одно мгновение вдребезги разлетелось и поменялось её настроение. От той расслабленной, уверенной в себе секси-кошечки, которая ещё полчаса назад до безумия кайфовала от своей власти над ним в постели, не осталось и следа. Сейчас перед ним была загнанная в угол, раненая девчонка, которая отчаянно пыталась сбежать от собственного эха. Её плечи едва заметно вздрагивали, а пальцы, застёгивавшие замок на сумке, мелко дрожали. Егор сделал шаг вперёд, его лицо потемнело от глухой тревоги. Он видел, что она ломается прямо у него на глазах, и эта её внезапная уязвимость пугала его сильнее, чем любая её холодность. Егор сделал ещё один шаг, но не стал перерезать ей путь к выходу. Вместо этого он устало опустился на край кровати прямо перед ней,и смотрел как она мечется перед ним в одном нижнем кружевном. Он сидел, широко расставив колени, и молча наблюдал за её хаотичными, паническими движениями. Его мощное тело в полумраке комнаты казалось застывшей каменной статуей, но внутри у него всё кипело от бессилия и глухой тревоги. Когда Мия в очередной раз потянулась за какой-то вещью, проходя мимо него, Егор действовал молниеносно. Он выбросил руку вперёд, перехватил её тонкое запястье и уверенным, но аккуратным движением потянул на себя. Мия даже ахнуть не успела, как потеряла равновесие и послушно влетела в его объятия. Егор обхватил её за талию, приподнял и посадил к себе на колени лицом к себе, намертво фиксируя её бёдра своими руками. Она оказалась зажата в этом кольце без единого шанса на побег. Их лица снова были в нескольких сантиметрах друг от друга. Мия тяжело, прерывисто дышала, её глаза блестели от сдерживаемых слёз, а пальцы судорожно упёрлись в его жёсткие плечи. Егор смотрел на неё снизу вверх — преданно, тяжело и с такой щемящей нежностью, от которой у неё окончательно земля уходила из-под ног. Он держал её так, словно она была самым хрупким и ценным, что у него осталось, и уходить ей теперь точно было некуда. Егор крепче сжал ладони на её талии, чувствуя, как её тело напряжено, словно натянутая струна. Он подался чуть вперёд, утыкаясь своим лбом в её лоб, и заговорил — тихо, хрипло, выплескивая всё то, что годами копилось у него на душе. — Пожалуйста, Ми… просто перестань бежать. Хотя бы на минуту, — его голос едва заметно дрогнул. — Ты думаешь, что ты одна в этом аду? Думаешь, я ничего не чувствую? Да я эти четыре года жил как в тумане. Карьера, треки, концерты, толпы людей вокруг — всё это чёртова бутафория, Ми. Пустышка. Я засыпал и просыпался с одной только мыслью: где мы свернули не туда? Он перехватил её дрожащую руку, силой прижал её ладонь к своей груди, прямо туда, где бешено, как сумасшедшее, стучало его сердце. — Почувствуй это. Оно бьётся так только рядом с тобой. Тогда, четыре года назад, мы оба наделали кучу глупостей, наговорили друг другу дерьма, по гордости разошлись… Но я никогда, слышишь, никогда не переставал тебя любить. И если сейчас тебе плохо, если тебя что-то грызёт изнутри — не закрывайся от меня. Доверься мне. Снова. Как раньше. Вывали на меня всю свою злость, свою боль, закричи, ударь меня, если это нужно… Только не молчи. Мы можем пройти через любой кошмар, но только вместе. Не уходи от меня снова в эту глухую стену. Егор смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, всегда таких уверенных и жёстких, сейчас была неприкрытая, оголённая мольба. Он полностью открылся перед ней, беззащитный в своей любви и чувстве вины, готовый принять любой её удар, лишь бы она перестала нести свою тайну в одиночку. Мия смотрела на него сквозь пелену слёз, которые больше невозможно было сдерживать. Первая горячая капля сорвалась с её ресниц и упала прямо на его щеку. Её защита трещала по швам от его слов, и удерживать правду становилось невыносимо. Его слова окончательно сорвали последнюю плотину, которую она так упорно строила все эти годы. Мию начало крупно трясти, словно от сильного озноба. Отрешённость и холодность испарились в секунду — слёзы, которые она так отчаянно сдерживала, хлынули из глаз градом, обжигая щёки. Она больше не пыталась вырваться, не пыталась казаться сильной или чужой. С тихим, задушенным всхлипом Мия просто рухнула вперёд, крепко, до боли обвивая руками его шею, и спрятала лицо в изгибе его плеча. Она плакала навзрыд, отчаянно и очень долго. Это были слёзы не просто минутной слабости — вместе с ними наружу выходила вся та многолетняя, выжигающая изнутри боль, которую она носила в себе в абсолютном одиночестве. Она плакала молча, не произнося ни слова, лишь содрогаясь всем телом от беззвучных рыданий, которые душили её изнутри. Четыре года запертого в подсознании ада сейчас выплакивались на его плече. Егор не задавал больше вопросов. Он всё понял без слов. Он просто крепко прижал её к себе, баюкая на своих коленях, словно самое дорогое и израненное существо в мире. Его большие, тёплые ладони медленно и успокаивающе скользили по её спине — он бережно гладил её по выступающим позвонкам, спускался к пояснице, прижимал ближе, пытаясь своим теплом унять эту невыносимую дрожь. Он сидел неподвижно, уткнувшись носом в её пучок растрёпанных волос, тихо шептал какие-то бессмысленные, но такие нужные успокаивающие слова и просто позволял ей выплакать всё до последней капли. В этот момент в комнате не было прошлого или будущего, не было гордости и обид — был только он, готовый держать её всю жизнь, и она, впервые за четыре года позволившая себе быть слабой в его руках. Мия постепенно начала затихать. Всхлипы стали реже, а дрожь в теле понемногу сменялась тяжёлой, изнуряющей усталостью. Она так и сидела на его коленях, уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как его плечо намокло от её слёз. Напряжение, которое годами выжигало её изнутри, наконец-то отпустило, оставив после себя лишь звенящую, опустошающую тишину. Егор продолжал медленно гладить её по спине, боясь нарушить этот хрупкий момент. Он понимал, что сейчас она уязвима как никогда, и любое неосторожное слово может снова заставить её закрыться в своей раковине. Спустя какое-то время Мия глубоко вздохнула и медленно поднялась с его колен. Не произнося ни слова, не глядя на Егора, она на неслушающихся ногах дошла до ванной комнаты. Переступив порог, она закрыла за собой дверь и до упора повернула защёлку замка. Щелчок прозвучал в тишине свинцовой точкой. Она сделала шаг к раковине и подняла глаза на зеркало. Из отражения на неё смотрело чужое, разбитое лицо. Красное, опухшее от долгих, надрывных слёз, с покрасневшими белками глаз и припухшими веками. Мия горько усмехнулась про себя — точно так же она выглядела каждый божий день первые месяцы после их разрыва. А потом… потом именно таким она видела своё лицо в зеркалах каждый день после того, как случилось непоправимое. Она уже очень давно не видела себя в таком состоянии. Прошло много времени, она научилась носить маску успешной, сильной, непробиваемой девушки, и этот ужасный, оголённый вид из прошлого заставил её внутренне содрогнуться. Мия открыла кран, дождалась, пока пойдёт ледяная вода, и принялась жадно умываться. Она пригоршнями плескала ледяные капли себе на кожу, пытаясь силой вернуть себя в чувства, смыть этот удушающий морок воспоминаний и хоть немного снять отёк с лица. Закончив, она выпрямилась и снова уставилась на себя в зеркало, даже не потянувшись за полотенцем. Крупные капли воды стекали по её щекам, смешиваясь с остатками слёз и падая на кафельный пол. В голове стучала одна-единственная мысль: она не должна ему ничего говорить. Не имеет права. Но, боже, как же ей надоело нести эту страшную, тяжёлую ношу в абсолютном одиночестве. О том, что случилось четыре года назад в стерильных стенах больницы, знала только её сестра Алиса — и всё. Ни родители, ни друзья, ни тот же Стас — никто во всём мире даже близко не догадывался, через какой персональный ад ей пришлось пройти. Мия искренне хотела унести эту тайну с собой в могилу, как и обещала себе тогда. И самое главное, самое страшное — она до дрожи в суставах не хотела, чтобы об этом узнал именно он. Егор. Мужчина, который, несмотря на всю боль, разлуку и годы тишины, оставался её самой большой, единственной и сумасшедшей любовью в жизни. Она просто хотела защитить его от этой правды, даже если эта защита медленно убивала её саму. Мия сделала глубокий, финальный вдох, собирая в кулак все остатки своей воли. Она всё для себя решила. Хватит бежать, хватит задыхаться от этой тайны в одиночку. Если Егор готов разделить с ней этот ад, значит, пришло время открыть эту дверь. Она потянулась к полотенцу, аккуратно промокнула мокрое лицо и, поправив одежду, повернула защёлку замка. Когда Мия вышла из ванной, Егор тут же поднял голову. Он всё так же сидел на краю кровати, взъерошенный, тяжёлый, и его взгляд мгновенно пригвоздил её к месту. Он смотрел прямо в её глаза — и Мия отчётливо, без слов увидела, насколько сильно, до скрежета зубов ему действительно хочется знать, что произошло тогда. В его глазах не было простого любопытства, там была глухая, выстраданная потребность понять её боль. Мия ничего не сказала. Она молча прошла мимо него, чувствуя на себе его неотрывный взгляд, и приблизилась к прикроватной тумбочке. Ладонь слегка дрогнула, когда она потянулась к своему айфону. Разблокировав экран, она зашла в галерею. Пальцы быстро побежали вверх по экрану, пролистывая десятки тысяч новых фотографий, возвращаясь назад в прошлое — на четыре года назад. Мия остановилась на нужной дате. Сердце пропустило удар, когда она нашла ту самую фотографию, которую никогда не удаляла, но на которую боялась смотреть даже во сне. Она развернула снимок на весь экран, крепко сжала телефон в руке и медленно повернулась к Егору, готовая сделать то, что навсегда изменит их «до» и «после». Мия сделала шаг к кровати и молча, с трудом удерживая равновесие от подступившей к горлу судороги, протянула Егору телефон. Егор на секунду замер, переводя взгляд с её лица на зажатый в руке айфон. Он медленно поднялся, взял мобильный в руки и впился глазами в экран. На фотографии, сделанной в полумраке комнаты, лежал белый пластиковый тест на беременность. С двумя чёткими, яркими, безжалостными полосками. Чуть выше на экране высвечивалась дата снимка. Егор знал этот календарь наизусть: они болезненно расстались в начале февраля 2022 года, а фото было сделано спустя почти два месяца, весной. Мия смотрела, как его лицо бледнеет, а пальцы, держащие телефон, начинают заметно дрожать. Воздух в комнате стал свинцовым. — Я узнала о беременности не сразу, Егор, — её голос сорвался на хриплый шёпот, и слёзы снова хлынули из глаз градом, обжигая щёки. — И это… это, наверное, и была моя точка невозврата. У меня была бешеная задержка, но я даже подумать не могла, что это может быть беременность. Мы ведь всегда, всегда с тобой предохранялись,в каком бы состоянии мы не были. У нас никогда не было таких ситуаций, ты сам знаешь… Она судорожно всхлипнула, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать разваливающееся на части тело. — Я была уверена, что задержка — это просто стресс. Стресс от нашего разрыва, от алкоголя, от чёртовых таблеток и сильных снотворных, которые я глушила пачками, просто чтобы уснуть и не выть по ночам. Я уничтожала себя, Егор, и даже не знала, что внутри меня уже кто-то есть… Когда Алиса приехала ко мне и узнала, что у меня уже почти два месяца нет месячных, она испугалась. Спросила: «Мия, ты не беременна?» Я дура ломалась, кричала, что этого быть не может. Но Алиса настояла. Настояла сделать этот грёбаный тест. И он показал две полоски. Мия зажмурилась, но слёзы всё равно просачивались сквозь ресницы. Она помнила тот день до мельчайших деталей. — В тот же день мы поехали в больницу. Врачи подтвердили всё. Сказали, что срок уже большой — два месяца, восемь недель. Мне сделали первое УЗИ… — Мия на секунду замолчала, ловя ртом воздух, и посмотрела на Егора. — Я видела его, Егор. На маленьком чёрно-белом экране. Врачи сказали, что малыш развивался ровно на свой срок. И… и было сердцебиение. Оно так громко стучало в тот день в кабинете. Наш ребёнок был жив. Егор слушал её, не шевелясь. Телефон в его руке опустился, экран погас, но он продолжал смотреть на Мию. На его мужественном, всегда жёстком лице застыл неописуемый, дикий ужас. Мия видела, как по его щекам, одна за другой, начали медленно течь крупные, тяжёлые слёзы, которых он даже не замечал. — Но врачи… они начали собирать весь анамнез, — продолжала Мия, захлебываясь в собственных рыданиях. — Спрашивали, как я провела эти два месяца. Узнали про мою глубокую депрессию, про то, сколько алкоголя я выпила, какие сильные психотропные и снотворные таблетки я принимала всё это время, пока не знала о нём. Врач покачал головой и сказал, что это огромный риск, но надо просто наблюдать. Сказал прийти через две недели… Мия резко замолчала. Слёзы хлынули с новой, удушающей силой, перекрывая дыхание. Она смотрела в заплаканные, полные невыносимой боли глаза Егора и видела, что ему уже не нужны её слова. Он всё понял. Он дорисовал эту картину сам. — Я пришла через две недели… — сквозь страшные, ломающие грудную клетку рыдания выдавила она, едва удерживаясь на ногах. — Включили аппарат УЗИ. Но в кабинете была тишина. Полная, гробовая тишина, понимаешь?! Врач долго водил датчиком, а потом тихо сказал… сказал, что сердцебиения больше нет. Что малыш прекратил развиваться, и его маленькое сердечко просто остановилось. Мои таблетки и мой стресс его убили, Егор. Мой ад убил нашего ребёнка. И эта фраза врача… она сломала меня четыре года назад и добила окончательно. Мия судорожно вздохнула, вытирая тыльной стороной ладони нескончаемые слёзы, но они продолжали катиться по лицу. Голос её стал тихим, севшим, полным скопившейся за эти годы усталости. — После этого… после больницы и этой чистки я просто сломалась окончательно, Егор. Я забросила учёбу, бросила работу — мне было плевать на всё. Я еле приходила в себя физически, а морально… морально я просто тонула. И я снова начала пить. Начала курить, курить траву — тоннами, каждый день, до беспамятства. Просто потому, что трезвой находиться в собственной голове было невыносимо. Было так чертовски больно… Но больнее всего было держать это всё в себе. Ходить среди людей, улыбаться, делать вид, что ничего не произошло. Я не могла никому рассказать, не хотела никого расстраивать, грузить своей катастрофой. И я страдала. Месяца три я жила в этом кромешном персональном аду. Она на секунду отвела взгляд в окно, горько усмехнувшись своим воспоминаниям. — А потом вышел твой альбом. Тот самый.Я только-только начала как-то успокаиваться, брать себя в руки… но с выходом треков всё это дерьмо навалилось на меня с новой силой. Опять глухая депрессия. Полгода я сидела на жёсткой терапии с психотерапевтом — не просто с обычным психологом, который сопли утирает, а конкретно с врачом, на тяжёлых колёсах. Это было ужасно, Егор, правда. Настоящее дно. Мия наконец снова посмотрела на него. Её опухшие глаза встретились с его взглядом, в котором сейчас отражалась вся боль этого мира. — Я никогда, слышишь, никогда не собиралась тебе это рассказывать. Во-первых, я вообще не надеялась на нашу встречу, я думала, что мы разошлись навсегда. А во-вторых… я искренне хотела унести эту тайну с собой в могилу. Просто чтобы тебя этим не ранить. Понимаешь? Я ведь слишком хорошо помню, как ты хотел семью, как ты горел этим, как мечтал о детях… И я знала, что эта новость убьёт тебя так же, как убила меня. Я считала, что просто не имею права делать тебе больно. Ещё раз. Она замолчала, обессиленно опустив плечи. Сказанное эхом повисло в комнате, и теперь между ними лежала вся обнажённая, страшная правда, от которой больше невозможно было спрятаться. Едва последнее слово сорвалось с её губ, силы окончательно покинули Мию. Ноги подогнулись, и она обессиленно рухнула рядом с ним на кровать, утыкаясь взглядом в одну точку на покрывале. Внутри неё образовалась звенящая, пугающая пустота — она вывернула перед ним душу наизнанку, и теперь ей казалось, что она осталась абсолютно без кожи. В ту же секунду Егор резко опустил локти на колени и спрятал лицо в ладонях. Он сделал это судорожно, почти панически, просто чтобы она не видела его слёз. Чтобы не видела, как этот сильный, всегда уверенный в себе мужчина ломается на куски. Но скрыть это было невозможно. В гробовой тишине номера раздался первый, тяжёлый, задушенный всхлип. Его мощные плечи судорожно вздрогнули. Егор плакал — глухо, надрывно, с каким-то страшным, животным бессилием. Звук его слёз резал уши сильнее любого крика. Сейчас, когда её голос затих, до него наконец-то всем весом дошло. До конца осознал масштаб катастрофы. В его голове никак не укладывалось, через какой ад она прошла. Четыре года назад, пока он злился, заглушал обиду работой и считал себя оскорблённым, его любимая девочка хоронила их нерождённого ребёнка в полном одиночестве. Она сходила с ума от депрессии, травилась таблетками, тонула в слезах и куталась в глухую стену из молчания. Но больше всего Егора добило то, что она собиралась молчать до самого конца. Она не хотела его ранить. Она помнила, как он мечтал о семье, и, уничтожая себя виной, пыталась огородить его от этой боли. Эта её жертвенность, эта страшная правда, которую она несла на своих хрупких плечах ради его спокойствия, просто уничтожила его, размазала в пыль. Егор плакал очень долго. Он не убирал рук от лица, и крупные слёзы просачивались сквозь его пальцы, капая на колени. Он молчал, потому что ни одно слово мира сейчас не способно было выразить ту разрывающую грудь боль и то сжирающее изнутри чувство вины, которые лавиной накрыли его. Мия просто сидела рядом. Она не двигалась, не пыталась обнять его или заставить поднять голову. Она просто не знала, что делать. Она никогда не видела его таким — разбитым, слабым, оплакивающим их общее несбывшееся счастье. Ей казалось, что они оба сейчас сидят на пепелище своей прошлой жизни, и всё, что они могут — это просто разделять эту невыносимую, тяжёлую тишину на двоих. Егор медленно опустил руки от лица. Его глаза были опасно красными, а потяжелевший взгляд казался почти прозрачным от пережитой боли. Он повернулся к Мие, бережно, но крепко перехватил её ладонь своими дрожащими пальцами и тихо, с какой-то надрывной хрипотой спросил: — Почему ты молчала тогда, Ми? — его голос сорвался, в нём билось глухое отчаяние. — Почему сразу не сказала, когда только узнала? Почему? Мия посмотрела на их сцепленные руки, горько усмехнулась сквозь пелену новых слёз и покачала головой. — А что бы это изменило, Егор? — тихо, но твёрдо ответила она. — На тот момент мы уже уничтожили всё, что между нами было. Создавать семью чисто из-за ребёнка… ну, это бред, как по мне. Из этого никогда не получается ничего хорошего. А когда всё это случилось… когда его не стало, я тем более не хотела ничего говорить. Я не хотела тебя ранить. Прекрасно понимала, что тебе тогда и без того было не супер круто после нашего разрыва. А тут ещё эта новость… Она бы просто добила тебя. Она перевела взгляд на дверь ванной комнаты и судорожно вздохнула, крепче сжимая его пальцы в ответ. — Я до последнего не хотела говорить. Даже сегодня. Когда я только что ушла в ванную, я тупо собиралась с мыслями. У меня в голове было всего два пути. Первый — быстро одеться, забрать сумку, просто убежать, выехать из этого отеля и сделать всё, чтобы больше никогда в жизни тебя не видеть. Спрятаться в своей ракушке навсегда. Она сделала паузу, и её глаза, полные выстраданной, вековой усталости, встретились с его взглядом. — И второй путь — просто тебе рассказать. Поделиться этой проблемой. Не для того, чтобы сделать больно, и не ради жалости. А просто… просто чтобы мне самой стало немножко легче жить с этим. Потому что я больше не могу, Егор. Я одна этот крест больше не вынесу. Егор молча, резко поднялся с постели, выпуская её руку. Ему физически не хватало воздуха в этой душной, пропитанной болью комнате. Он сделал несколько тяжёлых шагов к окну и застыл перед стеклом, глядя куда-то вперёд, в пустоту раскинувшегося за стеклом города. Его ладони сами собой сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки, а ногти до крови впились в кожу. Внутри всё клокотало. Эмоции, которые он пытался загнать поглубже, теперь накатывали яростной, неуправляемой лавиной, и сдерживать их с каждой секундой становилось всё сложнее. В голове набатом стучали её слова…«Наш ребёнок был жив... В кабинете была гробовая тишину... Мой ад убил нашего ребёнка». Егора душила дикая, первобытная мужская беспомощность от того, что прошлое нельзя повернуть вспять. Ему до безумия, до темноты в глазах хотелось прямо сейчас от этой разрывающей грудь боли со всего размаха зарядить кулаком в окно. Разбить его к чёртовой матери, в щепки, в мелкое крошево, чтобы этот звон летящего стекла заглушил звенящую тишину в ушах, чтобы физическая боль от порезанных рук хоть немного перебила тот ад, что жёг его изнутри. Он тяжело, хрипло дышал, глядя на своё нечёткое отражение. Челюсти были сжаты до скрежета зубов. Его трясло от ярости на самого себя, на их глупую гордость, на эти грёбаные четыре года, которые они потеряли и за которые заплатили такую страшную, непомерную цену. Напряжение в его широкой спине достигшего пика — казалось, ещё секунда, и он действительно разнесёт эту комнату в щепки.