Алая Клятва

      Арктур Эванс узнал о смерти дочери из утренней газеты. Не из письма. Не от Дамблдора. Не от кого-нибудь, кто считал себя достаточно близким к семье, чтобы сообщить подобную новость лично. Из газеты. Впрочем, газета лгала. На первой полосе было написано:        ПАДЕНИЕ ТЁМНОГО ЛОРДА        СЕМЬЯ ПОТТЕРОВ ПЕРЕЖИЛА НОЧНОЕ НАПАДЕНИЕ        МАЛЕНЬКИЙ ГАРРИ ПОТТЕР — ЕДИНСТВЕННЫЙ ИЗВЕСТНЫЙ ВЫЖИВШИЙ       Арктур прочёл заголовок один раз. Потом второй. На третий раз буквы начали расплываться.       Он сидел в кресле у окна, не замечая ни дождя, ни остывшего чая, ни потрескивания камина. В лаборатории за его спиной продолжали работать часы: тяжёлый маятник двигался из стороны в сторону, размеренно и бесстрастно, будто во всём мире не произошло ничего, что требовало бы остановки. Арктур не остановил часы. Он вообще ничего не сделал. Только сжал газету так сильно, что бумага порвалась под пальцами. «Семья Поттеров». Лили никогда не любила, когда её называли частью чего-то большого. Не «дочь Эвансов». Не «сестра Петуньи». Не «жена Джеймса Поттера». Она была Лили.       Упрямая, насмешливая, непослушная Лили, которая в одиннадцать лет разбила кухонное окно, пытаясь доказать Петунье, что цветы в вазе можно заставить танцевать. Лили, которая в четырнадцать объявила отцу, что он ничего не понимает в людях. Лили, которая в шестнадцать хлопнула дверью и сказала, что больше никогда не переступит порог его дома.       Арктур тогда ответил, что дверь никто перед ней не закроет.       Он солгал.       Не намеренно. Не вслух.       Но всё равно солгал.       Дверь закрылась сама — медленно, незаметно, год за годом. Сначала между ними встала гордость. Потом — обида. Затем война. А после войны пришёл страх.       Страх был самым надёжным замком.       Арктур поднялся.       Газета упала на пол.       В комнате тут же погасли два светильника. Магия отозвалась на его состояние, как отзывалась всегда, когда эмоции прорывались сквозь тщательно выстроенную дисциплину. Тонкие серебряные нити защитных чар на стенах дрогнули и разошлись кругами.       Он не заметил.       На столе лежала старая фотография.       Лили была на ней совсем юной — ей едва исполнилось двадцать. Она стояла у берега реки, щурилась от солнца и держала в руках маленький букет полевых цветов. Ветер трепал её волосы, а рядом, чуть позади, стоял сам Арктур. На фотографии он ещё улыбался.       Арктур взял снимок.       — Я опоздал, — сказал он.       Фотография ничего не ответила.       Но Лили на ней повернула голову, словно услышала.       К дому Поттеров он добрался через двадцать минут.       Двадцать минут — слишком долго для человека, который собирался увидеть дочь живой.       Арктур не помнил, как покинул дом. Не помнил, как накинул пальто. Не помнил, кто открыл ему ворота. Он шёл, почти не чувствуя земли под ногами, пока не оказался перед разрушенным зданием.       Площадь Годрика выглядела так, словно сама ночь обрушилась на этот уголок мира.       Вокруг дома стояли люди. Чёрные мантии, вспышки заклинаний, защитные барьеры. Кто-то спорил с аврором. Кто-то плакал. Кто-то делал вид, что не плачет.       А над всем этим висела тишина.       Та самая тишина, которая приходит после взрыва, когда мир ещё не понял, что произошло, но уже знает: прежним он не будет.       Арктур увидел Дамблдора почти сразу.       Тот стоял у разрушенной стены, опираясь на длинную палочку. Его серебристые волосы были растрёпаны ветром, очки сползли на кончик носа. Он выглядел усталым.       Не потрясённым.       Не сломленным.       Усталым.       Арктур направился к нему.       — Где она?       Дамблдор поднял взгляд.       На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.       Именно это заставило Арктура понять, что надежды нет.       — Арктур…       — Где Лили?       Дамблдор молчал.       Арктур остановился перед ним.       — Я задал вопрос.              — Она погибла.              Слова прозвучали тихо.              Слишком тихо.              Будто речь шла не о человеке, а о строке в отчёте.              Арктур не почувствовал, как его пальцы сжались в кулаки.              — Джеймс?              — Тоже.              — Гарри?              Дамблдор на мгновение отвёл взгляд.       — Жив.              Только одно слово.              Жив.              Арктур должен был почувствовать облегчение. Должен был поблагодарить Мерлина, судьбу, саму магию — кого угодно. Должен был спросить, где его внук.              Вместо этого он услышал собственный голос:       — Покажите мне его.              Дамблдор не ответил сразу.              За разрушенной стеной что-то звякнуло. Авроры расчищали обломки. В глубине дома кто-то произнёс защитное заклинание, и воздух на мгновение стал холоднее.              — Гарри находится под присмотром, — сказал наконец Дамблдор.              — Я не спрашивал, под чьим он присмотром.       — Арктур…              — Я спросил, где мой внук.              Дамблдор снял очки и протёр их краем рукава.              Это был жест, который Арктур хорошо знал. Дамблдор делал так, когда собирался сказать не всю правду, а только ту её часть, которую считал полезной.              — Мальчик сейчас в доме, — произнёс он. — Его осматривают.              — Тогда я войду.              — Это невозможно.       Арктур рассмеялся.              Смех вышел коротким и совершенно безрадостным.              — Невозможно?              — На доме активна защитная магия.              — Я вижу.       — Она связана с кровью.              — Я тоже это вижу.              — Петунья Дурсль — сестра Лили. Пока Гарри находится рядом с ней, защита будет действовать.              Арктур медленно повернул голову к дому.              У крыльца стояла женщина.       Петунья.       Она выглядела так, словно провела последние несколько часов не возле разрушенного дома, а на похоронах человека, которого едва знала. Лицо её было бледным, губы сжаты в тонкую линию. На руках она держала ребёнка.       Гарри.       Он был слишком маленьким.       Арктур знал это заранее. Разумеется, знал. Ему сообщили, что мальчику год. Он видел его фотографии — те немногие, которые Лили присылала до ссоры, — но фотографии обманывали. На снимках ребёнок казался крупнее, сильнее, почти самостоятельным.       Сейчас Гарри выглядел крошечным.       Его лицо было испачкано сажей. На лбу темнела свежая рана, странная, неровная, похожая на молнию. Один кулачок сжимал край чужого пальто.       Петунья смотрела на него не как на племянника.       Как на опасность.       Арктур заметил это раньше, чем успел отвести взгляд.       — Я должен его забрать, — сказал он.       — Нет.       — Он потерял родителей.       — Именно поэтому ему нужна стабильность.       — Ему нужна семья.       — У него есть семья.       Арктур резко повернулся к Дамблдору.       — Я его дед.       — И вы волшебник.              — Он тоже.              — Он пока ребёнок.       — И поэтому вы собираетесь оставить его у женщины, которая смотрит на него так, будто он виноват в смерти её сестры?       Дамблдор ничего не сказал.              Ответ был достаточно красноречивым.              Арктур шагнул к крыльцу.              Защитный барьер отреагировал мгновенно.       Пространство перед ним вспыхнуло прозрачным золотом. Волна силы ударила в грудь и отбросила его на несколько шагов. Арктур удержался на ногах, но в ушах зазвенело.       Гарри заплакал.              Не громко.              Скорее от неожиданности.              Он повернул голову на звук.              На долю секунды их взгляды встретились.              Зелёные глаза.              Глаза Лили.              Арктур застыл.       Гарри смотрел на него настороженно, не по-детски внимательно. В его взгляде не было узнавания — откуда бы ему знать? — но было что-то другое.       Ожидание.       Словно ребёнок уже успел понять: всякий взрослый, который приближается, может причинить боль.       Арктур сделал ещё шаг.              Защита вспыхнула снова.              На этот раз он не сопротивлялся удару. Позволил магии отбросить себя назад.              — Видите? — сказал Дамблдор. — Кровная защита не позволит вам приблизиться.       — Защита не позволит мне приблизиться к нему, — процедил Арктур. — Это не одно и то же, что защитить его.       Дамблдор посмотрел на него поверх очков.       — Вы сомневаетесь в моём решении?       — Я сомневаюсь в любом решении, которое оставляет ребёнка среди людей, не желающих его видеть.       — Петунья согласилась принять его.              — Она согласилась?              — Да.              — Под давлением обстоятельств?              — Под давлением необходимости.       — Это не ответ.              — Это единственный ответ, который у нас есть.       Где-то в стороне раздался хлопок аппарации. Прибыли новые авроры. С земли поднялся ветер, закружил пепел и клочья бумаги.       Арктур снова посмотрел на Гарри.       Петунья прижала мальчика к себе крепче.              Гарри не заплакал. Только отвернулся.              Будто уже понял, что смотреть на незнакомца опасно.       Арктур почувствовал, как внутри него поднимается не ярость даже, а что-то гораздо хуже. Беспомощность. Чистая, тяжёлая, беспощадная.       Он не мог войти.              Не мог забрать Гарри.              Не мог вернуть Лили.              Но мог потребовать обещание.              — Если он останется у Дурслей, — сказал Арктур, — вы будете проверять его состояние.       — Разумеется.              — Регулярно.              — Конечно.              — Я хочу отчёты.              — Арктур…              — Я хочу знать, что он жив, здоров и не подвергается опасности.       Дамблдор чуть нахмурился.       — Вы требуете слишком многого.              — Я требую минимума.              — Кровная защита требует, чтобы Гарри оставался у Петуньи до совершеннолетия.              — Тогда вы будете следить за тем, как с ним обращаются.              — Я прослежу.       Арктур всмотрелся в его лицо.       Дамблдор говорил мягко, почти ласково. Так он говорил всегда, когда хотел, чтобы обещание звучало надёжнее, чем оно было на самом деле.       — И я смогу писать ему?              — Письма будут передаваться.              — Все?              — Разумеется.              Арктур ещё несколько секунд молчал.              Потом кивнул.              Дамблдор положил руку ему на плечо.              — Гарри будет в безопасности.       Арктур посмотрел на его пальцы.       В другой жизни он, возможно, поверил бы.       В другой жизни он всё ещё был бы отцом, который считал, что правильно выбранные слова способны удержать человека от падения.       Но Лили была мертва.       Джеймс был мёртв.       А его внук стоял на крыльце чужого дома и смотрел на мир так, словно тот уже успел его предать.       — Вы уверены? — спросил Арктур.       Дамблдор выдержал его взгляд.       — Настолько, насколько это возможно.       Арктур услышал в этих словах обещание.       Он не услышал оговорку.       Позже, уже в своём доме, Арктур долго стоял у стола.              Перед ним лежал пергамент.              Он написал письмо Гарри, хотя знал, что ребёнок ещё не умеет читать.               Дорогой Гарри.               Ты меня не знаешь. Меня зовут Арктур Эванс, и я твой дедушка.               Я не знаю, когда ты прочтёшь это письмо. Не знаю, что тебе расскажут обо мне и о твоей маме. Но хочу, чтобы ты знал: я ищу тебя.        Пока я жив, ты больше не будешь один.              Он остановился.              Перо зависло над бумагой.              Затем Арктур добавил:               Я обещаю.       Чернила легли на пергамент густой алой линией.       Арктур запечатал письмо семейной печатью Эвансов — серебряной лилией в круге защитных рун — и отправил его совой.       Он ждал ответа до рассвета.       Ответа не было.              Через неделю письмо вернулось.              Печать была сломана.              Пергамент — пуст.       Только в самом низу остался след чужой магии: тонкая, едва заметная серая полоса, словно кто-то провёл по бумаге ногтем.       Арктур положил письмо в ящик.              И начал ждать.              Он ещё не знал, что будет ждать десять лет.              Не знал, что каждое его письмо будут перехватывать.              Не знал, что Дамблдор будет отвечать всё реже.       Не знал, что однажды увидит фотографию одиннадцатилетнего Гарри и поймёт: обещание о безопасности оказалось не защитой, а клеткой.              Пока он знал только одно.              Где-то в мире жил мальчик с глазами Лили.              И Арктур Эванс не имел права снова его потерять.