Rusted Roots

— Ты меня раздражаешь, Джисон, понимаешь? А Джисону сейчас очень больно. Эта боль растекается по всему телу липким, тяжелым ядом, и он не может поднять глаз, чтобы встретиться с этим взглядом. Он просто не может смотреть в эти глаза, в которых еще недавно было столько любви и тепла. В эти глаза, которые раньше могли сжечь дотла и не оставить и искорки. Тэджун умел жечь, оставляя после себя только пепел. Сейчас они оставили боль. Раздирающую на части боль, которая пожирает по кусочку каждую минуту, пока они стоят рядом. И между ними холодно. Между ними всегда теперь очень холодно. Джисон уже даже не помнит, когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему тепло. И Джисон привык к боли на самом деле. Боль стала привычкой. Она проросла где-то глубоко внутри, с самого основания, пустила корни в самую темную почву его души, и теперь он даже не пытается ее вырвать. Зачем? Она никогда не отпускает. Она держит мертвой хваткой и сжимает горло, когда он пытается сделать вдох. — Тогда уходи, — сопливо бормочет Джисон себе под нос. — Уходи, я ведь не держу тебя. — Ты просто глупый, Джисон, — протяжно вздыхает тот, будто это он, а не Джисон, тащит на себе этот тяжелый груз отношений. Будто Джисон несносный маленький ребенок, которого приходится терпеть из великодушия. — Ты выглядишь жалко. И в этом ты сам виноват. Сам виноват. Джисон снова всхлипывает, но тут же зажимает рот ладонью, будто может заглушить собственную слабость. Ничего нового. Он не услышал сегодня ничего такого, что не звучало бы в этой комнате сотню раз раньше. Тэджун всегда был таким. Всегда говорил, что проблема исключительно в Джисоне. Что Джисон просто ничего не понимает, что он все воспринимает неправильно, что он слишком громкий, слишком раздражающий, слишком… слишком. Слишком много места занимает, слишком много хочет, слишком много чувствует. А Джисон привык. Привык так же, как привыкают к собственному дыханию в тишине спальни. Привык, как привыкают к тому, что нос всегда прямо перед глазами. Джисон просто привык. К этим словам. К этому тону. К этому весу на плечах, который он уже перестал считать чужим. — Я… понял, — выдавливает он, делая шаг назад. И его собственная общажная комната вдруг кажется размером со спичечный коробок. Джисон отходит к стене, но спасения за спиной не находит. А может, спасения просто не существует. — Я устал и хочу отдохнуть. Можно мне… остаться одному? Пожалуйста? Он так и не поднимает глаз. Смотреть в глаза Тэджуна сейчас ровняется изощренной пытке, которую Джисон так и не научился выдерживать. Он никогда не умел смотреть правде в лицо. А может, просто боялся, что увидит там отражение себя. То искаженное, жалкое, ненужное отражение. Тэджуну это никогда не нравилось. Его бесило, когда Джисон отводил взгляд, когда прятался, когда молчал, когда не давал того, что требовалось. Ну вот, как сейчас. — Смотри мне в глаза, когда со мной разговариваешь. Джисон вздрагивает всем телом. Его плечи поднимаются и он пытается сжаться в точку, раствориться в этой обшарпанной стене. Потому что он боится. Джисон вообще больше не умеет не бояться. Он забыл, как это — чувствовать себя в безопасности. Джисон боится даже того, чего нет. Боится того, что будет. Боится того, что уже было. — Я не хочу разговаривать, — шепчет он, и его взгляд приклеивается к полу, к старой трещине в линолеуме, которая тянется от ножки кровати до самого порога. — Я хочу остаться один. Уйди, пожалуйста. Пальцы предательски дрожат и голос срывается на каждом слове. Он пытается казаться сильным. Пытается выдавить из себя хоть каплю выдержки, хоть искру твердости. Но когда рядом стоит человек, который одним взглядом заставляет Джисона трястись, как последний сухой лист на осеннем ветру, это становится почти невозможным. Джисон не сильный. И выдержки у него нет. Просто нет сил. Он хочет только лечь на кровать лицом в подушку и выплакать все, что еще осталось внутри, пока в груди не станет пусто. Хочет раствориться в матрасе, провалиться сквозь пружины, забыть, как выглядит солнечный свет. Он хочет исчезнуть. Так, чтобы Тэджун никогда не смог его найти. Чтобы навсегда остаться одному в этой пустоте, где никто не сможет причинить ему боль. — Что я сделал? — фыркает Тэджун, скрещивая руки на груди. — Полгода назад ты на коленях умолял, чтобы я остался. А теперь прогоняешь? Это подло, Джисон-а-а. Последние буквы имени он вытягивает, простанывая от неудовлетворения. Тэджун недовольно качает головой, и его пальцы барабанят по предплечью. Такой Джисон ему не нравится, конечно. Слишком жалкий, слишком слабый, разваливающийся на части прямо у него на глазах. Таким Джисоном сложнее управлять, потому что все рычаги давления уже продавлены и поломаны от частого использования. Тэджун больше не знает, за что дернуть. И это больше не его Джисон. Этот Джисон сам по себе. И Тэджун больше не имеет никаких права на него. Хотя он до сих пор, кажется, не понял этого. — Я не хочу быть с тобой, — с силой выдыхает Джисон. — Я хочу, чтобы ты ушел. Он пытается проглотить слезы, но их слишком много скопилось в горле. Поэтому он туго сглатывает и вжимается лопатками в стену, будто надеется стать невидимым. — Это ты сейчас не хочешь… — Никогда не хочу! — Джисон резко вскидывает голову, и его голос взлетает на тон выше. — Я все тебе уже сказал! Просто уходи! Уходи из моего дома! Это больше похоже на истерику, и слезы наконец срываются, катятся по щекам горячими ручьями, стекают под ворот толстовки, оставляя мокрые дорожки на ключицах. Джисон так сильно устал. — Ну чего реветь-то? — цокает Тэджун с легким раздражением. Он протягивает руку, и его большой палец проводит по щеке Джисона, стирая одну мокрую дорожку. Прикосновение сухое и слишком ненужное, от которого по спине бегут холодные мурашки. Тэджун наклоняет голову, заглядывая в глаза. — Ты же любишь меня, — говорит он мягко, пытаясь успокоить. — Давай поговорим и все обсудим, эй… Джисон сейчас просто разлетится на мелкие кусочки прямо на этом месте, честное слово. Он чувствует, как внутри все трещит, как стены его собственной защиты сыплются песком. И еще чувствует пальцы Тэджуна на своей щеке и хочет отшатнуться, но тело не слушается. — Я не хочу! — выкрикивает он, скидывая с себя его прикосновение. — Не хочу ничего обсуждать! Не хочу тебя видеть, не хочу тебя слышать, я просто… — он замолкает на секунду, цепляясь за ту тонкую нить уверенности. Он судорожно вдыхает и зажмуривается. — Оставь меня в покое. Прекрати приходить сюда. Между нами давно все кончено. Слышишь? Все кончено. Джисон открывает глаза и впервые за весь разговор смотрит прямо на Тэджуна. От Джисона уже почти ничего не осталось. Не осталось воли. Не осталось желаний. Не осталось мечт. Не осталось стремлений, потому что стремиться можно только к чему-то, что находится впереди, а Джисон уже давно перестал видеть что-либо за горизонтом собственной боли. У него больше не осталось сил. Ни единого удара сердца, который мог бы подарить хоть искру сопротивления. У него теперь ничего нет. У него теперь вечная мерзлота и вечная ноющая боль около сердца, которая стала настолько привычной, что Джисон перестал замечать ее. У него же ничего нет. Но Тэджун все равно пытается что-то забрать. Его руки тянутся к пустоте, шарит по стенкам сгоревшего дома, ищет хоть что-то ценное, хоть что-то, что можно вытащить, сломать, присвоить. Но у Джисона уже просто нечего забирать. Он сгорел дотла. И теперь, каждый раз, когда Тэджун пытается копнуть глубже, с него сыплется только остывший пепел, неспособный больше гореть. Пепел оседает на полу, на одежде Тэджуна, на его пальцах, и тот брезгливо стряхивает его, будто это Джисон специально пачкает его своим ничтожеством. Джисон пуст. В нем нет ничего, и брать-то уже нечего. Может быть, поэтому взгляд Тэджуна сейчас такой брезгливый и такой холодный, будто тот заглянул в пустой колодец и разочаровался, что на дне нет даже воды. Он знает, что Джисон потерял любую возможность сражаться дальше. Он сломан окончательно и бесповоротно, и это неинтересно. Это скучно. Это раздражает. И Джисон выглядит ужасно: волосы всегда спутаны, под глазами темные круги, будто их нарисовали углем, кожа бледная, почти прозрачная, и очень-очень холодная. И говорит он странно. То слишком тихо, будто боится потревожить тишину, то вдруг срывается на крик, но даже в этом крике нет силы, есть только надрыв и боль. Это Тэджуна раздражает. Да его вообще весь Джисон раздражает — своей жалкой фигурой, своими дрожащими плечами, своим отсутствием реакции. Он ведь больше не дает того, что нужно. В глаза не смотрит. Истерики больше не устраивает. Прощения не просит. На колени не падает. Бесполезный он в общем. Тэджун тяжело вздыхает, будто Джисон его утомил. Будто Джисон должен извиняться за то, что перестал быть удобной игрушкой. Он отходит от стены, разворачивается к двери, и его рука уже ложится на холодную ручку. — Я вернусь завтра, и мы нормально поговорим. Договорились? Он даже не ждет ответа, потому что ответ ему не нужен. Он знает, что Джисон не сможет отказать. Джисон никогда не умел отказывать. Раньше он боялся, что Тэджун уйдет навсегда. Теперь он боится, что Тэджун останется. Но разница уже не имеет значения. Но Джисон даже не пытается ответить. Его рот так и остается плотно закрытым. Он медленно съезжает вниз по стене, его спина скользит по шершавой краске, толстовка задирается, открывая полоску бледной кожи, но он не чувствует холода. Он вообще ничего не чувствует, кроме жалости к себе. Он обхватывает себя руками, сжимает плечи так сильно, будто боится, что если разожмет руки, то рассыплется на миллион частиц и его никогда не соберут обратно. Голова падает на колени. Лоб упирается в коленные чашечки, и Джисон замирает в этой позе. Он ведь ничего не чувствует. Ничего, кроме этой потухшей тяги к жизни, Ничего, кроме боли, такой же естественной, как дыхание. Ничего, кроме… впрочем, неважно. Джисон просто хочет перестать существовать. Раствориться в этом холодном воздухе, стать частью пыли на полу, частью трещин в линолеуме, частью тишины, которая теперь стала его единственным собеседником. Он просто хочет, чтобы все закончилось. Чтобы его больше не было. Чтобы никто не мог причинить ему боль, потому что его самого уже не существует. Он сидит на полу, обхватив себя руками, и кажется, что от него действительно ничего не осталось. Только тихий звук собственного дыхания, которое он ненавидит, потому что оно все еще продолжается. Зачем-то.

✧ ✦ ✧

— Вот дерьмо. Окурок тлеет где-то между вторым и третьим этажами, прокручивая в воздухе несколько дуг, прежде чем удариться о землю рядом с двумя такими же. Окурки лежат кучкой, уже остывшие, и новый падает прямо на них, выбивая крошечные искры. Минхо роется пальцами в кармане в поисках новой сигареты, но натыкается лишь на пустую смятую пачку, в которой осталась только бумажка с рассыпанным табаком. Он вышвыривает ее с балкона, целясь в мусорку внизу. Но он слишком высоко и слишком плохо целится, поэтому она падает плашмя где-то рядом. Минхо молча наблюдает за ее неподвижностью несколько секунд, замечая, как ветер слегка шевелит бумажку, и снова возвращает свое внимание к карманам куртки. Но внутри пусто, и Минхо недовольно щелкает языком, разворачиваясь на пятках. — Опять покупать, что ли, — бухтит он себе под нос, не переставая громко вздыхать и закатывать глаза от досады. Денег в кармане, кстати, тоже не было. Он проверяет все карманы еще раз, на всякий случай, но находит только зажигалку и ключи от комнаты. Он ускоряет шаг, направляясь к общей лестнице, и его взгляд цепляется за фигуру, которая спустя секунду скрывается за поворотом в коридоре. Минхо резко останавливается и пялится в дверь, из которой тот шустрый парень только что вылетел. Дверь еще не закрылась до конца, из щели просачивается тусклый свет и слышно, как внутри что-то тихо гудит. Идея появляется сама собой. Немного глупая и совершенно неуместная. Но Минхо уже отчаялся встретить в этой общаге хоть одну живую душу. За всю неделю, что он здесь находится, из людей он видел только консьержа один раз и бомжа возле местных помоек. В остальном тишина и отсутствие любых признаков жизни. Коридоры пустые, двери закрыты, ни звука, ни шагов — только ветер гуляет по этажам и скрипят половицы под ногами. Поэтому Минхо подходит к двери, где предположительно кто-то живет, и предположительно может одолжить несколько сигарет, пока у Минхо не появятся лишние деньги для поддержания своей зависимости. Он поднимает руку и стучит три раза достаточно громко, чтобы его услышали. Внутри что-то двигается, и Минхо замирает в ожидании. Но дверь остается приоткрытой, и Минхо перебарывает желание просто покинуть это место как можно скорее. Он слегка толкает дверь ладонью, открывая ее еще шире, и внутри оказывается точная копия его временного пристанища. Та же планировка, тот же старый линолеум, те же обшарпанные стены. Только немного мрачнее и немного печальнее. Ну либо такое впечатление создает парень, который сидит, сложившись в три погибели на полу, и обнимает себя за колени. Минхо оборачивается к коридору и слегка хмурится. Вообще, он не собирается оказывать никакую психологическую помощь, что бы там у этого парня не стряслось. Минхо просто нужны сигареты. Хотя, глядя на эту картину, он понимает, что сигареты уже не так и нужны. Можно просто развернуться и уйти, захлопнуть дверь и забыть. Но ноги почему-то не двигаются. — Эй, — все же начинает Минхо, засовывая руки в карманы джинсов и переминаясь с ноги на ногу. — Ты случайно не куришь? Бледный парень отрывает голову от своих рук и медленно открывает слипшиеся от слез глаза. Минхо слегка отшатывается назад, потому что эти два больших глаза смотрят теперь прямо на него и выглядят они как стеклянные шарики, за которыми давно умерла любая жизнь. — Ты… кто? — хрипло выдавливает парень и потирает глаза кулаками, раздражая кожу вокруг. — Я здесь типа живу, — спокойно отвечает Минхо, хотя мог бы уже давно убраться отсюда. Ясно же, никаких сигарет здесь нет, да и тоской смердит слишком сильно. От этого парня веет такой безысходностью, что Минхо чувствует, как она липнет к одежде. — Но я тебя оставлю, наверное. Ты это… — В первом ящике. — Что? — Минхо замирает, будто услышал голос свыше, и снова смотрит на парня, который продолжает сидеть, откинув голову к стене. Глаза у него снова закрыты, и кажется, он вообще не понимает, что происходит вокруг. — Возьми сигареты в первом ящике стола, — поясняет тот лениво, не открывая глаз, и слабо указывает рукой в сторону старого письменного стола у стены. — Спасибо, — кивает Минхо и медленно подходит к потасканному столу. Он обхватывает пальцами холодную металлическую ручку и дергает ящик на себя. Внутри и правда лежит пачка, почти нетронутая — только пара сигарет отсутствует. Минхо аккуратно берет ее в руки и выуживает одну тонкую палочку, рассматривая ее в тусклом свете комнаты. — Ты не против, если я возьму пару штук? — Возьми все, — отвечает парень без особого энтузиазма. Минхо пожимает плечами и хватает пачку, быстро засовывая ее в задний карман джинсов. Такая удача редко его встречает, и спорить и строить из себя скромнягу он не будет. Он уже представляет, как выйдет на балкон и затянется в свое удовольствие, без необходимости тратить последние деньги. — Ты сам не хочешь? — хмыкает Минхо, доставая зажигалку из кармана и покручивая ее между пальцами. — Выглядишь так, будто тебе не помешает перекур. Парень качает головой и снова прижимает ладони к лицу, закрываясь от всего мира. Его плечи вздрагивают, и Минхо на мгновение задерживает на нем взгляд. — Не хочу, — глухо говорит он сквозь пальцы. — Уходи уже. — А ты не сильно гостеприимный, да? — усмехается Минхо, толкаясь языком в щеку, чтобы сдержать смех. — Уйди. — Ты же не повесишься тут? — продолжает Минхо, игнорируя раздраженный тон. — Я не хочу быть свидетелем. Ему искренне весело и он продолжает широко улыбаться, обнажая зубы, хотя обстановка совершенно не веселая. Скорее сильно наоборот. В следующую секунду парень стягивает пальцы в кулаки и снова поднимает голову, встречаясь с Минхо взглядом. — Свали отсюда, или я вызову копов, — цедит он сквозь зубы. Минхо высоко вскидывает брови и резко перестает улыбаться. Он смотрит на парня с интересом, изучая его лицо, покрасневшие глаза и дрожащие губы. Помимо того, что этот парень выглядит как грозовая тучка, оказывается, он еще и грубиян. И это начинает немного заводить. — Отлично, — поддакивает Минхо, скрещивая руки на груди. — Может, они помогут разобраться с тем, куда делся мой йогурт из общего холодильника. Парень устало вздыхает и отводит взгляд в сторону, будто у него нет сил даже на то, чтобы злиться. — У-хо-ди, — произносит он по слогам, разделяя каждую букву, и медленно поднимается на ноги. Минхо видит, как он шатается, будто его тело не слушается, но тот все равно делает шаг в сторону двери, явно собираясь помочь найти выход из комнаты. Минхо закатывает глаза, но все же отходит к двери и спиной переступает порог, оказываясь в коридоре. — Ну, еще увидимся? — Нет, — последнее, что слышит Минхо прежде чем дверь захлопывается прямо перед его носом. Он на секунду кривит губы, но затем разворачивается и шагает обратно в сторону балкона, выстукивая подошвой глухой ритм об старый бетонный пол. Ноги несут его сами, но теперь с ним еще и новая пачка спасательного никотина, и Минхо невольно сжимает ее в кармане, чувствуя приятную тяжесть. Нет, Минхо не считает себя зависимым. Он просто не может прожить и дня без сигареты. Он просто думает о них сразу, как открывает глаза. Он просто курит примерно десять раз в день, скуривая по пять сигарет за раз. Он просто… балуется. Но нет, он не зависим. Общий балкон встречает его прохладным порывом вечернего ветра и привычным скрипом деревянных окон. Ветер шевелит волосы, забирается под воротник куртки, но Минхо только щурится, глядя на темнеющее небо. Он выуживает пачку из кармана и аккуратно достает одну палочку зубами, чтобы руками нашарить зажигалку. Пальцы привычно находят ее в боковом кармане, и Минхо щелкает колесиком. Фитиль загорается ярким пламенем, и лицо на секунду освещается теплым светом от огня, выхватывая из полумрака острые скулы и прищуренные глаза. Первая затяжка всегда самая противная и горькая. Минхо морщится, чувствуя эту первую каплю яда на языке, как горький дым заполняет легкие. Он задерживает дыхание на мгновение, а потом выпускает тонкую струйку в вечерний воздух. Но рецепторы быстро привыкают и принимают следующую дозу увереннее. Минхо прикрывает глаза и наклоняется вперед, упираясь локтями о холодный подоконник. Снизу доносится шум города, но здесь, на третьем этаже, он кажется приглушенным. Курить ему не очень-то и нравится. Он не находит в этом и подобия успокоения или расслабления. Он не чувствует себя лучше, затягиваясь. Наоборот, ему всегда кажется, что сигареты слишком отвратительные на вкус, чтобы он смог полюбить их. Горечь оседает на языке, послевкусие остается неприятное, и Минхо каждый раз думает о том, зачем вообще это делает. Но это вошло в привычку. Это стало также необходимо, как чистить зубы утром, чтобы изо рта не пахло. Стало также обязательно, как и проверка уведомлений на телефоне после сна. Рука сама тянется за сигаретой, когда он садится завтракать, когда выходит на улицу, когда просто сидит и смотрит в одну точку. Минхо не помнит, откуда это взялось и как привилось. Может быть, это осталось со старой работы, может быть, от бывших соседей или от стресса. Но оно просто есть. Он затягивается еще раз, чувствуя, как дым обволакивает легкие, и думает о том, что мог бы бросить. Минхо не считает это зависимостью просто потому, что ему кажется, что он легко может от этого отказаться, если захочет. Но он просто не хочет. В этом все дело. Конечно, Минхо просто не хочет. Он докуривает сигарету до самого фильтра, обжигая пальцы, и тушит о перила, оставляя на металле маленькое черное пятно. Окурок он бросает вниз, в кучку таких же, и выдыхает последнюю струйку дыма, глядя на огни города, которые начинают загораться в наступающих сумерках.

✧ ✦ ✧

Боль Джисона на самом деле никто не понимает. Абсолютно никто не чувствует того же. Абсолютно никто не знаком с болью, которой Джисон питается каждый день, которая завтракает с ним утром, ложится спать вместе с ним ночью и всегда оказывается рядом, когда он открывает глаза. И к этому Джисон тоже привык. В свой адрес он слышал около сотни «я тебя понимаю» — от знакомых, от бывших коллег, от тех, кто видел его заплаканным или просто уставшим. Но так ли это на самом деле? Что если никто по-настоящему не понимает Джисона и его боль? Что если все эти слова — просто дежурные фразы, которыми люди прикрывают свое неудобство, когда видят чужую беду? Иногда это обидно. Иногда хочется подойти к незнакомому человеку на улице, встряхнуть его за плечи, заставить перестать улыбаться просто так, посмотреть в глаза и выкрикнуть прямо в лицо: «Ты хоть знаешь, как мне больно сейчас?» Хочется, чтобы кто-то увидел, чтобы кто-то остановился, чтобы кто-то спросил, что случилось, и действительно захотел услышать ответ. Но Джисон этого не делает. Потому что никому, вероятно, нет до этого дела. У каждого своя жизнь, свои заботы, и вряд ли кому-то нужно чужое горе, которое невозможно ни разделить, ни облегчить. Боль его скрыта под семью прочными замками, а ключ спрятан там, где даже Джисон не сможет его отыскать. Он сам не знает, как открыть эту дверь. И не уверен, что хочет ее открывать. Потому что, если он покажет кому-то свою боль, что тогда? Станет легче? Вряд ли. Это неважно. Это нелепо и очень глупо. Джисон живет один на один со своим искалеченным сердцем и бесконечной дырой в груди, которая с каждым днем становится только шире. Потому что это никому не нужно. Это никому не интересно. Это никому не даст ничего. Но Джисону, собственно, и нечего больше дать. Только боль и собственные страдания, коих у него бесчисленное количество. Только новые разочарования и новые проблемы. И никогда решения, никогда выхода. Джисон давно перестал видеть смысл в других людях и потребности в них. Когда тебя предают, унижают, используют, зачем искать опору в ком-то еще? Когда люди доказывают снова и снова, что им можно доверять только до тех пор, пока ты им удобен, какой смысл открываться? Джисону, в сущности, никого и не надо. Он сам отлично справляется с жалостью к себе и новой порцией оскорблений, которые он привык слушать от себя самого, когда остается один. Так что… наверное, никто никогда так и не узнает, о чем его боль. Он никому не скажет. И это правильно. Никому нет дела до проблемы по имени Хан Джисон. Зачем кому-то чужой скелет в шкафу? И боль свою он спрячет глубоко, там, где нет ничего живого, только мертвые корни того, что однажды умело дышать. Он запрячет ее на самое дно своего измученного сознания и будет носить с собой, пока она не станет неотличима от него самого. Пока он сам не перестанет отличать боль от дыхания. Джисону нечего предложить. Нечего отдать. Нечем поделиться. Он просто пустой сосуд, из которого уже забрали все, что можно, и все, что нельзя. В нем ничего нет, и отдавать больше нечего. Тэджун все забрал — до последней капли, до последнего кусочка, и ни кусочка не оставил. Ни для самого Джисона, ни для кого-то другого. Он-то об этом позаботился. Вообще, Тэджун всегда говорил что-то вроде: «Если ты не достанешься мне, то не достанешься никому». И Джисон в это верил. Он и до сих пор верит. Просто даже если на его пороге вдруг окажется достойный парень, парень, который будет уважительным и хотя бы адекватным, Джисон не сможет ничего сделать. Он не сможет начать заново. На тех руинах, что оставил за собой Тэджун, невозможно построить что-то здоровое или цельное. Просто невозможно. Слишком много трещин, слишком глубокие шрамы, слишком много всего, что было вырвано с корнем. Джисон слишком сломан, чтобы пробовать снова. Теперь Джисон всегда ждет подвоха. Теперь Джисон всегда ищет проблемы там, где их нет. Теперь Джисон всегда представляет, что никому он и правда будет не нужен. Теперь Джисон всегда винит и ненавидит себя. Теперь Джисон всегда плохо спит и мало ест. Теперь Джисон навсегда проблема. И это уже никак не исправить. И никто не сможет с этим помочь. Просто потому что Джисон этого и не хочет. Он абсолютно ничего не хочет. Ему нужно только немного сна и чуть-чуть тишины, чтобы пережить день, чтобы пережить вечер, чтобы снова встретить утро. Без остального он как-нибудь протянет. Он уже привык.

✧ ✦ ✧

Утро в доме Джисона всегда мрачное и туманное. Солнце к нему в комнату почти никогда не заглядывает. Ветер не раздувает шторки на окнах. А вид из окна один и тот же, не меняется ни днем, ни ночью — обычная серая бетонная стена, безразличная и пустая, с разводами от дождя и трещинами, которые Джисон изучил уже досконально. И сколько бы Джисон ни сверлил ее глазами и ни гипнотизировал, она не двигалась с места и не открывала обзор на мир за ее пределами. Он пробовал смотреть на нее утром, днем, вечером и глубокой ночью, когда не мог уснуть, но стена оставалась такой же холодной и непроницаемой. Она никогда не отвечала ему. Джисон довольствуется тем, что есть. Денег на квартиру получше у него все равно нет, и вряд ли когда-то вообще будет. Работы нет, сбережений нет, помощи ждать не от кого. Он уже давно смирился с тем, что это его потолок. Но ему достаточно и этого, если его хотя бы здесь оставят в гордом одиночестве и пузыре из собственных страхов и боли. Здесь находиться не то чтобы приятно, но уже и не так противно, как первые дни после выпуска из университета. Тогда-то он жил в студенческой общаге, и там условия были куда более цивильные: и кухня была побольше и почище, и стиралка своя была, и соседей, готовых помочь, тоже было немерено — хоть в каждую дверь стучись. Кто-то даже оставлял еду в общем холодильнике для всех, кто не успевал сходить в магазин. Там было шумно, иногда даже слишком, но Джисон тогда чувствовал, что он не один. Это потом он познакомился с Тэджуном и… все. Пришлось отказаться и от всех более-менее сносных условий жизни, и от хоть какой-то работы, от друзей, от семьи. В общем, от всего, что могло встать между ними по мнению Тэджуна. Тэджун не любил, когда у Джисона было что-то свое, что-то, что не принадлежало ему. Сначала это были мелочи — переписка с друзьями, звонки родителям, потом работа. А Джисон даже не успел моргнуть, когда понял, что остался без всего. Остался абсолютно пустым. Абсолютно сломанным. Остался один на один со своими тупыми мыслями в этой халупе с одним столом, старым диваном и общей ванной на этаже, куда нужно было тащиться с полотенцем и мылом, надеясь, что никто не занял. Джисон не заметил, как это произошло. Не заметил, когда перестал видеть солнце, когда перестал улыбаться новому дню, когда перестал ждать чего-то хорошего. Но теперь это не имеет значения. Теперь Джисон предпочитает это место любому другому рядом с Тэджуном. Здесь хотя бы тихо. Здесь никто не кричит, не требует, не угрожает. Здесь только стена и тишина, и Джисон может сидеть на полу, обхватив колени, и просто дышать, пока в груди не перестанет так сильно болеть. Потолок плывет перед глазами, потому что взгляд размывается от новых слез, проступивших под веками. Они собираются на ресницах, тяжелеют, и Джисон моргает, чтобы сбросить их, но новые появляются снова, и так бесконечно. Джисон на самом деле уже очень устал плакать. Он плачет, наверное, с самого утра и до самого вечера, пока глаза не начинают адски болеть от раздражения, пока кожа вокруг них не становится красной и воспаленной. Джисон не любит плакать, потому что это жалко. Он давно придерживается этого мнения, и оно въелось в него так глубоко, что теперь каждое мокрое пятно на подушке кажется ему лишним доказательством собственной слабости. Он никогда не видел, чтобы его отец плакал, или коллеги на работе, или однокурсники в университете. Мужчины не плачут. Все знают это правило, и все следуют ему. Это он один такой бракованный. И он не должен плакать. Он не должен быть жалким. Но он уже не может по-другому. Слезы не высыхают, а дышать слишком тяжело с этим грузом на груди. Каждый вдох дается с трудом, будто кто-то сел на него сверху и давит, не давая расправить легкие. Поэтому остается только плакать и выплескивать все это наружу. Другого выхода он не знает. Да его, вероятно, и нет. Весь его день проходит в тягучем ожидании новых грубых слов и попыток вернуть его на место. Тэджун приходит почти каждый день, в разное время, и всегда неожиданно. Он пытается разговаривать, пытается внушить Джисону, что без него он никто. Что Джисон никому не будет нужен. Что Джисон никогда не будет жить хорошо, потому что не заслуживает этого. Что Джисон — обыкновенное пустое место, которое занимает чужое пространство и ничего не дает взамен. И Джисон слушает. Он знает, что должен был бы защищаться, должен был бы спорить, но внутри уже так мало сил, что каждое слово Тэджуна находит свою цель, как стрела, и вонзается туда, где больнее всего. Джисон уже готов ему поверить. Просто потому что уже устал спорить с самим собой. Устал каждое утро просыпаться и говорить себе, что когда-нибудь все будет хорошо. Устал пытаться убеждать себя, что когда-нибудь он уедет из этого места, из этого города и навсегда забудет ужас, который хранят эти стены. Он перестал придумывать планы на будущее, потому что каждый раз они разбивались о реальность. Перестал мечтать о чем-то большем, потому что мечты только делали больнее. Это бессмысленно. Потому что это не помогает. Это бессмысленно. Потому что легче поверить Тэджуну, чем пытаться собирать себя по кусочкам, которые разлетелись так давно, что он уже и не помнит, как выглядела целая картина. Легче просто лежать на полу и смотреть, как потолок плывет перед глазами, и позволить слезам течь, пока они не закончатся сами. Все тело Джисона прошивает невидимым разрядом тока, когда в дверь раздается стук. Ударили всего пару раз, но этого достаточно, чтобы сердце пропустило несколько болезненных ударов. Джисон подрывается мгновенно, будто его дернули за невидимую нить, и подлетает к двери, пока слезы разлетаются по всей комнате от резкой смены положения. Он судорожно вытирает щеки ладонями, размазывая мокрые дорожки, стирая любые следы уязвимости, и подходит на шаг ближе к двери, стараясь быть как можно тише. Он даже задерживает дыхание, надеясь, что стук ему просто почудился. — Эй, открой, Джисон, поговорим! — доносится из-за двери, и Джисон невольно морщится от знакомого голоса и знакомого тона. Джисон знает все его вариации, все оттенки, все опасные переходы от одного к другому. Он прижимается спиной к стене рядом с дверью и закрывает глаза, пытаясь унять дрожь в руках. — Уходи, — говорит он, едва повышая голос, чтобы его было слышно. Хотя стены здесь тонкие, и дверь почти с петель слетает, поэтому даже его тихий шепот будет слышен в коридоре. — Я не буду кричать, обещаю, — голос Тэджуна становится мягче. — Просто поговорим. Пожалуйста, открой. Эти слова звучат слишком жалобно, но Джисону нет никакого дела. Он слышал это обещание сотни раз, и каждый раз оно оказывалось ложью. Каждый раз Тэджун начинал с «просто поговорим», а заканчивал криками, упреками и требованиями, которые Джисон не мог выполнить. — Ты всегда кричишь, — бормочет он себе под нос, но пальцы уже тянутся к замку. Джисон знает, что должен просто стоять на месте и молчать, делая вид, что его здесь нет. Но он все-таки отпирает дверь, поворачивая холодную ручку. Тэджун на пороге не мелочится. Он сразу влетает внутрь, будто боится, что Джисон передумает, и толкает его к стене, чтобы тот не успел захлопнуть дверь. Джисон ударяется лопатками о шершавую поверхность, и от удара из груди вырывается короткий выдох. Он не сопротивляется. Это только разозлит сильнее. — Долго здесь собрался прятаться? — голос Тэджуна переходит в шипение, Джисон чувствует его горячее дыхание на своем лице и хватается за подол своей футболки, сжимая ткань в кулаках, будто это может чем-то помочь. — Я здесь живу. — В этой дыре? — фыркает Тэджун, обводя комнату презрительным взглядом,. — Ты мог бы жить нормально. Со мной. Он говорит это так, будто делает Джисону одолжение. Будто это предложение, от которого нельзя отказаться. — Я не хочу жить с тобой, — выдавливает Джисон и опускает взгляд в пол, рассматривая трещину на линолеуме, которая уже стала привычной. — Я тебе уже говорил, что хочу остаться один. Просто оставь меня. Тэджун кривится слишком карикатурно для того, чтобы это выглядело искренне. Его губы складываются в усмешку, брови приподнимаются, будто он слышит что-то невероятно смешное. Джисону даже не нужно этого видеть, чтобы почувствовать все презрение, которое излучает Тэджун. — Ты что, все еще обижаешься, серьезно? — Тэджун скрещивает руки на груди и качает головой, будто самому себе не верит. — Может, уже хватит? С его губ слетает легкая смешинка, и и Джисону серьезно плохеет. Что-то внутри него переворачивается, и он резко поднимает голову, впиваясь взглядом в лицо Тэджуна. Брови сходятся на переносице так глубоко, насколько позволяют мышцы лица. — Хватит? — передразнивает Джисон, дергая губой. — Может, это тебе хватит заявляться сюда и указывать мне, что делать?! Может, хватит называть меня своей собственностью и пытаться контролировать мою жизнь?! Может, ты просто уйдешь? Навсегда? Слова вылетают сами собой, и Джисон отталкивается от стены, пытаясь обойти Тэджуна и отойти к выходу из комнаты, чтобы все это просто закончилось. Он так невероятно сильно устал. Он так невероятно хочет остаться просто в тишине, без этого голоса, без этого запаха, без этого давления. Тэджуна он видеть не хочет. И слышать больше ничего не хочет. Какое у них будущее? Смешно. Вероятно, Джисон окажется в морге еще до тридцати, а Тэджун просто найдет себе новую жертву. Даже гадать не надо, это очевидно. Джисон делает один шаг, но рука Тэджуна хватает его за плечо, пальцы впиваются в ткань толстовки, и он резко разворачивает его обратно. — Ты и есть моя собственность, — чеканит Тэджун без единой тени сомнения. — И всегда ей будешь, хочешь ты этого или нет. Так что собирай свои вещи и возвращайся домой. Джисон дергается, пытается вывернуться и вырваться из хватки, которая стала привычной за эти годы. Но Тэджун только сильнее сжимает пальцы, добавляя вторую руку, теперь уже на талии, прижимая его к себе так, что невозможно двинуться. — Мой дом там, где нет тебя! — выплевывает Джисон, и слова срываются с губ раньше, чем он успевает подумать. Он слышит, как они повисают в воздухе, и понимает, что сказал слишком много. Потому что в следующую секунду пальцы Тэджуна впиваются в его ребра с такой силой, что дышать становится трудно. Каждый вдох отдает острой болью, и Джисон сжимает зубы, чтобы не вскрикнуть. — Как ты смеешь? — рычит Тэджун, повышая голос на октаву. — Я дал тебе все! Ты жил в моей квартире, ел мою еду, и после этого смеешь так со мной разговаривать?! Он трясет Джисона за плечи, и голова дергается из стороны в сторону. Тот зажмуривается, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам, и понимает, что проиграл. Он всегда проигрывает. — Я… — Джисон теряется, потому что напор слишком сильный, а он слишком устал, и сил для сопротивления просто не осталось. — Можно мне, пожалуйста… Он не договаривает. Наверное, потому что больше не имеет права ни о чем просить. Наверное, потому что внутри уже не осталось ничего, что можно было бы попросить. Джисон стоит, прижимаясь спиной к стене, чувствуя, как пальцы Тэджуна впиваются в его талию, и думает о том, что, возможно, проще просто сдаться. Просто уйти вместе с ним, чтобы оказаться хотя бы в иллюзии спокойствия. Потому что он так, блять, устал. — Пойдем домой, детка, — спокойно мурлычет Тэджун, будто все в полном порядке. — У нас все будет хорошо, я обещаю. Джисон не верит. Он слышал эти обещания так много раз, и каждое из них разбивалось о реальность, оставляя новые трещины. Но сил бороться больше нет. Сил спорить, доказывать, защищаться — нет. Они закончились где-то между первой и второй ссорой, между третьим и четвертым ударом, между сотней и тысячью унижений. Джисон сглатывает и кивает, почти неосознанно. — Ладно… я… мне нужно собрать вещи и… И он снова не договаривает, потому что дверь в комнату резко гремит, впуская внутрь вихрь с взлохмаченными волосами и съехавшей набок толстовкой. Парень влетает в комнату так, будто его кто-то толкнул, и Джисон моргает, не сразу понимая, что происходит. — Эй, чувак, подкинешь еще сигарет, а? — небрежно разносится по углам комнаты, и голос звучит слишком расслабленно, будто он зашел не в чужую комнату, где только что разгоралась ссора, а просто в гости. Джисон медленно моргает, переводя взгляд с Тэджуна на нового гостя. Голова немного кружится от резкой смены обстановки, от вторжения этого шума и света. — Ты кто? — включается Тэджун, отпуская Джисона и ступая ближе к незнакомому парню. — Я сосед, не парься, — отвечает тот, даже не моргнув, спокойно переминаясь с ноги на ногу и засовывая руки в карманы, глядя на Тэджуна без всякого интереса. — Давно ли соседи вламываются без приглашения? — Извините, — парень коротко кланяется, и на его губах появляется широкая улыбка. Он выходит обратно в коридор, и дверь за ним закрывается, оставляя в комнате тишину. Тэджун стоит с напряженной спиной, провожая взглядом незваного гостя, и медленно поворачивается к Джисону. Но прежде чем он успевает открыть рот, из-за двери снова доносится голос. — Можно войти? — раздается из-за дерева, и Джисон чувствует, как на лице появляется что-то вроде улыбки. Потому что это так нелепо, так глупо, так… забавно? Джисон ловит взгляд Тэджуна и чувствует его тяжесть на своих плечах, но внутри что-то щелкает. — Входи, — едва слышно пищит он, игнорируя грозный взгляд. Он смотрит на дверь и ждет, чувствуя, как воздух в комнате становится другим. Дверь снова тихо скрипит, и парень оказывается на пороге с еще более ослепительной улыбкой. Джисон бы назвал его красивым, если бы не… ну все вот это. — Теперь, когда у меня есть разрешение, я могу попросить об одолжении? — парень шагает вперед, прямо к Джисону, но Тэджун встает на его пути и прикрывает своей спиной. — Слушай, тебе здесь не рады, — Тэджун совсем немного повышает голос, но Джисон все равно вздрагивает, потому что этот тон ему не нравится. — И сигарет ты здесь не найдешь, так что проваливай, пока твои ноги еще держат. Парень не выглядит испуганным или хотя бы немного напряженным. Скорее наоборот, он смотрит на Тэджуна с таким спокойствием, будто тот не представляет для него ни малейшей угрозы. Это заставляет Джисона немного расслабиться и опустить плечи. — Я не с тобой разговариваю, — усмехается парень, и его губа слегка дергается в презрительной усмешке. — Можешь отойти и дать слово хозяину помещения? — Ты ничего не попутал, жалкий кусок… — Не заставляй меня повторять дважды. Улыбка с лица спадает, а в глазах появляется лед. Джисон снова прижимается к стене, не зная, хочет ли он лучше видеть или вообще ничего не видеть. Инстинкт опережает мысли, и он зажмуривает веки, сжимает кулаки и зубы, потому что привык. Он чувствует, как на языке собирается слюна от страха, и его дыхание становится поверхностным. Он так привык, что даже не пытается открыть глаза. Но… — Эй, одолжишь мне еще парочку сигарет? — голос звучит совсем рядом и совсем не тот, к которому он привык. Джисон медленно открывает глаза и видит, что парень стоит прямо перед ним, за плечом Тэджуна, и смотрит на него с легкой улыбкой, будто ничего не случилось. Джисон, наверное, должен что-то ответить. Нет, он точно должен что-то ответить, потому что эти два огромных глаза смотрят прямо на него и ждут реакции, ну или хотя бы одного слова. Джисон бегает взглядом по его лицу, пытаясь найти подсказку, пытаясь понять, что от него требуется, но в голове пустота. Он просто молчит, даже губ не разжимает, быстро-быстро дышит через нос и пытается осознать происходящее. Каждую секунду он ждет, что Тэджун среагирует. Что он просто уведет Джисона отсюда, увезет домой, и любая надежда на тишину перестанет существовать. И наверное, вот сейчас Джисону стоит хоть что-то ответить. Или сделать. Прямо сейчас. Потому что… — У него нет сигарет, — вклинивается Тэджун и тяжело кладет свою ладонь поверх плеча парня, сжимая пальцы. — Вали отсюда. — Может, он мне ответит? — не сдается тот и не сводит глаз с Джисона, наклоняя голову слегка вбок, концентрируя все свое внимание на блестящих от слез глазах. — Я… они… сигареты в куртке… эм, — Джисон запинается и опускает взгляд в пол. Парень отшагивает назад и указывает пальцем на висящую на ручке шкафа серую куртку. — О, вот в этой? Джисон поднимает глаза и кивает, чувствуя, как его горло сжимается. — Да. — Хочешь покурить со мной? И Джисон замирает. Потому что это весьма… заманчиво? Его руки перестают сжиматься в кулаки, плечи расслабляются, и он почти забывает о том, почему вообще стоит посреди этой грязной комнаты в общежитии. На мгновение ему кажется, что есть выход. Что можно просто взять, уйти за этим парнем, и все закончится. — Вообще-то мы разговаривали, — цедит Тэджун, стискивая зубы так, что на скулах проступают желваки. — Тебе не стоит влезать в нашу жизнь и… — Идем? — парень протягивает пачку сигарет, которую достал из кармана куртки, и смотрит прямо на Джисона, оставляя без внимания Тэджуна, который стоит между ними и распинается, будто до этого есть кому-то дело. Джисон чувствует, как щеки сами по себе начинают краснеть и гореть. Он не понимает, почему. Наверное, это очень плохой знак. Наверное, это очень плохая идея. Джисон делает шаг от стены. И ему почему-то кажется, что это все очень правильно. Что прямо сейчас он должен уйти за этой нахальной улыбкой и запахом табака, а не стоять и слушать тирады Тэджуна о том, как у них все будет хорошо. Когда-нибудь. Потом. Не сейчас, но обязательно будет. Его губа слегка дергается в ответ на улыбку незнакомца, и он делает еще один крошечный шаг вперед, отрываясь от спасительной стены. — Если ты сейчас выйдешь из этой комнаты, я сделаю твою жизнь невыносимой, — голос Тэджуна становится еще ниже, но Джисон почему-то не вздрагивает. Он лишь улыбается еще немного шире. — Она итак невыносима, — тихо выдыхает он, остановившись плечом к плечу с Тэджуном. — Из-за тебя. Он на секунду закрывает глаза, принимая решение, которое и без того очевидно. Толкает Тэджуна локтем, чувствуя, как тот слегка подается назад от неожиданности, и проходит к двери, у которой стоит взъерошенная голова и наглая ухмылка. Джисон выходит в коридор и наконец позволяет себе сделать полный вдох. Легкие расправляются, плечи опускаются, и он перестает сжиматься в комок. Джисон кидает быстрый взгляд на парня, который закрывает за ними дверь, оставляя Тэджуна в гордом одиночестве. Где-то внутри что-то щелкает, и он… смеется. — Он убьет меня, — выдыхает Джисон, и голос его дрожит от смеха. Он резко срывается на бег в сторону общих балконов. — Он же убьет меня! Его голос неприятно отражается от старых стен и отдается эхом в конце коридора. Босые ноги ступают по холодному полу, и Джисон слышит, как где-то сзади раздается топот второго человека. Но его это не волнует. Его больше вообще ничего не волнует, кроме сигареты и дыма, которые сейчас кажутся единственным спасением из этого ада. Он бежит, чувствуя, как легкие наполняются холодным воздухом, как сердце колотится где-то в горле, и на губах все еще держится эта дурацкая, неправильная улыбка. Джисон добегает до шаткого балкона без единого стекла и хватается за перила. Металл холодный и шершавый, покрытый старой краской, но он вцепляется в него так крепко, будто боится упасть, хотя на самом деле только что бежал сюда, чтобы найти опору. Он слегка подается вперед, делая глубокий-глубокий вдох, и прикрывает глаза. Но сейчас, наверное, не от страха. А от чего-то похожего на… удовольствие. Воздух холодный, чистый, он наполняет легкие, вымывая оттуда весь тот яд, который накопился за сегодня. Джисон чувствует, как ветер касается его лица, шевелит волосы, и впервые за долгое время ему становится немного легче. — Ты на психа похож, — раздается сзади, но Джисон даже не поворачивается. Он облокачивается о перила и смотрит прямо вниз, на асфальт, на мусорные баки, на серую стену соседнего здания. Его взгляд задерживается на месте, где хорошо бы смотрелось его бездыханное тело, но сейчас эта мысль не вызывает боли. Только легкое любопытство. — А? — щелкает языком Джисон, поднимая глаза к небу. — Да ничего. — Как тебя зовут? — тихо спрашивает Джисон под звук щелкающей зажигалки. — А тебя? — Я же первый спросил, — цокает Джисон, слегка поворачивая голову, ловя первые струи дыма, которые тянутся к нему. — Мы же не в детском саду, — фыркает парень, убирая руку с сигаретой вниз. — Говори. Джисон изучает его взглядом несколько секунд. В свете уличных фонарей лицо кажется чуть мягче, чуть спокойнее, чем в комнате. Джисон замечает, как ветер треплет его волосы, как пальцы сжимают фильтр, и почему-то это успокаивает. Он снова смеется и откидывает голову назад, вместе с тихим: — Джисон. Хан Джисон. Парень задерживает взгляд на его шее, пробегает по плечам, по тому, как Джисон сжимает перила, затем возвращает на лицо и коротко кивает. — Я Минхо. — Спасибо, Минхо, — вздыхает Джисон, и это звучало бы жалко, если бы не тонкая улыбка на его губах и теплый взгляд, полный искренней благодарности. Он не говорит за что, но Минхо, кажется, и так понимает. Джисон выхватывает пачку из рук Минхо и быстро выуживает одну сигарету, укладывая меж губ с легким проворством. Свободную ладонь он протягивает в сторону Минхо, и в ней тут же оказывается потрепанная зажигалка, в которой уже почти не осталось газа. Приходится щелкать несколько раз подряд, прежде чем появляется слабый огонек, которого едва хватает, чтобы прикурить. Первая затяжка никогда не дарит ничего, кроме комка вязкой слюны и горечи на языке, которую Джисон давно разучился отличать между своей и никотиновой. Первое облако дыма получается слегка кривым и вялым, он выдыхает все и затягивается снова, на секунду прикрывая глаза. Сигарета зажата между большим и указательным пальцами, и вторая затяжка выходит немного приятнее и немного увереннее. Джисон открывает глаза и поворачивает голову, встречая темный взгляд, в котором едва заметно плескается любопытство. Минхо смотрит на него без напряжения, просто изучает, будто читает чужую книгу. Джисон хмыкает и отводит взгляд. — Спрашивай. — Что спрашивать? — непонимающе моргает Минхо и заполняет рот дымом, наверное, чтобы молчать еще одну лишнюю секунду. — Что хочешь, спрашивай. — А если я ничего не хочу спрашивать? — Тогда можно я спрошу? Минхо усмехается и выбрасывает едва недокуренный окурок на землю с третьего этажа. Он сразу же хватает новую порцию из пачки, которая все еще в руках Джисона, и подносит к губам. — Попробуй. — Что ты здесь делаешь? — Джисон хватается обеими руками за перила, удерживая сигарету одними губами. Вопрос глупый, да и ситуация очень глупая, но Джисону это почему-то немного нравится. — Я здесь живу, — спокойно отвечает Минхо, выпуская струйку дыма в сторону. Джисон так резко поворачивает голову, что сигарета падает из его рта, приземляясь на треснувший пол балкона. Минхо смахивает ее ботинком прочь и снова улыбается. Той же нахальной улыбкой, которая, наверное, станет самым смертельным ядом. — Я никогда тебя здесь не видел, — качает головой Джисон. — Ну… до того раза, когда ты вломился в мою комнату и… — Да, я помню, — обрывает его Минхо, пожимая плечами. — У тебя было открыто. — Это же не значит, что можно входить без спроса куда тебе вздумается, — бурчит себе под нос Джисон, глядя на свои пальцы. — И как давно ты здесь живешь? — Пару недель, — тихо отвечает Минхо, выдыхая дым перед своим лицом и наблюдая, как он растворяется в воздухе. — Но я уже скоро уезжаю. Джисон кивает своим мыслям и все еще слабо улыбается, хотя на самом деле ему почему-то стало грустно, услышав это. — Уезжаешь? — теперь выходит по-настоящему жалко, и Джисон тут же морщится от собственного голоса. — А куда? Джисон, наверное, задает слишком много вопросов. Незнакомцев обычно о таком не спрашивают. Но Джисону правда хочется знать. Может, это вообще последний раз, когда он сможет поговорить с кем-то кроме собственного отражения и Тэджуна. А Минхо молчит слишком долго. Может, даже дольше обычной задумчивой паузы. Джисон уже даже не надеется услышать ответ. Ему и в тишине неплохо. Но спустя несколько секунд натянутого молчания Минхо выбрасывает очередную сигарету прямо на землю и разворачивается спиной к перилам, опираясь на них локтями. — Я возвращаюсь в Осаку, — невзначай роняет он и слегка хмурится, глядя куда-то в сторону. — Я здесь только из-за похорон своей матери, но послезавтра уезжаю обратно. Джисон замирает всего на мгновение. Просто потому что это было неожиданно и немного неловко. Он не знает, что сказать в таких ситуациях, и его язык будто прилипает к небу. Он поджимает губы и мнется на месте, чувствуя, как воздух становится тяжелее. — Мне жаль, — и это все, что получается сказать. — Не стоит. Она была не лучшим примером матери, так что не стоит жалеть об этом. Я в порядке. Джисон смотрит на него и видит, что Минхо говорит правду. В его глазах нет той боли, которая привычна самому Джисону. Только спокойствие и легкая усталость. — Хорошо… то есть, ты живешь в Японии? — Получается так, — Минхо усмехается, потому что Джисон снова задает глупые вопросы. — Эм… здорово. Это здорово! — Джисон повторяет движение Минхо и тоже оказывается спиной к перилам, чувствуя, как холодный металл давит на поясницу. — А я здесь… живу. — Хочешь поехать со мной? Джисону даже на секунду показалось, что ему это померещилось. Он резко вертит головой так, что шея хрустит, и впивается взглядом в невозмутимое лицо Минхо, который смотрит прямо перед собой, будто только что сказал что-то обыденное, вроде погоды или времени. — С чего ты решил, что я этого хочу? Минхо медленно поворачивает голову, и теперь их взгляды встречаются. Джисон видит этот опасный блеск в его глазах, который почему-то притягивает, как огонь притягивает мотылька. Он не может отвести взгляд, хотя внутри все сжимается от страха и непонимания. — Я думаю, что ты вообще ничего не хочешь, — почти шепотом говорит Минхо. — Да и тот парень конченный психопат, так что… я просто предлагаю. Джисон глубоко вздыхает, перекатываясь с пятки на носок, чувствуя, как холодный ветер касается его щек. Но взгляда не отводит, потому что теперь Минхо снова улыбается, и это… все-таки очень красиво. Он ловит себя на мысли, что рассматривает эту улыбку, пытаясь запомнить ее. — Ты всем новым знакомым предлагаешь поехать с тобой в Японию? — Только тем, кто дает мне сигареты, — Минхо совсем тихо смеется, и этот звук разносится по пустому балкону, смешиваясь с шумом вечернего города. Джисон на секунду представляет себя в самолете. Себя рядом с этим парнем. Себя вдали от этого места. Себя там, где нет Тэджуна и этого пожизненного страха остаться один на один с собой. — Я могу подумать? — единственное, что удается выдавить Джисону. — Да, у тебя есть день. Джисон прикрывает рот ладонью, пытаясь спрятать непрошенную улыбку, и прикусывает кожу, чтобы не рассмеяться. Потому что это нелепо. Потому что незнакомец предлагает ему поехать в другую страну. Потому что улыбка у него притягательная. Потому что у Джисона на самом деле не все в порядке. — Ты же знаешь, что я не буду против, если ты продашь меня на органы? Минхо смотрит на него, и его улыбка становится чуть шире. — Конечно.