Истинные

      После очередной бессонной ночи Зуко решил изменить своему повседневному ритуалу, состоящему из бесконечных рапортов, и понаблюдать за избранницей — Катарой.       Он хотел узнать, какая она на самом деле — без напускного этикета и неизменного официального тона. Понять, с кем именно ему предстоит разделить остаток своей жизни.       Зуко крался по узкому потайному лабиринту, беспрерывно отчитывая себя за вопиющую низость, недостойную человека чести. Но, по его логике, Катара могла быть собой только среди близких. С ним же она вот уже как два дня держалась холодно и отстранённо. Отвечала односложными фразами, старалась завершить разговор как можно быстрее и постоянно говорила, что на все волнующие вопросы ответит брат.       А Зуко ох как не хотел вновь пересекаться с Соккой. Потому что когда он смотрел на него, в мысли сразу просачивались, — как отравленная затхлая вода, — воспоминания его позора. Именно по этой причине он пока отложил переговоры на три дня, наивно рассчитывая, что за это время та постыдная ситуация растворится в пучине других событий, которые могут произойти за этот период.       Удобный случай для слежки представился сам собой. Удушливая жара стояла уже второй день, непривычная даже для Народа Огня. Солнце палило с самого утра, и к полудню раскалённый воздух, казалось, прожигал носоглотку и оседал в лёгких. Ночью легче не становилось: каменные стены дворца, обычно хранившие прохладу, теперь медленно отдавали внутрь впитанный за день жар. Обитатели замка прятались в тени, за плотными шторами, на нижних ярусах — где угодно, лишь бы спастись от зноя.       Делегацию Воды, привыкшую к морозной свежести Южного полюса, ещё вчера перевели в северное крыло. Там окна выходили на теневую сторону, и даже в самый разгар дня помещение сохраняло прохладу. Зуко сам распорядился об этом — не из заботы о гостях, а потому, что не мог допустить, чтобы делегация сварилась заживо до завершения переговоров. Дипломатический скандал такого рода был ему совершенно ни к чему.       Теперь изматывающая жара играла Зуко на руку. В северном крыле располагался малый гостевой зал с фонтаном, низкими диванами и картинами, где делегация проводила время до позднего вечера. Над залом тянулась узкая галерея второго яруса, скрытая тяжёлыми бархатными портьерами. Когда-то оттуда придворные музыканты услаждали музыкой слух гостей. После войны галерея опустела и покрылась пылью, но портьеры так и не сняли.       Устроившись в укрытии, Зуко застыл, стараясь не выдать своего присутствия даже случайным движением. Внизу царила непривычная для дворца тишина. Тоф дремала, растянувшись на одном из низких диванов. Катара сидела у её ног и расчёсывала волосы. Через несколько минут, заметив, как поёжилась спящая подруга, она отложила гребень и поднялась.       Плавно подошла к соседнему дивану, взяла свёрнутую там накидку и аккуратно укрыла Тоф. Та не проснулась, только что-то буркнула во сне и перевернулась набок. Катара выпрямилась, упёрла руки в боки и принялась осматривать зал. Заметила цветы на столе, подошла, проверила землю в горшке пальцем и сразу вышла.       Как только объект слежки пропал из поля зрения, Зуко против воли принялся рассуждать о своём бремени.       Брак без любви давно перестал казаться ему трагедией. Наследнику трона не пристало рассчитывать на подобную роскошь. Ещё в юности Зуко понял: корона — не награда, а цена, которую приходится платить. У правителя нет права ставить собственные желания и чувства выше долга перед страной, династией и народом, ожидающим, что он исправит ошибки отца.       Любовь оставалась привилегией, доступной не каждому. Во всяком случае, не ему.       Он давно научился жить с этой мыслью — так же, как жил со шрамом на лице. Ни то ни другое нельзя было изменить, стереть или оставить в прошлом. Оставалось лишь идти вперёд, не позволяя себе сожалеть о том, чего у него никогда не будет.       С Мэй всё складывалось иначе. Когда-то Зуко действительно считал, что любит её. Ему казалось, что именно так и должна ощущаться та самая, настоящая любовь.       Мэй была альфой — сильной, резкой, с тяжёлым, обволакивающим запахом дорогих благовоний, от которого порой першило в горле и возникало почти непреодолимое желание распахнуть окно настежь. Тогда он принимал это за страсть. Полагал, что любовь и должна быть такой: душной, изматывающей, лишающей возможности дышать полной грудью. Такой, от которой хочется одновременно сбежать и всё равно остаться.       Теперь же ему всё чаще казалось, что это была лишь подростковая влюблённость — яркая, как вспышка молнии, и столь же недолговечная.       Когда они расстались, он ждал боли. Ждал, что внутри останется пустота, которую нечем будет заполнить. Что привычный мир даст трещину.       Но ничего подобного не произошло.       Со временем Зуко с удивлением обнаружил лишь лёгкую горечь и сожаление о том, что союз, казавшийся столь очевидным и правильным, не состоялся. Вместо мучительной утраты пришло облегчение.       И тогда он понял: дело было не в любви. Гормоны. Инстинкты. Та самая звериная часть природы, которая толкает альф и омег друг к другу, заставляя принимать чужое желание за судьбу.       Зуко не доверял подобным порывам.       Слишком заманчиво списать собственную слабость на феромоны. Ещё проще — отказаться от права выбора, уверяя себя, что всё уже предопределено самой природой. Он не понимал людей, готовых добровольно вручить инстинктам власть над собственной жизнью. Право выбора и отличает человека от зверя.       По крайней мере, он всегда оставался здравомыслящей личностью.       Вот от Катары пахло иначе. Не так тяжело, как от Мэй.       Морская вода — прохладная, с лёгкой солоноватой горечью, — переплеталась с запахом влажного мха и растёртых в ладонях трав. Что-то в этом сочетании неуловимо напоминало Сокку — вероятно, лёд, ветер и дыхание морей, общие для обоих, но сходство заканчивалось именно там.       Запах Сокки выбивал почву из-под ног. Раздражал навязчивостью, вынуждал помнить о себе даже тогда, когда Зуко предпочёл бы вовсе о нём не думать.       Запах Катары оставлял его равнодушным. Не отталкивал, но и не находил отклика. И это было правильно.       Его выбор не должен зависеть от феромонов, чужого зова природы или случайного притяжения, неподвластного разуму. Он был Лордом Огня. Будущий союз следовало строить на уважении, долге и общей цели, а не на инстинктах.       Через несколько минут Катара вернулась с графином в руках. Набрав воды из фонтана, она неторопливо полила цветы, расставленные на низком столике, затем поставила графин на край, отряхнула ладони и вернулась к дивану. Подняла книгу, оставленную на подлокотнике, раскрыла её где-то посередине, закинула ногу на ногу и углубилась в чтение.       Зуко наблюдал за ней и всё отчётливее понимал: он не ошибся в своём выборе.       Именно так он и представлял человека, которому однажды предстоит занять место рядом с правителем Народа Огня. Сдержанная, воспитанная, умеющая держаться с достоинством. Катара не поставит его в неловкое положение перед советниками и не даст повода усомниться в себе.       И почему-то он был уверен: матерью она тоже будет прекрасной. Заботливой. Любящей. Самому Зуко подобного в детстве не досталось. Но, возможно, на нём эта история и закончится.       Тихий плеск фонтана, шелест страниц и прохлада северного крыла действовали почти убаюкивающе. После бессонной ночи веки налились тяжестью, и Зуко поймал себя на неожиданном желании прикрыть глаза и отдохнуть хотя бы несколько минут.       Он уже собирался вернуться в свои покои и немного поспать, когда двери распахнулись и внутрь стремительно вошёл Сокка.       Он на ходу снял безрукавку, оставаясь с голым торсом, и плюхнулся на диван рядом с Тоф с такой силой, что та недовольно дёрнулась и что-то сонно пробормотала себе под нос.       — Ты хоть иногда можешь передвигаться потише? — не поднимая глаз от книги, проворчала Катара.       — Нет, — без тени раскаяния отозвался Сокка.       — И где ты был?       — В горах.       — В каких ещё горах?       — В тех, которые большие и каменные, — невозмутимо пояснил он. — Познакомился с местными стражниками, и они угостили меня сушёным мясом тюленебарана.       Тоф приподнялась на локтях.       — Ты ушёл неизвестно куда с незнакомцами ради еды?       — Не просто еды, — Сокка поднял указательный палец. — И я до сих пор говорю и буду говорить: сушёное мясо тюленебарана вкуснее всего именно в подмороженном виде. Особенно в такую жару.       Зуко неожиданно словил себя на мысли, что это умозаключение его невыносимо забавляет. А Катара подскочила и, уперев руки в боки, обратилась к брату с такой интонацией, словно услышала величайшую глупость в своей жизни:       — Это потому что ты в детстве таскал его из кладовой, не дожидаясь, пока оно оттает.       — Это никак не связано.       — Связано напрямую.       — Нет. У него совершенно другая текстура.       — Сокка, ты ел всё, что не успевало от тебя убежать.       — Это клевета.       — Ты однажды попытался съесть наживку для рыбы.       — Мне было восемь.       — Тебе было двенадцать.       — Детали несущественны.       Тоф хихикнула. Зуко почувствовал, как его губы дрогнули. Он тут же сжал челюсти, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица.       — Если уж на то пошло, я на стороне Сокки. Хрустящее всегда вкуснее, — весело отозвалась Тоф.       — Оно не хрустящее, — простонала Катара. — Оно просто замёрзшее.       — Значит, замёрзшее и хрустящее, — пожала плечами Тоф.       Сокка указал на неё пальцем.       — Вот. У меня есть поддержка. Справедливость восторжествовала.       Катара цокнула, но уголки её губ подрагивали. Тоф хмыкнула и снова закрыла глаза. А Сокка с победным видом откинулся на спинку дивана.       Зуко почему-то невыносимо захотелось спуститься, присоединиться к ним, поддержать спор и сказать что-нибудь вроде: «На самом деле мясо тюленебарана лучше всего есть вяленым. Но вы, южане, в этом всё равно не разбираетесь». И посмотреть, как Сокка возмутится, как Катара удивлённо поднимет бровь, как Тоф хмыкнет и весело прокомментирует.       Зуко не двигался. Ноги будто приросли к полу. Он следил за тем, что происходило внизу, и не мог заставить себя уйти.       Особенно не мог оторвать взгляд от Сокки. Тот активно жестикулировал и рассказывал какую-то историю про местных охотников. Он сидел с голым торсом, и Зуко невольно оценивал его тело. Не массивный, как дворцовые стражники, а жилистый и поджарый. Крепкие мышцы, заработанные не в тренировочных залах, а в настоящих битвах, перекатывались под загорелой кожей при каждом движении. Предплечья с выступающими венами. Широкие кисти с длинными пальцами. Даже без запаха внешний вид выдавал активного альфу.       — Слушайте, — вдруг оживилась Тоф, потягиваясь на диване, — а давайте тоже сходим в эти горы? Сокка же пообещал проводить.       — Я? — Сокка почесал висок. — Я не обещал.       — Только что пообещал. Я видела.       — Ты слепая, как ты могла видеть то, чего не было?       — У меня отличный слух.       Катара отложила книгу:       — А вообще, идея хорошая. Давайте сейчас и сходим. Только переоденусь в более лёгкую одежду.       Сокка обречённо вздохнул:       — Ладно. Так уж и быть. Но учтите — я иду без верха, — он ткнул на безрукавку.       — Ой, да кому он нужен, — фыркнула Тоф.       В конце концов, спор сошёлся на том, что откладывать прогулку не имело смысла.       Собравшись почти на ходу, они, шумно переговариваясь, покинули зал, и спустя несколько секунд их голоса стихли где-то в коридоре.       Наступившая тишина показалась Зуко неожиданно плотной. Он спустился словно в тумане. Подошёл к столу и бессмысленно коснулся пальцами мокрой земли у цветка.       Взгляд зацепился за безрукавку, небрежно брошенную на спинку дивана.       Оставлять её здесь было неразумно. Слуги могли унести вещь вместе с остальным бельём, или кто-нибудь случайно присвоить себе, да и просто потерять её во дворце не составляло труда.       Убедив себя именно в этом, Зуко поднял безрукавку и машинально разгладил смявшийся край большим пальцем.       Он вернёт её когда-нибудь Сокке. Завтра, например.       Быстро приняв решение, Зуко перебросил находку через руку и направился к своим покоям, не задумываясь о том, почему чужая забытая вещь вдруг показалась ему чем-то, о чём следовало позаботиться лично.       Вернувшись в свои покои, он первым делом спрятал безрукавку под подушку. Оправдывал себя тем, что слуги сюда не полезут и не отправят по ошибке в прачечную.       Зуко выпрямился, одёрнул тунику и вышел в коридор. Через несколько часов ему предстояло совещание с советниками. Рано или поздно они вновь поднимут вопрос о помолвке, а значит, следовало хотя бы попытаться обсудить волнующий вопрос с Катарой заранее.       Когда он подошёл к её покоям, она как раз выходила из комнаты. Заметив его, сразу нахмурилась. Брови сошлись к переносице, руки упёрлись в бока.       — Лорд Огня.       Зуко стушевался и моментально отвёл смущённый взгляд, уставившись куда-то ей под ноги.       — Госпожа Катара, — начал он, — я бы хотел пригласить вас буквально на пятнадцать минут в зал для переговоров. — С каждым словом голос звучал всё тише. — Обсудить... дату нашей помолвки.       Раздражение Катары ощущалось физически. Воздух вокруг неё наполнился резким, травянистым, с оттенком перегноя запахом. Гнилой мох. Стухшая вода. Тошнотворные феромоны били в нос, выбивая из колеи, но Зуко заставил себя не морщиться.       — Боюсь, сейчас я занята, — сухо ответила она. — Давайте перенесём этот разговор на другой день.       — Просто... нежелательно затягивать, — промямлил он, сражаясь с накатывающей тошнотой от её феромонов.       Катара опустила руки, потом скрестила их на груди, будто не знала, куда их деть. Сделала шаг вперёд и вдруг заговорила сквозь зубы, резко сменив тему:       — Знаете что? У меня есть возлюбленный. И для меня этот союз — такое же бремя, как и для вас.       Зуко интенсивно сглатывал, мысленно умоляя её отойти от него хотя бы на шаг, а лучше скрыться за дверью и там продолжить винить его во всех грехах.       — Не нужно на меня давить этим браком. Я знаю, что стану вашей женой. К чему такая спешка? Мы ещё молоды.       Укол совести неприятно пронзил грудь. Разлучник. Вот кем он себя ощутил в этот момент. Катара не может быть с тем, кого любит, а он стоит тут и торопит её с помолвкой. Зуко подозревал, что возлюбленный — Аанг, но вслух не сказал.       — Я понимаю, — мягко начал он, тщательно подбирая слова. — Но люди смотрят на нас. Если мы хотим, чтобы союз между Народом Огня и Племенами Воды перестал казаться невозможным, кто-то должен сделать первый шаг.       Зуко замолчал, чтобы перевести дыхание. Феромоны Катары буквально душили его. Он собрался с духом и быстро добавил:       — Я переживаю, что вы можете передумать.       Катара вскинула подбородок и презрительно оглядела Зуко снизу вверх.       — Я выйду за вас, Лорд Огня. Но не надо ходить за мной хвостом. Мы обсудим дату, когда я буду уверена, что мне хотя бы не противно находиться в одном помещении рядом с вами.       Она снова поставила руки в боки, шагнула вплотную и запрокинула голову, чтобы посмотреть в глаза. Запах ударил с новой силой — гнилой, удушливый, невыносимый. Зуко принялся бороться со рвотным позывом.       — И да. Ни я, ни Сокка не забыли, что вы сделали с нашей деревней. Про Аанга я вообще молчу.       Катара вздёрнула нос, развернулась и ушла, не дожидаясь ответа.       Зуко тяжело вздохнул. Потёр лицо ладонями, пытаясь стереть остатки невыносимого запаха, и поплёлся в приёмный зал. Там он устроился за столом, разложил документы и принялся монотонно разгребать рапорты, просто чтобы чем-то занять руки. Но мысли всё равно разбегались. В голову лезли обрывки последних дней. Они сводили с ума, не давая полностью погрузиться в работу. И это невыносимое чувство вины. Зуко ощущал себя одновременно разлучником, злодеем, да и просто дураком.       Ближе к вечеру он отложил очередной свиток и сжал пальцами переносицу.       Документы не помогали.       Раздражение, копившееся весь день, будто въелось в кожу. Шея и плечи окаменели от напряжения, челюсти сводило так сильно, что начинали ныть зубы. Пальцы подрагивали, а мышцы то и дело болезненно скручивало судорогой.       Зуко резко поднялся из-за стола. Приказал страже не беспокоить его без крайней необходимости и никого не впускать в императорский сад. И, не дождавшись одобрения, без промедления направился в излюбленное место.       Вечерний воздух оказался прохладнее, чем Зуко ожидал.       Он неспешно прогуливался по мощёной дорожке, заложив руки за спину, и пытался привести мысли в порядок. Весь день он просидел над бумагами, но сколько бы ни вчитывался в строчки, всё равно возвращался к той нелепой сцене в гостевом зале и спору о замёрзшем мясе.       Снова и снова прокручивал в голове глупые идеи. Что ещё он мог бы им предложить, кроме копчёного мяса. Чем бы сумел удивить этого южанина.       Где-то вдалеке прогремел гром. Поднявшийся ветер наконец принёс облегчение, и вместе с ним — знакомый запах.       Зуко резко остановился.       Свежесть льда и морской воды коснулась обоняния так отчётливо, словно её обладатель стоял совсем рядом.       Он медленно выдохнул. Да сколько это может продолжаться? Зуко раздражённо тряхнул головой и двинулся дальше. И уже через несколько шагов заметил в дрожащем свете факелов знакомую фигуру.       Сокка сидел в беседке, раскинув руки по спинке скамьи и вытянув ноги перед собой. Заметив Зуко, он растянул губы в такой хитрой улыбке, словно именно его и ждал.       Зуко мгновенно напрягся.       — Тебе сюда нельзя.       — Нельзя? — Сокка театрально огляделся. — Странно. А я вот сижу. Значит, можно.       — Это закрытая территория императорской семьи, — отчеканил Зуко. — Как ты сюда попал?       — О, это забавная история. Во-первых, я очень обаятельный, — Сокка начал загибать пальцы. — Во-вторых, я сказал страже, что иду по важному поручению. В-третьих, она у вас так себе. Кстати о ней… — он сделал паузу и медленно поднялся. — Ваше Горячество, вы так переживаете за мою безопасность, что окружили меня охраной из десяти бет.       — Я переживаю за безопасность других. Ты можешь кинуться на любую омегу в радиусе километра.       Сокка фыркнул и прижал ладонь к груди:       — Да мне вообще плевать на ваших омег. Пусть хоть строем ходят и поют гимны в мою честь — плевать.       — Ты даже сейчас фонишь феромонами, — Зуко прищурился, оскалившись. — Ты можешь хоть иногда себя контролировать?       Улыбка моментально сползла с лица Сокки. Он пристально уставился на Зуко, словно серьёзно оскорбился.       — Ничего я не делаю, — вымолвил он с ноткой обиды в голосе. — Даже пытаюсь не дышать рядом с вами, Ваше Горячество, чтобы лишний раз не оскорбить вашу омежью честь.       Зуко вспыхнул, кулаки сжались, раздражение снова пробралось под кожу.       — Видимо, я не зря приказал страже не спускать с тебя глаз. Твоё высокомерие… — Зуко медленно, с показным презрением осмотрел Сокку. — Просто смешно.       Сокка склонил голову к плечу и посмотрел на Зуко так злобно, что у того по спине пробежал холодок.       — Смешно? — тихо переспросил Сокка. — Что-то я не вижу, чтобы вы смеялись, Ваше Горячество. Может, потому, что вы боитесь меня? А спихиваете на других.       — Я не боюсь! — раздражённо выпалил Зуко.       — Тогда почему вы приставили ко мне столько стражи?       — Чтобы…       Зуко не успел ответить, как Сокка уже сделал шаг к нему и перебил:       — Чтобы я не оказался слишком близко?       Зуко инстинктивно отшатнулся. Мышцы напряглись до предела. Омега под рёбрами недовольно заскреблась, откликаясь на близость альфы. Словно её совершенно не волновали ни здравый смысл, ни правила, которыми Зуко жил всю свою жизнь.       — Точно-точно, — ухмыльнулся Сокка, подходя ещё на шаг. — Ты боишься, что я подойду ближе и ты не сможешь контролировать себя.       — Ты слишком много о себе думаешь, — процедил Зуко.       — Да? — Сокка шагнул снова. — Тогда почему так шарахаешься?       Внезапно Зуко раскрыл ладонь, и на ней вспыхнул огненный шар.       — Я соблюдаю дистанцию. — Шар на его руке стал больше, и он выпустил из него пучок искр. Зуко понизил голос: — Знаешь, что это и для чего существует?       Сокка заворожённо всмотрелся в его ладонь.       — О-о-о, — с восхищением протянул он, медленно переводя взгляд на лицо Зуко. — Вы угрожаете мне сейчас, Лорд Огня? Простому воину с Юга?       — Просто предупреждаю, — отрезал Зуко и закрыл ладонь. Огненный шар исчез.       У Сокки дрогнули уголки губ.       — А я просто подхожу. Как видите, — он развёл руки в стороны, — я безоружен, Ваше Горячество.       Зуко хотел огрызнуться, но неожиданно его парализовало. Он заметил то, чего никогда не позволял себе раньше.       Прежде Зуко не делил людей на привлекательных и обычных, считая подобного рода оценку ниже своего достоинства. А теперь стоял как вкопанный и тонул в этих насыщенных, глубоких, как небо, глазах. Скользнул взглядом по чётким скулам, будто вырезанным изо льда, тёплой смуглой коже — и вдруг осознал: Сокка красив настолько, что перехватывало дыхание.       Эта мысль пронзила, как молния. Зуко замер, испугавшись своей реакции.       Сокка заметил замешательство в его глазах, поэтому стремительно подошёл ещё на два шага. Зуко, совершенно забыв о том, что только что угрожал огнём, инстинктивно отступил — и спина упёрлась в толстый ствол вишнёвого дерева.       Сокка приблизился вплотную. Его левая рука упёрлась в кору рядом с лицом Зуко, перекрывая путь к отступлению. Правую он поставил на пояс и чуть склонил голову, разглядывая Зуко с таким любопытством, будто тот был интересной игрушкой, которую он видел впервые.       — Убери от меня стражников, — прохрипел он низким, грудным голосом, склонившись к его уху. — Они контролируют каждый мой шаг, и меня это бесит.       Зуко едва слышно сглотнул, пытаясь вернуть остатки контроля:       — Нет. Это для безопасности...       — Чьей? — перебил его Сокка, выдыхая.       Зуко не ответил. Его окончательно сразил обволакивающий запах альфы. Внутри что-то надломилось. Омега не взмолила — приказала: «Ответь ему. Выпусти феромоны. Он ждёт».       И Зуко подчинился, даже не успев до конца осознать. Сокка отреагировал мгновенно: уткнулся в висок и медленно повёл носом вдоль скулы, глубоко втягивая воздух.       — Ваше Горячество, вы постоянно так напряжены, — промурлыкал Сокка. — Расслабьтесь.       Его ладони мягко прошлись от локтей к плечам, задерживаясь ровно настолько, чтобы по коже расходились мурашки.       — Вот так. Хотя бы на минуту.       И Зуко позволил себе эту вольность. Потому что, не отпусти он сейчас, просто-напросто взорвался бы от давления омеги и напора Сокки. От прикосновений разлился жар, растёкся по телу и сконцентрировался внизу живота приятной, ноющей тяжестью. Тело становилось податливым, разморённым, и каждое движение ладоней отдавалось страстной пульсацией где-то глубоко внутри.       Сокка скользнул руками выше, к затылку. Вытянул шпильку, и волосы Зуко рассыпались по плечам. Запустил в них пальцы, принялся массировать кожу головы — мягкими круговыми движениями, с лёгким нажимом.       Зуко прикрыл веки. Вся тяжесть, которую он носил годами, вмиг развеялась вместе с ночным ветром. Он, поглощённый блаженством, впервые в жизни замурчал. Он даже не знал, что так умеет. Просто внутри что-то раскрылось, и из горла вырвался тихий, глубокий, вибрирующий звук.       Сокка замер. Медленно отстранился — всего на пару сантиметров. Зуко распахнул глаза и наткнулся на восторженный взгляд.       — Ты… — выдохнул Сокка и осёкся.       Вместо слов он уткнулся лицом в шею Зуко. Его дыхание сорвалось, стало ритмичным, рваным. Сокка прижался всем телом — настолько сильно, что буквально впечатал его в дерево, словно хотел вобрать в себя этот вибрирующий звук.       — Сокка, — прохрипел Зуко, пытаясь привлечь его внимание. Если тот сейчас не прекратит вытворять с ним эти вещи, он просто отключится от удовольствия.       — Ш-ш-ш, — выдохнул Сокка. — Просто расслабься. Я держу тебя.       Зуко снова закрыл глаза и перестал понимать, что происходит. Всё вокруг отступило, растворилось. Важным осталось только тепло и руки Сокки, которые перебирали волосы. Только его запах, который окутывал, дурманил, лишал воли.       Урчание в груди Зуко усилилось. Чтобы не рухнуть, он обнял Сокку за торс и откинул голову назад, открывая шею.       Сокке поцелуев там оказалось мало. Он царапнул кожу зубами — и тут же виновато лизнул. Зуко замычал. Этот контраст — острое и мягкое — сводил с ума.       Альфа повторил. Зубы — язык. Царапнул — зализал. И ещё раз. Размеренно, будто у них было всё время мира.       Сокка наконец оторвался от его шеи и провёл языком вверх — по челюсти, к губам. Остановился на мгновение. Это был не поцелуй. Просто прикосновение. Верхняя губа Сокки скользнула по нижней губе Зуко — легко, как пёрышко. Пальцы его в это время перебрались ниже, к груди, и начали расстёгивать китель.       Зуко, лишённый воли, подался вперёд и потянулся за этим прикосновением. Он не успел осознать до конца масштаб катастрофы, как над ухом раздался низкий, грудной рык.       Он распахнул глаза. Сокка скалился — клыки обнажились, зрачки затопили радужку. Он резко ухватил Зуко за затылок, сжал волосы, наклонил его голову чуть вбок, открывая шею до конца, — и потянулся к тому месту, где билась жилка.       Запах альфы ударил в нос такой плотной волной, что Зуко просто вышибло из реальности, и он едва не отключился.       Что-то внутри у него проснулось. Вспыхнуло тревогой. Ударило в сердце холодной волной, возвращая контроль.       — Ты что творишь? — его голос был тихим, но в нём зазвенела сталь. — Я скоро женюсь на твоей сестре.       Сокка замер. Его глаза прояснились. Он резко отшатнулся — буквально отпрыгнул как ошпаренный — и уставился на Зуко с таким выражением, будто только что проснулся. Проморгался. Встряхнул головой. Интенсивно потёр ладонями лицо.       — Я... — он запнулся. Нелепо почесал затылок и вдруг начал мямлить: — Я не... я не специально. Серьёзно. Я просто... Ты пахнешь. У тебя вот-вот… и я…       Зуко смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает злость. Он до конца не понимал, на кого направлена эта ярость — на Сокку или на него самого.       — «Не специально»? — процедил он, отрываясь от дерева. — Ты меня чуть не пометил. Ты вообще соображаешь, что это значит? Старейшие что, не объяснили, для чего ставят метку?       — Извини.       — Извини? — Зуко одёрнул тунику, заправил прядь волос за ухо. — Ты прижал меня к дереву. Приказывал мне. Это запрещено законом. Я могу тебя запереть в темницу за эту выходку. И всё, что ты можешь сказать, — «извини»?       Сокка открыл рот, чтобы ответить. Но промолчал.       Зуко фыркнул и скрестил руки на груди.       — Учись бороться со своими инстинктами и...       — Инстинкты здесь ни при чём! — выпалил Сокка. — Я... Вы мне просто…       Зуко не дал договорить, отвернулся вполоборота, демонстрируя, что разговор окончен:       — Уйди. Просто возвращайся в замок и оставь меня в покое.       Сокка помедлил. Посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — но покорно кивнул.       — Спокойной ночи, Ваше Горячество.       Он развернулся и пошёл прочь. У самого поворота остановился и, не оборачиваясь, добавил:       — Я бы на вашем месте на неделю спрятался в горах. Ради вашей же безопасности. Кроме меня в замке ещё десятки альф, и они недавно узнали ваш истинный запах.       Зуко недоумённо нахмурился. Это что, угроза? Он постоял ещё несколько секунд, глядя Сокке вслед, затем медленно поднял руку и коснулся шеи — там, где всё ещё горели царапины.       Странно, но омега молчал. Зуко насторожился. Что-то нечисто.       Он поплёлся к замку. Еле-еле брёл, пытаясь прислушаться к себе, но внутри звенела глухая тишина, словно из него вытянули душу. Омега молчал, и от этого становилось только тревожнее.       Зуко вошёл в покои, и вдруг в ноздри снова ударил свежий запах Сокки. Он подошёл к подушке, убрал её и увидел безрукавку.       И тут до него наконец дошёл смысл слов Сокки. Теперь, прокручивая их в голове, он ощущал не угрозу и не издёвку. Это было самое честное предостережение из всех, что ему доводилось слышать.       У Зуко впервые за несколько лет началась течка.