Теорема Драко Малфоя

Звёзды над Астрономической башней были холодными и равнодушными. Драко сидел на каменном парапете, свесив ноги в пустоту, и думал о том, что лететь отсюда до земли — секунд пять. Может, шесть. Достаточно, чтобы успеть пожалеть обо всём, что он натворил. Бутылка огневиски, оставленная Ноттом, почти опустела. Драко не был пьян — только чуть-чуть, ровно настолько, чтобы мысли перестали колотиться в черепной коробке и улеглись ровным, мрачным слоем. Он прокручивал в голове сегодняшний вечер снова и снова. Раздевалка. Собственный голос, перечисляющий достоинства Гермионы Грейнджер как лоты на аукционе. Её лицо в проёме двери — шок, ярость, унижение. Кровь на разбитой губе. И её спина, прямая, напряжённая, уходящая прочь по коридору. Он заслужил каждое слово. За спиной послышались шаги — быстрые, уверенные, совсем не похожие на крадущуюся поступь Забини или бесшумное скольжение Нотта. — Блейз, если это ты — отвали, — бросил Драко, не оборачиваясь. — Это не Блейз. Голос ударил в спину, как заклинание. Драко резко обернулся. Гермиона Грейнджер стояла на пороге башни. Раскрасневшаяся от быстрой ходьбы по лестнице, в той же одежде, что и на матче — изумрудный свитер, джинсы, мантия явно забыта где-то впопыхах. Волосы растрепались от ветра. Она была похожа на богиню войны — или на ведьму, готовую наслать проклятие или на то и другое сразу. Драко медленно поднялся. Бутылка осталась стоять на парапете. — Грейнджер. Я... не ждал тебя здесь. — А где ты меня ждал? — она шагнула ближе, и в голосе звенел металл. — В раздевалке, с очередной лекцией о моей заднице? Или, может, в Большом зале на завтрак, чтобы обсудить мой бюст за круассаном при всех факультетах? Драко поморщился как от удара. Каждое её слово било в цель — туда же, куда час назад пришёлся кулак Уизли. — Я заслужил это. Но дай мне объяснить. — Объяснить? — она издала горький смешок. — Объяснить что именно, Малфой? Что ты месяц следил за мной? Что ты заключил пари на моё тело? Что ты обсуждал мою грудь как экспонат в музее? Я слышала достаточно! Ты слышал бы себя со стороны — «идеальная грудь, идеальная задница, она идеальная»... — её голос дрогнул на последнем слове, но она взяла себя в руки. — Я не вещь! Я не коллекционная кукла, чтобы меня описывать по частям! — Я не заключал пари на тебя! — Драко шагнул к ней, забыв о всякой осторожности. — Пари было заключено до того, как я... до того, как всё это началось. Это была дурацкая шутка, мы с Блейзом дурачились ещё в поезде, до того, как я вообще заметил... И я отменил его. Спроси Забини! Гермиона замерла. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, недоверие, — но она быстро подавила это. — Отменил? Когда? — После того, как увидел тебя в Выручай-комнате. Пауза. Ветер взвыл в проёмах башни. Гермиона побледнела — даже в полумраке было видно, как отлила кровь от её щёк. — Ты... — её голос упал до шёпота. — Ты шпионил за мной в Выручай-комнате? Драко осознал, что снова ляпнул лишнее, и мысленно выругался. Какого Мерлина он вообще открывает рот? — Я не шпионил. Я случайно... — он осёкся. Врать ей сейчас было последним, чего он хотел. — Ладно. Не случайно. Я шёл туда, чтобы побыть одному, увидел, что за дверью уже кто-то есть, заглянул... На секунду. Буквально на секунду. Гермиона закрыла лицо ладонью. Постояла так мгновение. Когда она убрала руку, в её глазах стояли слёзы — не пролитые, дрожащие на ресницах, — но голос был стальным: — Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты следил за мной. Ты подглядывал. Ты обсуждал моё тело с друзьями. Ты превратил меня в какой-то... какой-то проект! Объект исследования! А теперь стоишь тут и говоришь, что отменил пари? И что? Это всё меняет?! — Да! — Драко взорвался. Он больше не мог. Не мог защищаться, не мог подбирать слова. Всё, что копилось неделями, месяцами, — вся одержимость, весь стыд, вся злость на самого себя — рванулось наружу. — Да, Грейнджер, это чёртово наваждение! Ты — моё наваждение! — он шагнул к ней, не замечая, что она отшатнулась. — Ты думаешь, мне это нравится?! Ты думаешь, я хотел сходить с ума по гриффиндорской заучке, которая смотрит на меня как на грязь под ногами?! Ты думаешь, я планировал это?! Он говорил быстро, сбивчиво, слова налетали друг на друга: — Я начал эту дурацкую Теорему, потому что мне было скучно, понимаешь? Скучно! Ехал в поезде, болтал с Блейзом и Тео, нёс чушь про идеальные пропорции. Я искал абстрактную ведьму — просто чтобы выиграть пари и выпить бесплатный огневиски! Я не искал тебя! Он перевёл дыхание. Гермиона стояла неподвижно. — А потом у тебя отлетела пуговица. Ты стояла у демонстрационного стола, МакГонагалл показывала заклинание, кто-то тебя толкнул — и пуговица отлетела. Я увидел... — он запнулся. — Я увидел тебя. И всё, Грейнджер. Всё. С этого момента я не мог думать ни о ком другом. Он сделал ещё шаг. Она не отступила. — Ты хочешь знать, почему я выбрал тебя, а не какую нибудь Лизу Тёрпин? Я тебе скажу. Я сидел с ней на Астрономической башне — здесь, на этом самом месте, — она хотела меня поцеловать, она была красивая и доступная, а я сидел и думал о том, что у неё волосы не такие, смех не такой, запах не такой. Она не ты! Голос сорвался. Драко сам не заметил, как перешёл почти на крик. — Ты мне снилась, Грейнджер. Каждую чёртову ночь. Ты и твоё проклятое синее кружево. Я просыпался и не мог дышать! Я не мог есть, не мог спать, не мог играть в квиддич — сегодня я поймал снитч, и знаешь, что было моей первой мыслью? «Видела ли она? Смотрела ли она на меня хоть секунду?» Он остановился. Грудь вздымалась. В горле пересохло. Он смотрел на неё — на Гермиону Грейнджер, которая стояла перед ним с огромными глазами и молчала, — и понимал, что сказал всё. Абсолютно всё. Отступать некуда. — А потом я сказал это вслух, при всех, как идиот. Потому что я устал врать, Грейнджер. Я устал. Я больше не могу притворяться, что ты меня бесишь. Ты не бесишь меня. Ты... Он запнулся. Слово — то самое, которое он никогда, ни разу в жизни не говорил ни одной женщине, — застряло в горле. Он открыл рот, но звука не вышло. Долгая пауза. Ветер трепал волосы Гермионы. Она смотрела на него — и в этом взгляде больше не было ненависти. Что-то другое. Что-то, чему Драко не мог подобрать названия. — Ты закончил? — спросила она тихо. Драко кивнул, глядя в пол. Гермиона сделала шаг к нему. Один. Медленный. — Тогда слушай меня, Малфой. Ты — придурок. Он поднял глаза. На её лице всё ещё была злость — но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на... боль? — Я в курсе, — сказал он хрипло. — Нет, ты не в курсе. — Её голос дрожал, но не от слабости. От эмоций, которые она больше не могла сдерживать. — Ты вообще ничего не понимаешь. Ты думаешь, что признаться — это всё, простила? Что достаточно сказать «ты красивая», и я упаду в твои объятия? Малфой, ты годами называл меня грязнокровкой. Годами! Ты смотрел сквозь меня, как сквозь пустое место. Ты смеялся над моими зубами, над моими волосами, над тем, что я маглорождённая. А теперь... теперь ты увидел моё тело — и вдруг я стала «самой красивой ведьмой в школе»? Драко открыл рот. Она не дала ему сказать. — Я не тело, Малфой. Я не грудь. Я не задница. Я — Гермиона. Я — человек. Я люблю книги, и сложные заклинания, спорить с профессорами, и читать до трёх ночи. Я терпеть не могу квиддич, — она криво усмехнулась, — хотя сегодня ты играл... неважно. Я пью чай с молоком. Я боюсь высоты — да, я стою сейчас на башне и боюсь высоты, но я здесь, потому что мне нужно было с тобой поговорить! — Ты боишься высоты? — вырвалось у Драко. — Не в этом суть! — почти крикнула она. — Суть в том, что я не знаю, кто ты! Ты — тот мальчишка, который травил меня семь лет? Который желал мне смерти? Который стоял и смотрел, как Беллатриса... — она осеклась. Сглотнула. — Или ты — тот парень, который ушёл, когда я попросила? Который отменил пари? Который смотрит на меня так, как ты смотрел там, в ванной? Кто ты, Малфой? Я хочу понять! Её голос сорвался. Она замолчала, тяжело дыша. Ветер выл в проёмах. Звёзды мерцали. Драко смотрел на неё. Она стояла перед ним — живая, настоящая, уязвимая, сильная, — и он понял, что больше никогда не сможет ей врать. — Я не знаю, кто я, — сказал он очень тихо. — Раньше знал, до войны. Я был Драко Малфоем — наследником, чистокровным, слизеринским принцем; я знал, что правильно, а что нет. Вернее, мне говорили. Отец говорил. Потом Воландеморт. — он осёкся. — А теперь я не знаю. Ты всё перепутала. Всю мою жизнь. Все мои представления о том, как устроен мир. О том, кого я должен хотеть, а кого — презирать. Ты сломала всё, Грейнджер. И я не знаю, что строить на обломках. Он сделал паузу. Гермиона молчала. — Но я знаю одно, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Я больше никогда не назову тебя этим словом. Клянусь Мерлином, памятью... — он запнулся. — Клянусь жизнью. Я не вижу в тебе только тело. Я вижу тебя. Всю. С твоими книгами, и чаем с молоком без сахара, и страхом высоты, твоей добротой к младшекурсникам, твоими дурацкими спорами на уроках, с тем, как ты заправляешь прядь за ухо, когда задумываешься. Я вижу всё. И я не знаю, что с этим делать. Он замолчал. Тишина на башне стала почти осязаемой — плотной, как туман. Гермиона смотрела на него. Впервые — без злости. Она видела перед собой не надменного аристократа. Она видела напуганного парня с разбитой губой, который только что вывернул перед ней душу. И что-то в её груди дрогнуло. — Ты правда отменил пари? — спросила она тихо. — Да. — И ты правда... думаешь обо мне постоянно? — Каждую чёртову минуту, Грейнджер. Даже когда пытаюсь не думать. Она помолчала. Потом задала вопрос — самый трудный, самый страшный: — И ты... — голос дрогнул, — ты больше не считаешь меня грязнокровкой? Драко поднял глаза. В них стояла такая боль, какой Гермиона никогда у него не видела. — Я не считал тебя грязнокровкой с шестого курса. Она моргнула. — Когда Беллатриса... — он сглотнул. — Когда она пытала тебя в моём доме, а я стоял и ничего не делал. Ты знаешь, что мне снилось после войны? Не победа Поттера и не Воландеморт. Ты. Твой крик. И моё бездействие. Каждую ночь, Грейнджер, каждую ночь я просыпался от этого крика и не мог уснуть. Он отвёл взгляд. Голос упал почти до шёпота. — Я ненавидел себя за это. Ненавидел сильнее, чем кого-либо. И я думал, что ты никогда не посмотришь на меня иначе. Поэтому мне было проще прятаться за старыми словами. Проще быть тем, кого ты ненавидишь. Потому что твоя ненависть — это хотя бы что-то. Хуже всего было бы, если бы ты вообще меня не замечала. Гермиона молчала. Её глаза блестели — на этот раз не от злости. Она смотрела на него так, будто собирала заново картинку, которую держала в голове семь лет. — Ты не «ничего не делал», Малфой, — сказала она очень тихо. — В Малфой-мэноре, ты не выдал нас, ты знал, что это Гарри, — я видела твои глаза, ты знал, — и ты не выдал. Беллатриса спрашивала тебя, ты сказал «не уверен». Ты солгал ей. Беллатрисе Лестрейндж, которая была правой рукой Волдеморта. Драко поднял глаза. Она продолжала: — Если бы ты сказал «да», нас бы убили. Всех троих. Ты рисковал жизнью, Малфой. Я не знала этого тогда. Но потом, после войны, я много думала об этом дне. Она сделала крошечную паузу. — Этого было достаточно. Драко смотрел на неё. Что-то в его груди — что-то, что было сжато в тугой узел долгие месяцы, — начало медленно, осторожно расправляться. — Достаточно для чего? — спросил он. Гермиона не ответила. Но она сделала полшага к нему. Совсем крошечный — но Драко заметил. Заметил, как сократилось расстояние между ними. Как ветер стих на мгновение, будто сама природа затаила дыхание. Они стояли друг напротив друга. Два человека, которые семь лет были врагами — и вдруг обнаружили, что пропасть между ними не такая уж непреодолимая. Ветер вернулся — холодный, ночной, пронизывающий. Гермиона вздрогнула. Она была без мантии, в одном свитере. Драко снял свою мантию — одно движение, без раздумий — и накинул ей на плечи. Она не отстранилась. Ткань была тёплой — хранила тепло его тела и пахла им. Дорогим одеколоном, ветром с квиддичного поля и чем-то ещё, чему Гермиона не знала названия, но что вдруг показалось ей странно... правильным. — Я всё ещё злюсь на тебя, — сказала она, кутаясь в мантию. — Я знаю. — И я не знаю, что будет дальше. — Я тоже. — И это не значит, что я тебя простила. — Я понимаю. Пауза. Гермиона подняла голову и посмотрела на звёзды — рассыпанные по чёрному небу, холодные, далёкие. Она боялась высоты, но стояла здесь, на самой высокой башне замка, и смотрела в небо, и ничего не боялась. — Но я здесь, — сказала она наконец. — И... может быть, этого пока достаточно. Драко повернулся к ней. На его лице — осторожная, недоверчивая улыбка. Так улыбается человек, который привык ждать подвоха, но очень хочет верить в хорошее. — Пока? Гермиона опустила глаза от звёзд — к нему. — Пока, Малфой. Не торопи события. Она развернулась и пошла к лестнице. Мантия Драко развевалась за её плечами, как плащ. На первой ступеньке она остановилась. Обернулась через плечо. — Кстати. Чай — с молоком и одним кусочком сахара. Не «без сахара». И ушла. Шаги затихли на лестнице. Драко остался на башне один. Но теперь одиночество не было холодным. Он смотрел на звёзды — и улыбался. Глупо, широко, совершенно по-мальчишески. Чай с молоком и одним кусочком сахара.