Тень своих снов

— Милочка, ну и доколе мне ждать? Дернулась, вздрогнула и даже вскрикнула, по-детски прикрыв рот ладошкой. Так и застыла у двери процедурной, будто кролик перед удавом. — А-а!.. — Ну, знаете ли, ещё и кричать! — Жёлтые розочки, кажется, возмущённо растопырили несуществующие шипы. — Я могла бы пойти жаловаться, но пришла сама, сделала одолжение, а она кричать… — Ой, мисс Кроули, просто неожиданно… А это всего лишь вы. — Всего лишь?! Да вы слышали? Что за наглость! Я пришла, потому что битый час жду свои лекарства. Вот так и умереть недолго, между прочим, под вашим «неусыпным» контролем. — Я? А, да… — будто очнулась, засуетилась, ища по карманам ключи. — Простите, конечно… — Конечно? Вы что, одолжение мне делаете? — Заладила со своим одолжением. Еще бы, не виолончелистка, а пуп земли. — Она ещё и издевается. Вы только посмотрите, что за молодёжь пошла! Надо спасать бедняжку, а то Френни кого хочешь доведёт. Это же ее любимое развлечение. Та ещё охотница за бурей и любительница хаоса. — Френни, да оставь уже девочку в покое. У неё стресс. Даст она тебе сейчас твои таблетки. Или сходи к нашему зельеделу, он под роспись тебе ещё и сверх положенного насыпет. Попроси у него что-нибудь для улучшения настроения. Уверен, у него есть. — Какой же ты гад, Седрик. Защитничек! Что, на молоденьких потянуло? То же мне, рыцарь сморщенного образа! — фыркнула, а в глазах торжество. Старая карга! Знает, куда бьёт. И неважно, что у самой лицо как у шарпея. — Стресс… Смешно! Это у меня стресс — мне нужны мои лекарства. Срочно. — Повторяю, у девочки стресс. И у тебя был бы… причём настоящий, а не вот это все, что ты развела тут… Ну, если бы ты, конечно, так же, как и наша бедная Дора, столкнулась с чудовищем в часовне… — Что?! Дора вспыхнула ярче собственной шевелюры, а Френни, наоборот, побледнела. Вернее, посерела. — Да, да, тебе не послышалось… с настоящим чудовищем из плоти и… предполагаю, что крови тоже. И это не то, что детские страшилки из путеводителей, которыми тебе щекочет нервы твой драгоценный духолов два раза в неделю. Это вполне реально. Верно, милая? Подмигнул Доре и оборяюще похлопал по руке. — Мистер Ливингстон, я… Вообще я не трусиха, просто в тот момент. И все так неожиданно… И это пение, и мисс Лэнгли что-то про экзорцизм… А он… оно ведь и впрямь очень страшное. — И… Анна его тоже… — губы прям пепельные. — Что? А, да, она там тоже была. Может подтвердить. Чудовище и есть, — резюмировал и посмотрел Френни прямо в глаза. Там плескался ужас. Растрескавшимися губами почти прошелестела: — Чудовище здесь… в Бичем Хаусе… — Да, говорю же тебе, Френни, Чудовище в часовне. Возможно, и не одно. Да, скорее всего, не одно. Или ты глуховата стала? Надо тебе, как Моррису, слуховой аппарат заказать, что ли. — А-а-а-а! — Голос нарастал сиреной. Френни понеслась по коридору, но запнулась о складку ковра и рухнула как подкошенная под ноги железной леди. — Чудовище… — слабо пробормотала куда-то в туфли на тоненькой шпильке и обмякла, закатив глаза. — Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — Голос абсолютно спокойный. И лицо. О, этой женщине бы фронтом командовать. Ну, или Министерством. Дора спешно бросилась к лежащей на полу. Пощупала пульс, слегка похлопала по щекам. — Мисс Кроули, мисс Кроули! — поднялась проворно. — Я за нашатырем. — Мисс Тонкс! Что происходит? Застыла на месте, кажется, даже вытянулась по струнке, только что честь не отдала. — Мисс Кроули просто напугалась… Да надо сказать, я тоже… Это животное. У него такая морда, и лапки эти паучьи, и крылья… Господи, как вспомню! Простите, я за нашатырем. Недоумение на лице директрисы редкий гость. — Животное? Насколько я помню, кроме этой омерзительной обезьяны, — брезгливо скривилась, — что мне навязали против воли, других животных на территории Бичем Хауса нет. Хотя, конечно… но это уже метафорически… — Миссис Мунрок, не стесняйтесь. Все мы твари Божьи. И вряд ли всех из нас вы держите за людей. Усмехнулся. — Мистер Ливингстон, упражняетесь в остроумии? Приберегите ваше красноречие для представления программы гала перед советом попечителей. А сейчас… надо заняться мисс Кроули. Дора уже ловко нагнулась над Френни, и через секунду та пробормотала: — Что?.. Где?.. С хрустом согнул колени — как неловко, снова все услышали этот аккомпанимент старости — подал руку. — Френни, ты чересчур впечатлительна. Сколько раз я тебе говорил, что «Криминальная хроника» и страсть к мистике — убийственный коктейль. Тебе надо перейти на что-то менее будоражещее. Кулинарные шоу, например. И тогда бедный Добби не будет страдать от твоих истерик. — Добби… — слабым голосом, — я не понимаю… — Обезьяна, что живёт в клетке у дома мистера Уизли. Он, конечно, не Апполон, — подмигнул Доре, — но и не чудовище. Просто надо поменьше засыпать под телевизор, дорогая. А теперь поднимайся, мы с Дорой проводим тебя… Вы же позволите, миссис Мунрок? * * * * * — Привет, Джинни. Голубые, широко распахнутые глаза, льняные, почти белые волосы собраны в две небрежные косы, которые, кажется, заплели пару-тройку дней назад. Потертый джинсовый комбинезон только на одной бретельке держится, и дырка на коленке слишком большая. — Луна, как хорошо, что ты пришла. У нас тут такое… Со вчерашнего дня, как папу змея укусила, — потерла до сих пор опухшие от слез глаза. Мать так орала, дала пару подзатыльников, а потом они вместе в обнимку ревели. — Я такое пережила! Тебе звонила, а ты недоступна все время. — Я утопила телефон в пруду, — пожала плечами с самым будничным видом. — Можно я разуюсь? У тебя тут такая трава, мне хочется её почувствовать ступнями. — Трава? — с удивлением посмотрела под ноги. Газон как газон. Можно было бы и подстричь немного, ну да это папино дело. Хотя после укуса у него рука болит. — Ну, как хочешь… Но как ты могла утопить телефон? Как мы теперь будем общаться? Уже сидела на земле и стягивала старенькие стоптанные кеды, носки с яркими синими, оранжевыми и фиолетовыми полосами. С удовольствием зарылась ногами в желтеющую сентябрьскую траву. Почти кошкой замурчала. — Мне сказали, что если в пруд посветить фонариком, то на свет приплывут рыбы. У меня нет фонарика, но я очень хотела познакомиться… Какая трава обалденная! У нас на газоне рядом с домом жёсткая, колется. И, если честно, много собачих какашек, хотя и стоит табличка, чтоб убирали. Джинни поморщилась. — Фу-у-у… Но ты ж простудишься, земля уже холодная. Осень. И что рыбы? — Осень? На солнышке тепло… — Поэтому эта тварь и укусила отца! Тоже решила погреться на солнышке, но, видно, я её спугнула, и она затаилась под ветками, а потом… — Какая тварь? Рыба? — Почему рыба? Какая рыба? Змея! Папу змея укусила. — Я думала, ты про рыбу, которой я отдала свой телефон. Ну, конечно, сначала я посветила в пруд фонариком от телефона. Она приплыла на свет, как мне и говорили. Вот, надо верить людям. У нее было такое лицо, глаза большие, рот все время что-то будто говорил мне, а мне и дать-то ей было нечего. Вот только телефон. А пойдем лучше, опять посмотрим твою обезьяну. — Луна, ну какая обезьяна? Я же тебе про папу. Ему покой нужен. Невозмутимо смотрела на подругу небесно-голубыми глазами. И улыбка эта безмятежная. — А мы и не будем беспокоить твоего папу. Я же на Добби пришла поглядеть. Вот только дать мне ему нечего, телефон я уже отдала Нарглу. — Кому? — Наргл — это мой новый друг. Рыба. Просто он не понимает пока, что из-под воды не сможет мне позвонить. Да и папа мне купит новый телефон, только когда сдаст новый выпуск и получит гонорар. А пока нет… — Отвратно быть бедной, да? — скривилась. Но с другой стороны, на фоне Луны они ещё прилично живут. Пару раз была в той захламленной квартирке. Они даже в деревне смогли позволить себе только коттедж на четыре семьи. — Не знаю. Я не думала об этом. Пойдём к Добби, — потянула подругу за руку. Потом потерла живот. — А ещё и есть хочется… * * * * * Очевидно же, что она делает им одолжение. И ещё какое! И садовнику, и его многочисленному семейству. В свой обеденный перерыв через весь парк идёт к ним домой, чтобы провести бесплатную консультацию, оказать поддержку. Дорогие туфельки от Маноло Бланик вовсе не созданы для этих дорожек и тропинок — гравий, газон, утоптанная земля их убивают. Хочется плакать, глядя, как каблуки в который раз погружаются в грунт, покрытый начавшей опадать листвой. Почти восемьсот фунтов… Ну, да ладно, она сильная, и долг прежде всего. Первые часы и дни очень важны. Надо проговорить, выплеснуть, обсудить — чтобы не осталось непрожитой травмы. Иначе фобия гарантирована! И бедный мистер Уизли не сможет работать, ведь везде ему будет мерещиться раскрытая мстительная пасть затаившейся змеи. Его уволят, он потеряет дом, его дети пойдут по миру… Но она этого не допустит! Долорес Амбридж встанет на пути его фобии и не даст ей укорениться в его сознании и испортить жизнь простому работяге. Жить с фобией ведь — ой как непросто! Уж ей ли не знать… Этот проклятый стук лошадиных копыт… даже если по телевизору… заставляет её покрываться холодным потом. При виде лошади она цепенеет от ужаса. Ее первый поклонник решил сделать ей сюрприз. Это оказались скачки — бомонд, высшее общество, свежий воздух и… бесконечный позор! Они больше не виделись. Боже правый, как хорошо, что она живёт в двадцать первом веке, и эти чудовища уже не разгуливают на каждом шагу. Дед разводил эксмурских пони. Только о них всегда и говорил. Ни о детях, ни о внуках — только о своих чёртовых пони! У каждого даже имя было. Настоящее человеческое имя. Как сейчас помнит его разглагольствования на тему, что они, мол, прямые потомки диких кельтских лошадей, что у них гордый нрав и невероятная выносливость и бла-бла-бла… Часами мог о них говорить. Как же она это все ненавидела. Особенно проводить с дедом лето. Ему же было все равно, что это его внуки, родная кровь, — для него это была лишняя пара рук, бесплатная рабочая сила. А это, между прочим, эксплуатация детского труда! Но она тогда об этом не знала, а этот дуболоб… И навоз приходилось убирать, и монстров этих щёткой чистить. Потом все болело. Веселенькие каникулы! Однажды она прихватила с собой в стойло кулёк с яблоками, стащила на кухне. Старик же только и повторял: «Кто не работает — тот не ест». Будто нищий какой, а денег было у него не на одну жизнь. Скряга! Вот она и жевала быстро яблоки, чтоб он не увидел. Сладкий сок тек по губам, подбородку, она предпочла бы бутерброд или булочку, но где ж их взять? Надо было перекусить, а потом уже продолжать вкалывать. Иначе бы просто упала от истощения. Но, похоже, яблоки любила не только она. Пони в стойле проявлял к ним слишком активный интерес. Приходилось постоянно отпихивать его морду с огромными жёлтыми зубами. От близости яблока он исходил слюной. Она отвернулась, а эта гадина… впилась зубами ей в щеку! Яблоки она, кстати, тоже возненавидела с тех пор… Свои первые гонорары она не тратила, копила на операцию, чтобы убрать эту поганую лошадиную метку со своей щеки. С той поры лошади — её проклятие. Она даже на проповеди перестала ходить. Когда священник принимался за откровения Иоанна, она начала дрожать. Конечно, очевидно, что именно эти твари должны были захватить весь мир перед самым концом. Она слышала… — И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч. Ее начинала бить истерика. Зачем меч? Эти чудовища и зубами способны порвать! Казалось, что щека горела огнём. Пастор даже стал подозревать, что она одержима… * * * * * — Я пришла помочь. Оказать поддержку вашему отцу. После такого стресса крайне важно не замыкаться в себе, открыться кому-то, окончательно прожить каждый момент. На нее смотрели три пары глаз. Парень, с которым женихается эта вечно растрепанная горничная, жевал красное яблоко, липкий сок тек по подбородку, а взгляд был пустым. Еле подавила рвотный рефлекс, отвернулась. Если бы можно ещё и уши было заткнуть — он отвратительно громко чавкает. — Пойду ещё яблочко прихвачу… Это быстро закончилось. Слава Богу, ушёл. Теперь на неё таращились, ухмыляясь, два парня постарше, абсолютно одинаковые и абсолютно бестолковые. Она слышала, что они устроились на стажировку в магазин для монстров* или что-то подобное. Что ж, им это место очень подходит. Даже не поприветствовали по-человечески. И продолжают игнорировать её присутствие. Просто обсуждают вслух… сахарные козявки, кубики ушной серы, человеские сопли… — «Варенье из мозгов» — пальчики оближешь. — Да уж, гораздо лучше маминой клубничной бурды. — А «консервированные страхи» просто бомба! Я почти все рассказы на вкладышах прочитал… Надоело ждать. Покачалась взад-вперед на каблуках. Какие же они грязные, просто трагедия… — Вот именно, молодые люди, консервированные страхи! Если я не поговорю с вашим отцом, его страх останется не проработанным. У него разовьется фобия, а это может привести… — Фобия? У папы? Это с чегой-то вдруг? — Укус змеи — не рядовое событие. — Да уж, теперь у него оплачиваемый больничный. И это круто! — Вас что, вообще не волнует психика вашего отца? — А почему нас должна волновать его психика? Близнецы переглянулись и дружно заржали. Не выдержала, топнула ногой. — Вы идиоты? Вам плевать, что его укусила змея? — Да кто его только не кусал, и ничего — выжил. Он вообще животных любит. — И природу. Он вообще у нас юрист по образованию. Просто ему больше нравится в земле ковыряться. — Юрист?! Работает садовником? И позволяет всяким тварям кусать себя? Снова дружно заржали. — Да. И что? Собаки его кусали, и кошки, и ворон клевал, лисица как-то тяпнула… — И козёл на ферме. Муравьи вообще постоянно кусают. А это… помнишь ежа? — Полный трэш был. Когда его этот ёж кусанул, а потом он бешеным оказался. И отцу весь живот искололи. — Так что гадюке повезло, что она отца тяпнула. Он её простил и отпустил. Можете за него не волноваться. И тут же забыли про неё, вернувшись к обсуждению лакричных кишок и подушек-пердушек. Семья неандертальцев! Просто дурдом какой-то! Только зря тащилась через весь парк. * * * * * — Какой Добби милый, правда? Огромные голубые глаза так неотрывно следят за обезьяной, будто сама зачарована её движениями и болтовней. Что она в ней нашла? — Милый? Вовсе и нет. Орёт, визжит, порой вообще по-птичьи чирикает, лапы из клетки тянет, норовит схватить… — Ему одиноко. Он хочет, чтобы кто-то с ним побыл. Он же раньше в цирке жил, да? — Мечтально посмотрела куда-то за спину, словно увидела там огромный купол передвижного цирка. — Представляешь, сколько он там всего видел. Наверное, и друзья у него были, а может, и семья. — Луна, да это просто обезьяна. — Нет, не просто. Он живой. Как и Наргл. И ему одиноко. — Да, блин, ты ещё и рыбу свою приплела сюда. Одиноко им! Луна сняла со спины выцветший розовый рюкзачок и начала что-то в нем искать. — Эх, что же мне тебе дать… ничего ж нет. И вкусного ничего, у самой живот урчит. Хотя… погоди, я подарю тебе папин выпуск. Ну, не самый новый, тот ещё не вышел, он только заканчивает рисовать… а тот, что до. Тебе понравится. Очень интересная история. Джинни закатила глаза. — Ты с ума сошла? Мартышка не умеет читать. Только порвёт это на мелкие клочки, а мне убирать. — Он не будет читать, он картинки посмотрит. Они яркие, красивые. — Обезьяна? Луна, ты совсем, что ли? Не давай ему этот журнал! — Вырвала и отшвырнула в сторону. — Даже не думай подбирать и это в клетку пихать. — Ой… — рот Луны округлился в идеальное «о». — Похоже, нас будут ругать… — Милые девочки, — голос нежный, певучий, почти карамельный, будто у диснеевской принцессы, — кто же это вас учил так обращаться с печатным изданием? Сюда вложен труд, талант, деньги… так не стоит бросать все это на землю. Практически втаптывая в грязь. — Боже, я её знаю, — прошептала Джинни, — та еще зануда, местная психологиня. Всем мозг выносит. Как она тут?.. — А почему она вся в розовом? — Луна разглядывала кружевную розовую блузку, широкую приталенную юбку ей в тон и даже туфли тоже розовые. — И зачем на каблуках? Лучше же босиком… — Если вам, моя дорогая, лучше босиком, как дикарке, то, возможно, вашей маме следовало бы… — Моя мама умерла, — прервала очень спокойно, продолжая рассматривать розовую даму. На этот раз её взгляд задержался на розовых блестящих камушках в ушах и на крошечной розовой шляпке. Глаза засияли восхищением. — Вот бы такую для Добби… — Так у тебя непрожитое горе, дитя моё. Теперь я лучше понимаю, откуда все вот это… — похамала в воздухе рукой, словно фиксируя растрепанные косы, дыру на коленке, носки, небрежно торчащие из кармана, грязные ступни… Луна тем временем разглядывала большое розовое кольцо, забавно пускающее россыпь солнечных зайчиков. Наклонилась, к сожалению, совсем неграциозно — каблуки снова ушли в землю, а юбка предательски затрещала на талии, грозя потерять пуговицу. Подобрала брошенный журнал и собралась вернуть с очередной назидательной речью, как вдруг… — А-а-а! — холодный пот по спине и вискам. — Мамочки… И зачем только глянула на эту поганую обложку? На неё, ехидно улыбаясь, пялился кентавр в шлеме и с какой-то штукой в руках. Мощный лошадиный круп, роскошный хвост… Журнал снова упал в пыль. Попятилась… — Вас Маркус напугал, да? — Дыши… это даже не лошадь… это лишь половина… нижняя… и она не кусается… — бормотала про себя, почти не слыша ничего из-за бешенного стука сердца. — Ма… маркус? — Маркус, кентавр-супергерой. Его папа придумал, папа здорово комиксы рисует. Маркус прилетел с другой планеты, поэтому у него бластер в руках, но хороших он не убивает, — подошла поближе и сама подняла журнал. — У него и фанаты есть. Издательство даже сайт сделать хочет. Это уже восемнадцатый выпуск. Я его и Добби подарю, ему точно понравится. — Твой папа? Он сумасшедший? Да… точно, надо к нему инспекцию… Там же ещё ребёнок… а он такое рисует! И почти бегом прочь от этого места. От этих гогочущих рыжих юнцов, от этих жутких комиксов. За спиной у неё истерила одна из этих рыжих: — Луна, даже не думай! Добби весь двор забросает бумагой. Отдай сюда! *** — Спасибо вам, мистер Ливингстон! Шевелюра жар-птицей переливается, и личико уже не такой бледное, щеки порозовели. Молодость, молодость… — Какой же вы добрый! Всегда выручите! Смешок удержал еле-еле. В чем, в чем, а уж в доброте душевной великого Седрика Ливингстона едва ли прежде уличали. — Ну, что вы, право, моя милая. Пустяки. Глянула из-под цветастых прядей робко, как ребенок, выпрашивающий конфету. — А не могли бы вы… Если вас не очень затруднит… — Что такое? — Ну… тут миссис Мунрок по коридорам ходит… Улыбнулся. — Что, боитесь вновь попасть под взгляд Медузы-Горгоны? — Да я просто… мне бы в охранницкую заскочить… всего на минутку… Ну, что уж тут, от юного воина Гектора защиты ждать естественнее, чем от ветхого Приама. — Вы только не подумайте дурного, мистер Ливингстон… — А я и не думаю. Пойдемте, милая. Провожу вас. А Медузе, если что, скажем, что это вы старику помогаете не заблудиться в лабиринтах Бичем Хауса. Щеки порозовели еще сильнее. — Мы с Гектором хотим пожениться. Только попозже немного, когда я на актрису выучусь. Эх, молодость, молодость! Так и полетела по коридору на крыльях любви — поди поспей за ней! Коленки-то уж к концу дня не гнутся. Того и гляди заскрипят, как проржавевшие шарниры. А дверные петли и впрямь ржавые — так и запели, выпуская хрупкую фэйрину фигурку. В потертых джинсах и футболке она похоже скорее на мальчишку-подростка. Короткие рыжие вихры без медицинской шапочки так и горят гречишным медом. А веснушчатое личико прямо сияет — как давеча в саду. Тихим, спокойным, радостным светом. — Ой, Мэгги! Привет… Здрасьте, мистер Грюм. — И тебе не хворать. Большая грузная фигура вслед за фэйри протиснулась в дверной проем. Надо отдать должное, вид у него стал поприличнее, чем был раньше. Рубашка, похоже, даже глаженая. Рыжей щетины на изрезанных шрамами щеках нет. Жилет застегнут на все пуговицы. — Я думала, у тебя выходной сегодня. Если и смутилась, то виду не показала. Как же, гордые шотландцы! — Так и есть. Я просто заскочила вот… проведать… — Меня? Ой, как мило! Спасибо, Мэгги! Ты настоящая подруга! Бравый страж порядка подавил смешок. — Ладно, пойду я, Мэг. Проверю, чем там мой обалдуй занимается. А ты если к хомяку… тьфу, к Доусону, так обожди чутка. Я его послал часовню проверить. Там, говорят, с утра опять какая-то буза приключилась. Вот ведь, англичане, вечно раздуют из мухи слона… Буркнул под нос что-то гортанно-ирландское и наверняка неприличное и захромал по коридору. А со щек уже весь румянец сполз. — Ой… часовня… — Ты чего, Дора? На тебе лица нет. — Так я же как раз… сегодня утром… Мэгги, ты себе не представляешь! Захожу я туда… ну, в общем, по делу… А там такое!!! Серые фэйрины глаза хулигански прищурились. — Что, неужели призраки? — Хуже! Чудище! И как заорет! И как на меня кинется! В серых глазах смешинки сменились беспокойством. — Дора… а ты точно из запасов мистера Снейпа ничего не брала? — Да какое там… Говорю тебе! Чудище на меня набросилось! Уши у него такие, торчком! Крылья огромные, зубы! И морда… ой, такая противная, как будто наросты какие на ней… Вот и мистер Ливингстон там был и видел! Повернулась. — Мистер Ливингстон… — Боюсь, мы своими голосами встревожили местных обитателей. — Он был прям как Дракула! Фэйри нахмурила рыжие брови. — Дракула? — И вдруг рассмеялась. — А, погоди, так это же подковонос! — Чего? — Подковоносые летучие мыши, их там, в часовне, полно. — Так оно не одно было?! Мамочки… — Да что ты, трусишка! Они безобидные! Питаются насекомыми. Днем от света прячутся. Сон у них чуткий, и если потревожить, издают низкие, скрипучие звуки. Но на человека они не нападают. Вы ее просто напугали, вот и все, как мистер Ливингстон и сказал. Дора покосилась из-под жар-птицевых прядей недоверчиво. — А ты почем знаешь? — Так у меня ж дед — биолог. Я пока маленькая была, он мне вместо сказок про всякое зверье рассказывал. Тут и не захочешь — запомнишь. Дора перемялась на месте. — Точно? — Да я их сама там видела! Вот интересно, а что фэйри делала в часовне? — Уф, ну, ладно, раз ты говоришь, что они безвредные… — Зуб даю! Рассмеялась звонко. — А вот я-то дуреха! И сама испугалась, и Гектора напугала, и вот мистера Ливингстона… — О, обо мне не беспокойтесь, милая. Кто повидал на своем веку звезд оперной сцены, тому никакой подковонос не страшен. Хихикнули обе легко, задорно. Молодость… — Но на вашем месте, милая, я не рисковал бы встречей еще и с Медузой. Зарделась. — Ваша правда, мистер Ливингстон! Побегу я на смену. Мэгги, а ты… Взгляд поймала. — Я передам Гектору, чтобы заглянул в сестринскую, как сможет. — Вот спасибо! Что бы я без тебя делала! А дед твой — мозг! — Это уж точно. Умчалась пылающей жар-птицей. Серые глаза взглянули в лицо. — А как вы, мистер Ливингстон? — Идет молва, что я, уснув в саду, Ужален был змеей… ** Не удержался, произнес вслух. Как удачно давеча в голову пришло… — Это вы про вчерашнее? Вы уж не взыщите, я в поэзии не очень. — Думаю, мы все достойно пережили нападение змея. Да только, как видите, у нас что ни день, то встреча с… хм… — явно не прекрасным. — С местной фауной. Серые глаза улыбнулись. — Ты их в дверь, они в окно. Так дед мой любит говорить. Улыбнулся в ответ. — А древние говорили: Naturam expellas furca, tamen usque recurret. Ты будешь гнать природу вилами, но она все равно вернется. Хихикнула. — Так и знала, что дед это где-то вычитал! Веснушчатое личико вдруг задумалось, посерьезнело. Просто поразительно, как оно умеет меняться в долю секунды. Вот ее бы на сцену! Титания. Царица фей. И не поймешь, не то девчонка простая, не то и впрямь колдовское создание. — Он же у меня настоящий ученый. Хоть и сидит последние годы у себя на ферме, а раньше и статьи в научные журналы писал, и с полицией работал как эксперт. Но как родителей не стало… Рука невольно потянулась, легла на узкое плечико. — Должно быть, нелегко вам пришлось. — Ему — скорее. Не мне, я-то совсем была маленькая, не понимала толком. — Выпрямилась, тряхнула короткими рыжими вихрами. И снова — этот мягкий, теплый свет где-то в глубине фэйриных серых глаз. — Ну, да что было, то было. Жизнь, она ведь… разная. Правда, мистер Ливингстон? Тот еще из него философ! Взгляд поймал. Сколько в нем тепла, такое сияние — раньше еще никогда. — Правда, моя дорогая. И вы, смею предположить, нашли, что искали. Если и смутилась, то виду не показала. Шотландцы… — Я ему сразу сказала: если опять к бутылке потянется, целоваться впредь будет с ней, а не со мной! — Весьма мудро с вашей стороны. — Ну, а дедушка… Я его знаю. Покричит, покричит, а сам рад будет. Да, неисповедимы пути… * * * * * — Удружил тебе твой Чудо-мальчик, нечего сказать! «Отряд Дамблдора»! Это ж надо додуматься! Глиняная кружка приятно греет ладонь. На маленькой кухоньке, как и по всему дому, теснятся всевозможные распознаватели темной магии. А среди них — учебники по трансфигурации и невербальным чарам, конспекты, написанные убористым, упрямым почерком. А в целом — ощущение какого-то простого и теплого уюта. Еще год назад ничего такого в грюмовой «берлоге» и в помине не было. Да, женской руки ничто не заменит… Выпрямился, расхристанный стул испуганно скрипнул (или это кости стариковские?), поглядел мягко. — Да полно, Аластор, ты бы на его месте поступил точно так же. Здоровый, светло-голубой глаз прищурился из-под апельсиново-рыжей брови. — Я что, похож на английского идиота? — Аластор! — Да побери тебя кельпи, Альбус! Я давно говорю: надо готовиться к войне, а не трястись над сопливым мальчишкой. — Мы готовимся. Но без сопливого, как ты изволил выразиться, мальчишки всё это не имеет смысла. Гарри — наша главная надежда. — А-а, завел волынку! Магический ярко-синий глаз вдруг перекрутился, уставившись сперва в потолок, а потом в стену. В прихожей зазвенели отпираемые несчетные замки и засовы. — Наконец-то, — буркнул под нос, сопроводив, по обыкновению, чем-то гортанно-ирландским, и протиснулся в узкий дверной проем. — Какого сраного дементора! Где тебя носило так долго? Ручейково-радостный голос в ответ звучит ласково и совершенно безмятежно. — Ты же знаешь, у меня были занятия в аврорате. — Они в два часа должны были закончиться! Голос не меняется. — Прости. Я столкнулась с Тонкс. Ну, мы и заболтались. — Нашли время! — У нее важные новости. Они с Гектором женятся. Зовут нас на свадьбу. — Нашли время! — Да брось, Аластор. Да, времена паршивые. Но что же теперь, и не жить? В ответ раздалось что-то гортанно-ирландское. — Кстати, профессора Дамблдора они тоже хотят пригласить. — А ты, надеюсь, там лишнего не сболтнула. Голос звонко взлетает, словно ручеек запнулся о камень. — Да за кого ты меня… — Ну, ну, уж и завелась. Вся в деда! Тишина повисает внезапно и длится. Хорошо бы еще чаю, но как-то неловко их тревожить — словно голубков спугнуть. Наконец, что-то клацает. Да, это уж точно не суставы, а самая что ни есть железная нога. — Мне надо повидаться с Кингсли. Вернусь к ужину. Присмотри тут пока за нашим гостем. Каминную сеть я отключил, если что — пусть Альбус посылает Фоукса. — Будь осторожен. Низкий, хрипловатый смешок. — Да и вы тут дом не разнесите. И звонкий, девичий смех в ответ. — Постараемся! На тесной кухоньке с ней словно становится светлее. Короткие медово-рыжие вихры, хрупкая фигурка в потертых джинсах и старенькой толстовке, сияющие серые глаза. — Мерлиновы портки! Аластор вас тут без меня коддлом*** потчевал! Неловко звякнула о почти нетронутую тарелку вилка. — Ирландские кулинарные традиции весьма… кхм… самобытны. — Да уж! Еда, прямо скажем, на любителя. Вы, небось, с утра оголодали совсем. — Что вы, Маргарет, не стоит беспокойства. Тарелку убрала проворно. — Нет, нет, я вам сейчас быстренько пастушеский пирог состряпаю. Или, может, хотите мясо по-бургундски? Я умею. За столько-то лет в Шармбатоне! — Право же, мне так неловко… — Вот еще, не выдумывайте! Бодро зазвенела кухонная утварь. — Вы уж простите Аластора, он к гостям не привык. Впрочем, вы лучше меня его знаете. Улыбнулся невольно. — Дольше — безусловно. Но едва ли это значит — лучше. Хрупкая фигурка отвернулась от плиты, серые глаза взглянули прямо в лицо. — Знаете, сэр, иногда я думаю, что он просто не умеет жить без войны. Не помнит, как. А, может, и не хочет. И это пугает меня. — Аластору нелегко пришлось. Он слишком многого лишился. Как и ваш дедушка. Как и все мы. Но порой судьба дает нам второй шанс. И, мне кажется, вас и Аластора она благословила такой удачей. Серые глаза вновь сияют тихим, теплым светом. — Спасибо, профессор Дамблдор. Еще чаю? _______________________ * — Самым известным и уникальным магазином «смешных ужасов» в Англии является Hoxton Street Monster Supplies в Лондоне ** — Шекспир, «Гамлет», перевод Лозинского *** — традиционное ирландское блюдо. Основными ингредиентами этого блюда являются свиные сосиски, тонко нарезанный бекон, картофель и лук. По старой традиции коддл иногда готовят с ячменём, морковью, репой.