Слабое горение церковной свечи

Евангелие от Иоанна 20:24–29

«Если не увижу на руках Его ран от гвоздей… не поверю».

Христос отвечает ему:

«Ты поверил, потому что увидел меня; блаженны не видевшие и уверовавшие».

      Вероятно, это то самое, что ты хотел мне донести, верно ведь, Изуку? Хитоши сидел недалеко от него в главном зале храма, слушая, как проводит репетицию Мидория. Шинсо глаз с него не сводил, ужасно истосковался за прошедшие несколько дней разлуки, видя любимого лишь на рабочем месте, но вопреки радости встреч Хитоши — Изуку, напротив, стал каким-то замкнутым, из дома он с каждым новым днём возвращался всё мрачнее и мрачнее, пока на утренней службе до Шинсо не донесли, что мать Изуку скончалась, и завтра будет прощание в её честь. Хитоши подорвался с лавки, всё ещё не отрывая взгляда с Изуку, читающего молитву. Да как же так?! Что происходит с миром, что за кара небесная снизошла на наш город?!       — Эмилио, скажи, что ты так пошутил… — Хитоши перевёл взгляд на церковного товарища, младшего по званию, который только что сообщил ему эту новость.       Со смертью не шутят, но прошу тебя, скажи что это — ложь!       — Не до шуток. Горожане мрут как мухи, места на кладбище скоро закончатся, сказали, в ближайшее время будут расширять территорию в сторону леса, вырубку начнут завтра, если замучался с ношей вести церемонии, то можешь помочь, сказали, платят хорошо, ведь сроки маленькие. — Он остановил разговор, уставившись на Мидорию, который из-за вида перешёптывающихся товарищей отвлёкся и умолк на полуслове.       — Да! Это правда, а если хотите болтать, то идите в другой зал, я веду репетицию! — грубо воскликнул он.       Шинсо подавленно глянул на Мидорию в последний раз, пока они с товарищем выходили из помещения. Да что же происходит? Я хотел уверовать в тебя, Господи, но зачем же ты так жесток с детьми своими?..       — Хитоши, сказали, что старик Фома тоже заболел этой хворью. Он, возможно, тоже не переживёт зиму. Ты же хотел податься в сторону индульгенции, поговори с пастором, попробуй занять место.       Эмилио был взрослым мужчиной лет сорока, он был местным служкой последние несколько лет — с тех пор как церковь приняла его с улицы, дав кров и еду. Хитоши мгновенно стало мерзко от его хода мыслей, но парень оборвал их тем, что взрослым жизнь более понятна, да и что греха таить, — тот действительно был прав. И хотя такой удел получения прав в этой строго иерархической системе был далёк от идеальных представлений Хитоши об обществе — деваться некуда, правила есть правила.       — Спасибо, Эмилио.       — Да. Мидория теряет уже второго родственника за неделю, я не представляю его горечь утраты, эта проклятая болезнь так сгубит весь наш город. Перед сном я молюсь за всех моих товарищей, Шинсо, за тебя я тоже молюсь. Я так не хочу терять то, что мне дорого.       Эти слова… Шинсо бегло взглянул в глаза Эмилио, но они были такими же голубыми, как и всегда, никаких признаков тех загадочных алых глаз не было. Почему эти слова звучат от тебя?! «Нам следует защищать тех, кто нам дорог» — так звучали те странные слова, которые я не раз уже слышал… Возможно, это просто совпадение, да?       — Я понимаю тебя, Эмилио, я тоже молюсь за всех нас.       Ложь. Уже давно Хитоши Шинсо не молился ни за кого, кроме Изуку. А в последние дни даже и за него перестал молиться, яркая была вспышка обиды за непринятие своих слов. Хитоши считал, что нет больше в молитвах никакой силы, всё-таки в эти дни он окончательно отвернулся от Бога, как и тот отвернулся от него.       Странно, но в зале на церемониальном прощании с матерью Мидории её сына он так и не застал. И не увидел его на следующий день. Колючая проволока тревоги обогнула тело Хитоши. С каждым днём дожди становились суровее, краски осени сменились угрюмой серостью и глубокими холодными лужами. В спешке, пока не сильно стемнело, он быстрым шагом мчался к дому Мидории, желая узнать все ответы на свои вопросы, которые так боялся спросить вживую.       Свет слабо горел в окне их дома, открыл дверь ему старший брат Изуку, он тяжело покашлял и пригласил того в дом. Этот кашель…       — Изуку нездоровится второй день, — брат повёл его в комнату, где спал Изуку с влажной тряпкой на голове, а две младшие сёстры сидели напротив и молились о его здоровье.       — Здравствуйте, отец мой, — с Шинсо из другой комнаты поздоровалась фигура отца их семейства.       Он был ужасно худ, красное лицо выдавало в нём повышенное давление и, вероятно, высокую температуру.       — Я верю, что Бог не оставит моих детей в этот трудный для нас момент, хотя, так плохо мне, наверное, ещё никогда не было… — Он уселся за обеденным столом, испивая травяной чай, а заодно налил и для Хитоши небольшую порцию в маленькую чашку. — Знахарка сказала, что этот сбор трав облегчает симптомы боли в груди, если я перестаю его пить, я начинаю задыхаться и кашлять с кровью, пожалуйста, выпей его в целях профилактики.       Это было сущим кошмаром — сидеть в этом ранее всегда переполненном громкими голосами и жизнью доме, в котором сейчас стояла гробовая тишина, прерываемая чужим кряхтением и кашлем. Видеть отца Мидории в таком состоянии стало невыносимой пыткой. Испив предложенный напиток, Хитоши попрощался, сказав, что зашёл просто узнать, что с его сыном, и сам рванул в комнату Изуку. Там он опустился на колени перед спящим возлюбленным, забирая его ладонь в свою. Изуку, как же так… Я не верю. Этого просто не может быть… Ты ушёл в свой дом, где тебя поджидала смерть, твои родные все больны, ты… За своим Богом ты вернулся в дом, где поселилась смерть! За что ты так?.. Зачем же ты так?..       — Изуку… — шептал Шинсо в тишину комнаты, склонившись над ним.       Рука его была горячей, точно недавно вытащили из кипятка. Хитоши с силой сжал его ладонь в своих руках, наклоняясь к ней головой, и поцеловал. Если бы я только мог что-то сделать для тебя, Изуку! После этих слов его накрыл лютый озноб, волосы на голове зашевелились, точно в те разы, когда появлялось дьявольское предчувствие. Нет… Хитоши подорвался с пола, вытягиваясь во весь рост и раскрыв рот в немом ужасе, когда узрел в своей тени, отбрасываемой от слабого горения церковной свечи в дальнем углу комнаты, лицо самого дьявола. Рот не мог схватить ни капли воздуха, он застыл в немом молчании, переполненный ужасом и страхом надвигающейся беды. Всё нутро противилось тому, что он видел перед собой, оборачивая взгляд в сторону сестёр, которые недавно молились сидя рядом с ним на полу, он увидел, что их больше нет в комнате. Не было больше здесь никого, кроме самого Хитоши и Изуку, не просыпающегося от резкости движений возлюбленного. Ты…

— Настал момент выбора, сын мой, выбирающий вместо Бога возможности!

      Рожа со стены заговорила с ним своим скрипучим, невыносимо тяжёлым голосом. Это всё не правда!

— Это и есть та правда, которой многие боятся. Я вижу, что ты не боишься перемен, что ты устал быть слугой Божьим, я наблюдал за тобой…

      Вся грудина изнутри заныла саднящей болью, когда чудовище произносило свои слова. Кто ты?!

— Ты и так знаешь, кто я, — рожа на стене ухмыльнулась, — Я предлагаю тебе сделку, которую ты обязан принять!

      Я просто действительно сошёл с ума, как я и думал, только, почему именно так?.. Изуку закашлялся, развеяв наваждение дьявольское со стены, стал тяжело дышать, на секунду открыв глаза и подарив Шинсо свой взгляд. Этот взгляд был угасающим, в нём не было блеска зелени его глаз, скорее — остатки жизни. Изуку, пожалуйста… Ты говорил, что ты не уйдёшь от меня! Священник снова приник к полу, склоняясь над Мидорией, ласково проводя рукой по его щеке.       — Я выздоровею, — сиплым, севшим голосом начал бормотать он. — Бог мне поможет, ибо вера моя непоколебима.       Устав от произнесённой фразы, он снова опустил веки, оставляя Хитоши наедине с его умирающим телом. Наедине с дьяволом, опять показавшимся из темноты.

— Бог не поможет. Я подарю Изуку долгую и счастливую жизнь, уберегу от болезней его тело, но взамен я хочу… я хочу твою душу себе, Хитоши Шинсо.