Слабое горение церковной свечи

      Когда Хитоши было шесть лет, он сказал отцу, что не верит, что Бог существует. Потому что если бы он был, то непременно спас бы их маму при рождении его сестры, которая, к слову, тоже не выжила.       За эти слова маленькому Шинсо пришлось долго стоять коленями на горохе в углу, проливать крокодильи слёзы, но он отныне был совершенно непоколебим в своём твёрдом мнении: Бога нет.       За одной бедой пришла и другая — в их деревне с самого начала весны началась крупная засуха, почти все посевы были спалены нещадным горячим майским солнцем. Летом зной не спадал, температура была непривычно высокая для здешних краёв — доходила едва ли не до сорока по Цельсии, в этом умеренном и влажном европейском климате такая жара — это приговор. Высохла небольшая речка Уеха, которая была не только главным водным резервуаром для всех видов деятельности, но и небольшой кормилицей. Теперь вся рыба передохла, от речки осталась мель вперемешку с известью и илом, ранее всегда цветущие поля были покрыты серым пеплом из-за вечных пожаров, все посевы корнеплодов и некоторых злаков так и не проросли — сгорели под испепеляющими жаркими лучами, точно также, как и все жители деревни. От жары слегло несколько стариков, благополучно ушедших в лучший мир через какое-то время. Несколько семей бросили всё и решили уехать куда-нибудь, да подальше отсюда. Но отец Хитоши, работающий единственным священником в небольшой деревянной церкви на сорок мест, не видел смысла. Смерть жены и не родившейся дочери ещё сильнее разбили его, заставив полностью уйти в религию и поклонение Богу, надеясь, что ему когда-нибудь удастся искупить грехи, которые, видимо, так сильно заслужила его семья, чтобы у них двоих когда-нибудь всё обязательно наладилось.       Годы шли в одиночестве, но под влиянием медленно сходящего с ума отца, Хитоши провёл ещё всего четыре года, потому что потом деревня была стёрта со всех карт из-за масштабного пожара, забравшего с собой множество жизней, все дома и даже церковь, из которой, в конце концов, так и не вышел, до победного молившийся о прощении отец. Пожар пришёл не сразу — сперва запах гари, что почувствовался раньше, чем кто-то увидел дым, потом сухой треск, будто вдоль изгородей кто-то бежал быстрыми шагами. Огонь перекинулся с крыши на крышу быстрее, чем успел зазвонить набат, и вскоре всю деревню было не узнать за стеной жара и рыжего света. Внутри церкви, там, где через маленькие окна ещё утром пробивался обычный дневной свет, теперь плясали отсветы пламени, а голос отца, читающего молитву, так и не дрогнул до самого конца.       Шинсо Хитоши остался один в десять лет. Его забрала с собой соседка, живущая в нескольких домах напротив, приглядывающая за мальчиком ещё с тех самых пор, как отец стал пропадать на работе, забыв о существовании сына, его воспитании и становлении в обществе. Взрослая женщина, ставшая для Хитоши «тётей Марго», ощущала, как маленький мальчик обхватил её двумя руками и вжался в длинную юбку в пол, оборванную по нижнему краю из-за долгого бегства от места пожара. «Бедный малыш, ему так не хватало мамы, а теперь он остался и без отца» — женщине было ужасно жаль, но она не могла позволить себе взять его с собой. Она знала, что в соседнем городе к северу, куда она и направляется, должен жить брат его отца, который уже много лет назад покинул деревню и, вероятно, припеваючи живёт в городе, тоже работая священнослужителем. Они даже никогда до этого не общались. У Марго к Богу была одна просьба, лишь бы его дядя до сих пор был жив и принял своего племянника, как родного. Потому что иначе она не знает, что ей делать с Хитоши, она боялась не вытянуть его, да и лишняя ответственность, каким бы благом прикрыта она ни была, не каждый захочет брать её на себя просто так.       — Всё будет хорошо, мы приедем в Реауд, и там я обязательно найду твоего дядю, ты не останешься один… — её голос звучал крайне жалко и ни разу не утешительно; будто в этом она пыталась уговорить саму себя, а не доказать хороший исход ребёнку.       Шинсо был напуган. Из-за этого происшествия с пожаром его волосы навсегда остались в слегка приподнятом состоянии, как бы он ни пытался потом опустить и прилизать их. Только в мокром виде он мог наслаждаться тем, что они были как-никак уложены, потому что в сухом виде эта фиолетовая непослушная копна волос вздымалась, будто вокруг всегда витала добрая порция статического электричества. В деревне бы на него напустили шума и страха, будто бы это всё от отречения от церкви, будто это след дьявольский, но в городе, хоть он и тоже был сравнительно небольшим, на это просто никто не обратил внимания. В городе жизнь кипит гораздо иначе, чем проходит в забытой богом дальней южной деревне, в которой каждый день размеренный и медленный, тянущийся вечность, и в то же время наполнен мёртвым спокойствием и отсутствием каких-то наложенных идеалов и целей, к которым нужно будет идти кропотливо и быстро, чтобы успеть. В его деревне Шинсо привык целыми днями пропадать на улице. Он был ещё ребёнком, а потому, с него никогда ничего не требовали, хотя он и вызывался часто помогать старикам с их огородами, потому что мама успела привить качество трудолюбия и взаимопомощи. За его небольшую работёнку, если он и брался, получал вкусный обед в виде овощной каши или булочек, потому что отец почти не готовил, всё время пропадая в небольшом храме, читая проповеди и постоянно молясь, если оставался на приходе совсем один.       Повозка, отправленная на помощь из Реауда через несколько часов после бедствия и уничтожения, теперь уже точно навсегда забытой деревни на юге, смиренно тряслась, убаюкивая трёх спящих в ней детей, прижатых своими родительницами. Только Хитоши не спал, всё ещё прижимался к женщине, которая иногда имела добрые намерения помочь ему в воспитании и обучении письменности и грамоте. Марго сама обладала весьма посредственными и очень простыми знаниями, потому что давным-давно предпочла переезду в город остаться в деревне с больной матерью, ухаживая за ней. Фиолетовые глаза смотрели далеко в тёмное небо, и хотя они уже отъехали достаточно далеко от пожара, мальчику продолжали видеться хлопья летающего пепла в воздухе, а образ отца, сидящего у креста там — в глубине горящего дома, не мог выйти из головы. Шинсо смотрел на звёзды, но расфокусированный взгляд ловил в них частицы пыли и пепла, от этого слезились глаза. Дорога была долгой. Он уже много раз плакал и успокаивался, но смирения так и не пришло.       — Тётя Марго, я боюсь, — Шинсо уткнулся в её бок и закрыл глаза, даже не представляя, какое будущее теперь ждёт его.       Внутри было глухо и пусто. У него не осталось ни одного родного человека, кроме дяди, которого он никогда в жизни и не видел, разве что, при рождении, он приезжал выступить в роли крёстного отца. Кто он?.. Как он выглядит?.. Тётя Марго сказала, что он тоже служит церкви. А я не хочу! Не хочу быть связан с церковью! Надоело! Бога нет, если он позволяет таким катастрофам случаться! Бога нет, если он позволяет детям оставаться совсем одним, а людям заживо сгорать в огне… Где же этот хвалёный Бог?!

***

      — Я Мефисто Шинсо, идём со мной, я покажу тебе, где ты теперь будешь жить, да и по городу прогуляемся.       Этот мужчина… От него веяло добротой. Он был высоким, одет, как и всякий священнослужитель, в чёрную шёлковую рясу в пол. У него были ярко-зелёные глаза, несвойственные цвету глаз остальных членов его семьи, тёмно-фиолетовые волосы почти до плеч и много растительности на лице, из-за которой он показался Хитоши гораздо старше своего отца; хотя он, напротив, был младшим братом его отца. Взгляд у него был усталый, под глазами было много морщин, что говорило о том, что он очень любит выражать эмоции, что позже и оказалось, потому что Мефисто в любом споре или малейшем смешке вскидывал брови, расходясь либо в долгой улыбке, либо злобном оскале.       Для Хитоши Мефисто оказался настоящим отцом. Он был… живым. Он был участником его жизни. С самых первых минут, узнав о трагедии, он с жалостью окинул взглядом мальчика, выглядевшего потерянным и расстроенным. Мужчина не побоялся ответственности, вероятно, он воспринял это как дар божий, потому что сам всегда был без детей, так и не успев создать семью. Несмотря на то, что он, как и отец Хитоши, был священником в городском соборе святой Богородицы, он говорил не только о Боге. Честно сказать, он вообще не говорил о Боге в присутствии Хитоши первые несколько дней. Он уже заведомо определил ему работу в роли будущего служки в своём соборе, но почему-то сказать об этом было так тяжело. Мефисто будто ощущал своим нутром, как не понравится ребёнку данная новость, и потому она откладывалась первые дни, как заветная тайна. Он был раньше свободолюбивым, вероятно, очень блудливым, долго не мог найти себя в жизни, пока отец Хитоши не заставил его попробовать церковь и отдать своё внимание Богу. Что уж говорить, Мефисто попробовал и ему понравилось. Он ощутил Бога в себе, раскрывшись ему, покаявшись во всех грехах и полностью раскрыв душу. Он нашёл своё успокоение и был безмерно благодарен своему старшему брату за это, но оставаться в деревне ему категорически не хотелось, и он уехал в ближайший город. Честно сказать, сейчас этот город уже разросся, относительно первых лет, проведённых здесь, и с каждым годом он становится только больше. В мире происходит всё больший прогресс, постоянные изменения, Мефисто почему-то уверен, что через десять лет это будет уже не «городишко», а «городище».       Мефисто показал Хитоши город, обойдя его со всех сторон, показав все значимые достопримечательности — три небольшие площади и центральную, графский двор и его огромный особняк, район величественных воинов, участвовавших в семилетней войне, озеро и реку, пихтовый лес и главную ель их города — вековую Морощицу, на которую каждый новый год жители вешают свои пожелания, надеясь, что их услышат сверху и помогут с просьбами.       Конечно же, собор Мефисто показал Хитоши в самом конце, когда привёл мальчика осмотреть его будущее место работы.       — Хитоши, я понимаю, что тебе скоро исполнится всего одиннадцать, что ты ещё слишком мал, чтобы всё осознать, но прошу, пойми меня… Это — не деревня, здесь жизнь движется с быстрым темпом, и ты не можешь просто сидеть дома, пока я работаю… Я всю жизнь был связан только с церковью. Я всю жизнь служу Богу. А у тебя просто нет выбора сейчас. Я слышал от тебя много раз, что ты не любишь Бога, но ты крупно ошибаешься, потому что Бог — это не исполнитель желаний, не спасатель, это — гораздо более ценный для общества субъект… Он не будет по щелчку исправлять все беды, совершаемые самими людьми…       — Мама сама себя убила?! И мою сестрёнку тоже! — не выдержал Хитоши, убегая в собор, думая, что внутри можно спрятаться за кучей старых пыльных досок, если он такой же убогий, каким был небольшой деревенский храм.       — Стой! — только успел пискнуть Мефисто, как мальчик хрупкими руками едва смог отворить высокую массивную дверь из дуба и оказаться внутри.       Несколько взглядов упало на него, и Шинсо медленно отошёл в сторонку, за последнюю лавку правого ряда, избегая грозного взгляда, читающего проповедь священника. Мефисто показался следом, виновато опуская голову и хватая за руку испугавшегося масштабности Хитоши.       Мальчик не мог перестать водить глазами по расписанному фресками потолку, огромным витражным окнам, с резными золотыми рамами. Здесь было так светло, не летала пыль, всё было чистым и ухоженным, зловонный ладан застрял в ноздрях. Пол был такой твёрдый… какой-то каменный, Шинсо не разобрал, что это за камень такой. На лавках сидело большое количество людей, между ними были редкие просветы. В общем: здесь всё было не так, по-другому. За кафедрой высокого, говорящего монотонным голосом священника, висел огромный крест распятого Иисуса Христа, солнце бликовало на позолоченных поверхностях его фигуры, по ряду время от времени проходили два молодых парня, носивших свечи. Они были в длинных чёрных мантиях, и вопросительно осматривали Мефисто и Хитоши всякий раз, оказываясь рядом, но так и не набрались смелости заговорить во время чтения святых молитв. Люстры, усеянные свечами, светлая, не такая мрачная атмосфера, какая была в небольшой деревянной церквушке-храме, за которым следил только отец. Хитоши поднял взгляд на Мефисто, уже успокоившегося, но не простившего мальчика за такое безрассудное поведение, и улыбнулся.       Увидев этот огромный, по меркам маленького Хитоши, город, мальчик ощутил, как внутри разливается долгожданный покой. Здесь не было тихо и умиротворённо, здесь — жизнь кипела, повсюду были люди, звуки жизни и звуки работы, звуки настоящего общества. Где-то ржали лошади, скрипели по мостовой телеги, зазывалы у лавок наперебой предлагали свежий хлеб и цветные ленты, а сверху, ненадолго перекрывая весь этот гул, раскатисто отбивал час соборный колокол. И, нагло забравшись в церковь во время службы, мальчик ощутил стыд. Не то, чтобы он хотел здесь работать и посвятить жизнь вере в Бога… но просто, если нет выбора, и дядя Мефисто считает это для него лучшим вариантом, то, видимо, придётся смириться.