Сборник: Города

- Много воинов мы тогда потеряли. Помню, иду тогда я по траве, красной-красной, что листва на деревьях по осени, токмо лето стояло знойное, засушливое. А трава алая, кровью бравых ребят залитая, людей земли русской вперемешку с теми, кто на наши земли чужаком пришел! Так вот… Иду я значит, а мне навстречу Святополк ползет, был витязь такой бравый, головы рубил у вражин, словно бутылки с медом открывал! Ползет он, значит, а за ним словно ленты эти твои, кишки тянутся, прямо по траве! Хрипит Свят что-то, тихо совсем, аж не расслышать. Я к нему склоняюсь, спрашиваю, мол, что такое, друг, что поведать мне желаешь, а он голосом слабым-слабым, прямо на ушко молвит, что проголодался он! Ты представляешь? Молодец без кишок, а все о еде, как вшивый о бане! Прожорливый он был. Ну а я что? Я ему и ответил, что нет у него живота, чтоб кашу в него пих… - Святогор Рюрикович, вот вы мне дайте вразумительный ответ, на кой такой черт вы это сейчас ему это все на ночь рассказываете? – внезапно появившийся в дверях опочивальни юного Петербурга Московский недовольно хмурится, вперившись взглядом в сидящего в кресле Волхова, на которого глазами, словно блюдца наполненные ужасом, смотрел мальчик, закутавшийся в одеяло на кровати, но все же слушающий со всей внимательностью рассказ. - Сказку на ночь для юной столицы, - со всем спокойствием и радушием отвечает Великий Новгород, - я в детстве их очень любил. - В каком детстве? - шипит Москва, прижимая ладонь к лицу, - какая сказка? Господь, дай мне сил вынести все это.       Умывая лицо ладонями, четким и строевым шагом первопрестольный зашел вглубь покоев, задергивая тяжелые шторы на окнах и кратко бросая взгляд на бледного, словно полотно кипяченое, юношу. Мальчик весь сжался, все глубже зарываясь в спасительный кокон, и пристально следил взглядом за своим учителем. - Он ведь ночью припрется ко мне и ныть начнет, что кошмары мучают, а вы, Святогор Рюрикович, уже изволите отбыть отсюда, оставив решать эти проблемы мне! – не унимался Михаил, сложив руки в замок на груди, - а я ему не нянька! Старый город тяжело вздохнул, поднимаясь со своего места и поглаживая густую бороду, которую Петр, император нынешний, не раз клялся ему отрезать. - Ничего ты в сказках не понимаешь, Москва, - снисходительно, будто Московский перед ним и сам ребенок малый, - они ведь правдивыми должны быть и поучительными! - И какой урок он извлечет из нее? Что если вспороли кишки, то кашу есть не стоит? Все, не желаю больше подобного слушать, вас уже ждут внизу, - фыркает Михаил, аккуратно выпроваживая смеющийся город из покоев и закрывая за ним дверь. Притихший на постели Петербург не издавал ни звука все это время, наблюдая за их разговором. - Что уши греешь? Спать ложись, - подходя ближе к мальчику и небрежно поправляя тому одеяло фыркает Москва, - если завтра будешь клевать носом на арифметике, я распоряжусь оставить тебя без десерта.       Безусловно, Петербург был выше по статусу и Московскому стоило проявить больше уважение к своей столице и непосредственному начальству. Только вот смотря на этого напуганного и инфантильного ребенка, делать этого Михаил совершенно не собирался. Не дорос еще, чтоб на вы к нему. - Михаил Юрьевич, - все-таки пискнул мальчишка из-под одеял, уставившись на наставника, - побудьте со мной немного. - Нет, - колко и безразлично бросает Московский и хлопает дверями, оставив мальчишку одного. Петербург прислушивается к удаляющимся шагам и закрывает глаза, стараясь погрузиться в сон, ведь Москва вполне мог воплотить свою угрозу в жизнь. А подслушав разговор прислуги, Саша знал, что на завтра планируют изготовить его любимое пирожное с ягодами, поэтому рисковать не стоило.       Но сон шел плохо. В голове ярко вспыхивали образы, подаренные Великим Новгородом, и трава эта красная, что шторы в комнате, и бравый воин со вспоротым животом, из внутренностей которого сыпались ягоды любимой сладости Саши.       Резко распахнув глаза, Александр окинул темное помещение взглядом и торопливо выбрался из постели, выглядывая за дверь и замечая, что охрана у входа задремала. Прокравшись мимо стражи, Романов скользнул дальше по коридорам, ныряя в известный ему закуток и тихо приоткрывая до боли знакомую дверь. Московский не спал, склонившись над столом с какими-то бумагами и изучая их внимательным взглядом в свете свечи. - Я сказал тебе ложиться спать. - Но, Михаил Юрьевич, - немного жалобно начал Александр, заходя в душное помещение и закрывая за собой дверь, - мне не спится. Можно я с вами побуду? - Нет. - Ну пожалуйста… - Я сказал, иди к себе! – рыкнул Москва, с тенью брезгливости и раздражения бросая взгляд на Сашу, робко переминающегося на пороге. На щеках столицы едва заметно поблескивали слезы, и уже готовый вскочить со своего места и выставить паршивца за дверь Михаил внезапно смягчается. Воспоминания о собственном детстве мелькают всполохом перед глазами, и Москва замирает, бессильно сжимая перо в руке и ломая его. Он же ребенок, так какого черта… - У тебя пятнадцать минут, потом пойдешь обратно в кровать, - фыркает первопрестольный, со вздохом наблюдая за тем, как обрадованный Петербург забирается в мягкое кресло и удобно в нем устраивается, - и сиди молча.       Саша согласно кивает и притихает, с интересом разглядывая вернувшегося к работе Москву. Смотрит на трепет свечи, на чуть дерганные движения пера и сам не понимает, как сон медленно принимает уставшего столицу в свои объятия, в этот раз теплые и нежные.       Увлекшись работой, Михаил и сам не замечает, что истек выделенный им срок, и когда отрывается от записей, чтобы прогнать, наконец-то, зарвавшуюся и надоедливую столицу, замирает, обнаружив, что мальчик крепко спит. К черту, он просто не пустит его завтра, ну а пока… Пусть будет здесь.