Сборник: Города

      Миша недовольно шипит, когда пузырящаяся перекись касается свежих ран, но руку не отдергивает, позволяя Саше аккуратно касаться ватным диском свежих ссадин. Петербург немного пьян, но выброс в кровь адреналина привел его в чувство довольно быстро, как и дерганная, опасная езда на машине Миши.       Вообще, Москва был хорошим водителем, дорога с ним пролетала незаметно, плавно, комфортно и безопасно, пускай извечные споры и ругань из-за включенного радио выводила обоих. В этот раз Миша даже дисплей не трогал, предпочитая поездку в полной тишине. Саша не спорил, сидел на пассажирском сидении тихо, как мышка, пытаясь переварить увиденное и привести себя в чувства. Вставить хоть слово – спровоцировать остатки былой агрессии на себя, а ссорится сегодня Петербург совершенно не хотел. Он и без того доставил Московскому достаточно проблем. Не хотел этого, но сделанного не поворотишь.       Заботиться о Мише после – все, что он мог себе позволить. Аккуратно обработать ободранные костяшки пальцев, ласково подуть на каждую ранку, успокаивая, после раздражающего действия перекиси. Стереть капельки пузырящейся крови, наложить повязку и коснуться ласковым поцелуем кисти каждой руки в немой благодарности.       Москва не говорит ни слова, и тишина начинает давить на уши. Саша медлит, не находя слов.       Все ведь глупо началось. Он напился, что так безалаберно с его стороны, сцепился языками с какими-то такими же нетрезвыми парнями. Их было всего двое, Романов не почувствовал опасности даже тогда, когда спор поменял свой тон, переходя в преддверие драки. Москва приехал забрать его после звонка и клуба, застав Сашу в самый разгар конфликта, когда едва удалось отдернуть его на себя, прежде чем кулак одного из ублюдков с Думской коснется его прекрасного личика.       Решить конфликт словами уже бы не вышло, пришлось драться, но Саша едва стоял на ногах, не способный оказать хоть какую-то поддержку вступившемуся за него Михаилу. Принцесса и его храбрый герой, сидевший сейчас напротив с абсолютно нечитаемым выражением лица. Петербург тянется поцеловать, но столица отстраняется, не позволяет. Встает со стула, методично собирает остатки перевязочного материала и перекиси в аптечку и прячет её в один из шкафчиков на кухне.       Саша мнется, тянется рукой, но поймать за пиджак не удается, Миша снова уходит от прикосновения.       Стыд подступает удушливой волной, накрывает с головой, и Романов с трудом пытается выровнять дыхание, когда слезы просятся на глаза. Он все еще недостаточно трезв, чтобы контролировать собственные эмоции, а еще не может позволить Мише уехать, не тогда, когда он достает из кармана пиджака флягу, опустошая её до дна. - Миша… - Помолчи.       Саше тошно. Он подрывается со стула, чуть пошатываясь, идет следом в прихожую, где Миша снимает с плечиков свою куртку. Одеться не дает, обхватывает со спины крепкими объятиями, утыкаясь лбом между лопаток, дрожит немного. Он так не хотел ссориться. - Отпусти.       Каждое слово Миши, нет, не Миши – столицы, точный и выверенный приказ, тем самым голосом, которым с Сашей он обычно не говорит. Романов мотает головой, прижимается только ближе и замирает, чувствуя, как под пальцами колотится сердце в груди Москвы. Тот тоже застывает, мысленно считает до десяти и все же откладывает куртку в сторону.       Почувствовав первые нотки победы, Саша осторожно обходит Московского, заглядывает в родные глаза, выдерживает полный порицания и гнева взгляд мужественно. - Прости меня.       Тянется прохладной ладонью к лицу, осторожно касается щеки, и в этот раз Миша позволяет. Хмурится, решает что-то внутри своей безмерно светлой и мудрой головы, тяжело выдыхает и обнимает хнычущий Питер, прижимая его к своей груди. - Никогда больше так не делай.       Саша кивает, льнет ближе, обхватывает тонкими руками за шею и благодарно целует. Пускай день и не задался, но вечер, наконец-то, налаживается.