Сборник: Города

      Данила недовольно хмурится, с трудом справившись с удивлением, когда он впервые увидел «это». Не то, чтобы он и раньше разглядывал Сергея там, но существенная разница бросалась в глаза, привлекая внимание тусклым блеском в свете прикроватной лампы.       Они, вроде, потрахаться хотели, а теперь все скатывалось к лишним вопросам.       Вопросов и раньше было много. Например, о том, зачем им обоим это нужно, почему так получилось и вообще, а какого, собственно, хуя? Химки не ожидал, что последний станет столь буквальным, уже с минуту разглядывая аккуратные шарики пирсинга. Предпочел бы не смотреть вовсе, но вопросы безопасности – первостепенные. Если с конспирацией они как-то смогли разобраться, то вот что делать с техническими сложностями – непонятно.       Конспирация и контрацепция. Это ведь слоган их невнятных встреч, пускай и отцы уже давно догадались, что Данилушка непослушный и плохой мальчик, связавшийся с дурной компанией. Оба предпочитали не поднимать данную тему при их редких встречах, но осуждение в глазах Москвы – самое противное. Безусловно, Михаил Юрьевич не оценил выбор сына, наверняка лелея надежду в душе, что акция была разовая и впредь тот будет задумываться при выборе партнеров. Данила и задумывался. Сейчас, например, перебирая между пальцев латексное колечко дорогого презерватива, он смутно пытался представить, как теперь резинку можно будет аккуратно раскатать по пенису, не порвав.       Был ведь вариант получше. Выгнать охамевшего нищеброда из своей квартиры и позвонить Денису. С ним, конечно, не потрахаться, ведь кровные узы – это аргумент. Про тот пьяный поцелуй, когда оба поспорили, кто умеет это лучше – Химки старался не вспоминать. Да и зачем? В шутку же, по приколу.       Вся его жизнь теперь – один неудачный прикол. - Нахуй ты это сделал? - Не нравится? – скалится Татищев, проводя рукой по эрегированному члену и поигрывая ногтем с сережкой. Химки вздрагивает, когда волна мурашек проходится по телу, шумно сглатывает, сдвигая бледные бедра и выгибая изящную тонкую бровь. - Иди нахуй с такими вот выкрутасами, - тянется за одеждой, отгоняя прочь возбуждение и старательно переключаясь на что-нибудь другое. На недоделанную работу, например. Одеться ему не позволяют. Магнитогорск ловит его запястье, прижимая раскрытую ладонь к своему паху и давая коснуться. Лишние мысли выбивает как по волшебству, когда пальцев касается гладкий металл, контрастируя на фоне горячей плоти. Химки аккуратно трогает, заинтересованно, вжимая шарик в мягкую, податливую ткань, практически вдавливая внутрь. Ловит чутким слухом довольный выдох, экспериментирует дальше, проводит крепкой хваткой по всему стволу, размазывая естественную смазку и едва ли не шипя, когда его бедра с силой разводят, пристраиваясь между. - Внутри лучше будет, так что не ломайся, принцесса, - смеется Сережа, надувая пузырь из мятной жвачки и показательно лопая его, собирая с губ остатки языком. - Даже пробовать не хочу. - А на вкус? – игриво приподнимает густые смолянистые брови Магнитогорск, заливаясь хохотом. Выхватывает презерватив из тонких, не тронутых тяжелым трудом, пальцев презерватив, раскатывая латекс по члену и оглаживая стройные бедра Данилы. Московский хмурится, чуть отползает на постели, судорожно облизывает пересохшие губы и снова задумывается. А ведь действительно, каков пирсинг на вкус? Металл с привкусом соли? Химки помнит, как отец в детстве неудачно пошутил, сказав на зимней прогулке, что железные поручни у детской качели – на вкус как фруктовый лед. Мальчик повелся тогда, и на всю жизнь запомнил резкий металлический привкус, мешающийся с солью его горячих слез, которыми он заливался, пока Александр Петрович не пришел к нему на помощь с горячим термосом полным чая. Отцы тогда знатно поругались, но Даниле было слишком больно, чтобы вслушиваться в их слова. Предаваться воспоминаниям мешает Сергей, больно щипая его за бедро и привлекая внимание к себе. - Ты че, реально думаешь отсосать мне? - Мечтай больше, ёбик, - фыркает Данила, устраиваясь на постели удобнее и все еще с недоверием косясь на проколотый пенис. Невольно вздрагивает, когда горячая головка толкается внутрь. Дыхание даже задерживает, но боли не чувствует. Странно скорее, необычно. Однозначно приятнее, чем раньше. - Ну, а ты ссал, - усмехается Сергей, проникая в жар горячего нутра до конца и невольно хмуря брови, от наполняющего тела кайфа. Прикусывает губу, делая пробное движение и выбивая из Московского первый стон. Химки теряется в собственных ощущениях, раздвигает ноги сильнее, подается бедрами навстречу, судорожно цепляясь пальцами за крепкие плечи. Так хорошо еще не было, и он невольно забывается, прогибаясь в пояснице.       Обхватывает рукой собственный член, торопливо надрачивая себе, с силой, как любит, пока его так старательно и будоражаще вколачивают в постель. Стонов не стесняется, закатывает глаза, чувствуя выступившую на глазах влагу. Резковато стирает выступившие слезы, размазывая соль по вискам и поджимая пальчики на ногах, когда волна оргазма накрывает его с головой. Выплескивается себе в ладонь, размазывает сперму по животу, пока Сергей делает несколько последних толчков, изливаясь внутрь.       Внутрь? - Какого хуя? – шипит Данил, с трудом восстанавливая сбитое дыхание. Ошалело смотрит, как Татищев стягивает с обмякшего пениса порванный презерватив, брезгливо отбрасывая его в сторону. Смотрит исподлобья, ожидая истерики, и получает её сполна. - Ты конченный, блядь!? – почти кричит Московский, крепко сжимая бедра и неловко поднимаясь с постели, ощущая, как изнутри противно течет, как щиплет там, между ягодиц, напоминая об инциденте. - Тебе же понравилось, хули орешь? – фыркает Сергей, отводя взгляд и понимая, что несмотря на все преимущества нового украшения, минусы все же оставались. К слову, Химки сам виноват, что взял все эти ультратонкие резинки, ребристые еще. Брал бы обычные, такого бы казуса не случилось. - Пошел нахуй! – не унимается Московский, скрываясь за дверями ванной комнаты, громко хлопая дверями. Татищев недовольно цокает. Он ведь в душ первым хотел.