Сборник: Города

      Движения легкие, птичьего пера и искусного шелка. Александр наготы своей не стесняется вовсе: все эти страхи время смыло осенним дождем и сумраком вечера. Касается крепких мышц, черных линий виднеющейся со спины татуировки дракона, смотревшего на него из отражения зеркального потолка когда-то. Изучает, очерчивает мягкой подушечкой пальца ровный след чернил, любуется невольно, путая пальцы в ниспадающем черном локоне. Взглядом задерживается, не в силах оторваться от созерцания чего-то столь тонкого, нарисованного тонкой кистью на холсте его новой реальности. Улыбку давит искреннюю, чувствуя на подбородке чужие губы. Наклоняется сам, позволяя поцеловать себя крепче, слаще, прижимаясь к любовнику. Жмурится довольно, вздрагивая от легкой щекотки, когда тонкие пальцы проводят несколько точеных линий по его выпирающему позвоночнику.       Восседать на чужих коленях удивительно удобно: так тонуть в смоли глаз Шэня совсем несложно, сладко даже, и дурманит куда лучше, чем мог бы сделать любой из наркотиков. Он чист уже чертовых три дня, и это – достижение, за это положена награда. Гаогуэй целует его упоительно сладко, ласкает губами его губы, не торопясь толкнуться в податливый рот языком. Трогает, изучает, невольно хмурясь от ощущения выпирающих костей. Незаметно даже, но Саша научился видеть сквозь равнодушную маску недовольство любовника. Он действительно потерял несколько килограмм за последний месяц, и теперь ребра отпечатками ложились на коже при каждом, даже неглубоком, вдохе. - Сколько? – шепчет в самые губы, ждет ответа, замирая, не отдавая Александру свою любовь. Упертый, линию свою гнуть будет до предела, пока Петербург не сломается и не ответит на его чертов вопрос, и лжи не поверит, сколь бы искусен в ней не был Романов. - Шесть килограмм, - признается, опуская пушистые ресницы и чувствуя чужое горячее дыхание на своей щеке. Шэнь недовольно цокает, давит на мягкие ямочки на пояснице, принуждая подвинуться ближе. Петербург и не против вовсе: он безмерно нуждался в тепле. - Я всё исправлю, - обещает, словно на выборах, и уже сам себе не верит, смиряясь с безнадежностью ситуации. - Исправишь, - соглашается Шанхай, будто бы не оставляя Романову никакого выбора. Возможно, так оно и было, и теперь Саше нужно как-то вернуть утраченный вес. Синтетика выжгла из его тела практически всё, обгладывая некогда прекрасные линии до костей. Страшно, и дурно тоже, но он проиграл самому себе.       Льнет, вновь припадая к губам в поцелуе. Тянется за лаской, нуждаясь в ней больше, чем в члене, упирающемся ему сейчас в бедро. Проворными руками ведет по линии шеи вверх, оглаживая мягкую кожу за ушами и подбираясь к затылку. Хватается за края черной ленты, дергает немного грубо даже, срывая её с волос и позволяя упасть на пол. Зарывается пальцами в копну длинных черных волос, упиваясь их мягкостью, дрожа от интимности момента, ведь Шанхай ему это – позволял.       Когда еще юнцом был, Екатерина Алексеевна подарила столице книгу, чтоб мальчик изучал и просвещался. Сашенька послушным был, и книгу эту прочел до конца, с удивлением для себя обнаружив, что волосы юноши могли распускать лишь в присутствии жены или самых близких ему людей. Москва ведь лохмы свои никогда не убирал, а там, в далекой стране – не дозволялось подобному поведению свершиться.       Тянет на себя смолистые пряди, путается, вдыхает приятный аромат благовоний и масел. Он чертовски устал, и хочется спать, но он, кажется, обещал кое-что, пока дурил в ресторане с любовником.       Утыкается носом в изгиб между плечом и шеей, глаза прикрывает, растворяясь в ласке поглаживающих его по спине рук. Шэнь его не торопит, и ничего не говорит, разрешая заснуть в своих объятиях, баюкая нежностью и чувством безопасности.       Укладывает к себе в постель, пряча Петербург в кольце своих рук, и ни о чем не просит более.       Давая Александру возможность и силы продержаться без дозы еще неделю.