Сборник: Города

      Он едва находит силы подняться с постели: тело ломит, знобит и будто бы лихорадит. Приходившая с утра Гатчина вроде как обмолвилась, что у него повышенная температура тела, замерила, кажется, ртутным градусником, но воспоминания даже сегодняшнего утра казались смазанным пятном, нечетким, размытым.       Его вырвало больше пяти раз – в этом он был уверен. Пустой желудок неистово сокращался, выдавливая в горло порции желчи и воды: пить хотелось очень сильно, и Саша опустошал уже вторую бутылку воды, с трудом удерживая сосуд в дрожащих руках. Тремор не проходил со вчерашнего вечера, а ориентироваться на ощупь приходилось почти всегда – зрение резко упало, стало мутным, нечетким, двоящимся.       Это было бы проблемой, если бы не другая, более значимая. Он провел в туалете около двух часов, пытаясь выдавить из себя хоть каплю мочи, но все было бесполезным. Здоровый, не отравленный веществами мозг, обычно передает сигнал к мочевому пузырю, заставляя его сокращаться, а сфинктер – расслабляться, но теперь, когда нейроны сильно пострадали после той дозы яда, коснувшегося их, система будто не работала. Самый обыкновенный физиологический процесс, который касался абсолютно всех живых существ стал желанной роскошью, чем-то недоступным. Переполненный мочевой пузырь давил на соседние внутренние органы, причинял боль, выпирал внизу живота над лонной костью, сводя своего обладателя с ума. Моча, не находя выхода через естественное отверстие, поднималась по единственному доступному пути – вверх по мочеточникам в почку, растягивая несчастную лоханку, давя на чувствительное корковое вещество, провоцируя отек. Боль в пояснице убивала сильнее, стреляла по всей спине, вынуждая едва ли не ползать по полу, жалобно скуля.       Романов и ползал, прямо в пыльном коридоре со следами чьих-то ботинок на стареньком дорогом паркете. Он едва ли не выл, когда очередной приступ простреливающей боли скручивал его, выворачивал наизнанку, подстегивая очередной приступ рвоты. Он, кажется, плакал, или же то была слюна, обильно стекающая по подбородку. Он, кажется, просил всех известных ему богов о помощи, умолял, стоял на коленях, пригнувшись к полу, перерыл все шкафы в поисках дозы, способной унять все эти симптомы, но не нашел ничего. Последняя заначка была использована несколько дней назад, когда было так хорошо и легко.       Наркотики давно перестали быть столь эффективными, как в первые разы. Спустя пару лет приема различных веществ, они стали чем-то сродни лекарства, избавляющего страдающий организм от ада, в который тот погружался, когда дозы не было слишком долго. Чтобы догнаться, приходилось принимать куда большие дозы, чем раньше, и на это уходило все больше средств: торговцы заламывали цены даже на дешевую ранее травку, и наверняка уже срали золотом, а не как Сашенька сейчас, себе в штаны. Лучше бы другой, более нужный сфинктер был сейчас расслаблен, но сигналы по нервным путям действовали хаотично, путали направление, играя с организмом злую шутку.       Дойти до ванны – еще одно испытание. Озноб пробирает до самых костей, а боль во всем теле – немыслимый ранее ад. Даже пулевое ранение казалось царапиной по сравнению с этим чувством: Петербург готов был поклясться, что чувствовал, как движется под кожей, как сокращается каждая его мышца, потираясь о кости. Читал как-то об этом в одной из медицинских книжек, и там состояние называли так красиво – абстинентный синдром. В народе говорили проще – ломка, и это слово как никогда хорошо описывало данное состояние. Его ломало на части, его ломало не только пополам: казалось, что все кости в теле просто раздроблены, смолоты в труху, и он готов на все, чтобы это прекратилось. Горячая воды смывает следы конфуза в канализацию, очищает потное и грязное тело, согревает дрожащий от холода организм, измученный, истощенный. Выпитые три таблетки аспирина не помогали от слова совсем: все так же больно, до вопля, срывающего голос. Связки давно опухли, а легкие болели от глубокого и частого дыхания. Глаза жгло от слез, и хотелось перерезать себе глотку, лишь бы все это прекратилось. В той книжке говорилось, вроде, о том, что в обычном состоянии наш мозг вырабатывает необходимые гормоны, стирающие у нас ощущение движения мышц, суставов и растяжения кожи – в пораженном наркотиками мозге гормонов становилось резко меньше, и человек начинал ощущать все сполна. Саша и ощущал, даже то, как веко касается нежной роговицы. Выцарапал бы себе глаза, да только еще больнее будет. Хотел лежать не двигаясь, но и эта роскошь была недоступной, ведь почки требовали прекратить экзекуцию: он бы и рад, он и пытался, но ничего не получалось.       Мочилась ли ты на ночь, Дездемона?       Саша ненавидел карикатурные анекдоты по великим произведениям, но этим проникся сполна, ведь его горшок оставался также пуст. Начинающийся пиелонефрит скручивал приступами боли, а они заставляли тело двигаться, провоцируя боль в мышцах. Замкнутый круг, и он плакал, плакал много, рыдал, выл и кричал, молотя руками по бортикам ванной. Не слышал, как дверь в квартиру открылась, как некто вошел, окликнув его по имени.       Не отозвался, но гость все равно нашел его, голого и беспомощного в ванной. Навис, успокаивая ласковым шепотом, поднял на руки, кутая в мягкое полотенце, отнес на кровать, где можно было сжаться в клубок, ища самое комфортное для такого состояния положение.       Надолго не хватило: сполз на пол, вставая на колени и утыкаясь лицом в матрас. Так почки болели меньше, так не хотелось вонзить нож себе в поясницу, чтобы избавить себя от источника страданий. Миша гладил его по спине, бренча золотыми часами на руке, щекоча мозолями от пистолета на пальцах. От Москвы пахло водкой, порохом и кровью, дорогим одеколоном и бензином. О последнем спрашивать Саша не хотел, не до этого было, не сейчас, когда тело выкручивало очередным спазмом. - Прости, нет ничего с собой, - улыбается печально немного, не сводя взгляда с Романова. - Достань, я прошу тебя, - хрипит, широко раскрывая рот и зевая, крепко жмуря опухшие от слез глаза, - я умоляю, достань, я все сделаю, я… - Тш-ш-ш… - шипит, аккуратно касаясь слипшихся мокрых прядей волос, - все будет, потерпи только немного… - Когда, Миша? – хнычет, выгибаясь в пояснице и стуча кулаками по смятому одеялу.       Москва не отвечает, и это – его личный приговор.