Сборник: Города

- Уж послухай старуху, девочка, не мало лет пожила, многое повидала, - кряхтит, с места насиженного встать неуклюже пытается, не ошкуренной тростью по земле сырой скребет, зубы редкие в улыбке скалит. Казань на попытки седой, сморщенной, словно изюм, женщины, с забавой, смехом дерзким, наблюдает, помогать вовсе не спешит. Старушка головой мотает, пятками в бревно сухое упирается как надо, и все же встает, осуждающе языком цокая. Не та молодежь пошла нынче, другая совсем, дурная, своевольная и вольнодумная. Не по нраву мудрой дерзость такая, и смешки Камалии костью рыбной поперек горла стоят. Дурная девка, красивая, хозяйственная, а все не при муже – многое о ней говорит. - Слухаю я, слухаю, - подражая манере речи отзывается Зилант, глаза ехидно щурит, губы влажные облизывает. Знала бы, карга эта старая, что ей в праправнучки годится, так придержала бы свой язык с нравоучениями скучными, себя изжившими. Это её век к закату близится, и нет больше духа молодого, словно наливное яблоко, чтоб за временем поспевать. Старые за прошлое цепляются крепко, руками своими сухими намертво впиваются в полотно времени, отпускать не желают: там они молоды и горячи, а не больны и немощны, в этом проклятом новом времени. - Ой, дурная ты, Камалия, ой дурная, - дергает за косу темную, густую, позвякивающую вплетенным украшением на волосах, - потому и в девках до сих пор ходишь, а! Ты пригляделась бы к спутнику своему, славный юноша, пусть и не наш совсем, но с тебя-то станется… - А коли не люб он мне? – парирует легко, кружится в такт музыке громкой, оглушающей, подол у юбки длинной колыхая. - Стерпится – слюбится, - стучит по земле тростью старуха, на своем стоя, - ишь чего удумала, мужа себе по любви ищет! Не по любви надобно, а по разуму.       Смеется звонко Казань, хохотом заливается. Не ведает старая, что спутник её уже давно чарам бесовским поддался, сердце и душу отдал луноликой своей, кареглазой. Не знает, что только из-за неё – Камалии, Святославушка в земли эти пришел, у костра сел и из чаши испил. Что им, простым людям, ведать вообще? Они и века прожить не могут, дряхнут и рассыпаются, землю орошая телами, новой жизни почву подготавливая. Мудрыми себя кличут, да токмо не видят дальше носа своего: с годами слепота приходит, дряхлость и старческая глупость. Зилант косы свои красивые, густые, за спину легким движением руки отбрасывает, на ворчание старухи внимание не обращает никакого боле, на языки пламени, к небу взмывающими, смотрит завороженно, очарованная красотою ночи и огня. Святослав рядом вырастает неожиданно, пугает заглядевшуюся Казань, за плечи приобнимая осторожно, вопрошающе. - Соскучился? – с трудом справившись с испугом, Камалия улыбается довольно, жмурится, словно кошка сметаны нализавшаяся. Пожарский настроение любимой подхватывает, от жара тела её молодого плавится сильнее, нежели от пламени возвышающегося на поляне костра. - Все тебе ведомо, душа моя, - губами лба смуглого касается ласково, вдыхает полной грудью запах волос пряный, травяной, с огнем смешанный.       Казань омутами своими в его глядит, чарует, околдовывает, чертовка. За ладонь грубую своей нежной хватается, тянет, к танцующим уводя, и нет музыки лучше, чем смех её звонкий, переливами драгоценных камней в душе отражающийся. Новгород с ума сходит, и нет мира иного, кроме изгибов стройных тела крепкого, поджарого. Грудь упругую ткань платья плотно обтягивает, приподнимает, отчерчивая тенями контур сосков. Юбки широкие цветком вокруг ног сильных вздымаются, кружатся, колыхаются. Босая, дьяволица его, по траве ступает смело, в песке и росе полуночной стопы пачкая. Не видит Святослав ничего, кроме глаз этих бездонных, черных, колдовских. Манит его улыбка губ сочных, пухлых, нежных: на вкус слаще мёда. С движением танца каждым Казань в него жизнь лишь мимолетными касаниями вдыхает, и камушек гранитный, что службу ему заместо сердца служил, трещинами покрывается, крошкой осыпается, обнажая сочащийся от крови их любви лихорадочно колотящийся орган.       Не помнит Новгород, как среди мелькающих деревьев вместе идут: не знает, виновны ли в том дурман-травы, что жгли люди на празднестве, или же морок, Казанью на него навлеченный. В себя лишь приходит, когда руки её смелые, жадные, под рубашку забираются, торс крепкий оглаживают, ребра острыми коготками считают. - Что же ты творишь со мной, безумная, - шепчет задушено, поцелуями к шее нежной припадает, грудь ладонями сжимает, соски меж пальцев пропуская. Вдох её сладостный губами своими ловит, языком в рот теплый толкается, ласкает, испивая стон каждый. Юбки широкие задирает, бедер крепких касается голодно, ягодицы подтянутые сжимает, к себе ближе прижимая, давая Казани почувствовать собственное возбуждение.       Зилант хихикает довольно, за губу его кусает белыми зубками своими, ручками уже под вязки штанов простых, мужицких, забираясь, плоть горячую обхватывая. Ласкает уверенно, остатки сдержанности выбивая каждой лаской, взглядом дерзким, дыханием горячим.       Трава под их телами приминается, и хранит темная ночь главное таинство между мужчиной и женщиной. Святослав грудь наливную обнажает от ткани её перетягивающей, с поцелуями припадает мокрыми. Языком ласкает ореолы чувствительные, пока юбки все выше задирает. Пальцами в лоно от сока сочащееся толкается, ласкает трепетно, награжденный протяжным и полным желания стоном. - Люблю тебя, - шепчет лихорадочно, момент оттягивает, ласками дрожащее под ним тело пересыщая, - неугомонная, люблю!       Камалия млеет от движения пальцев уверенных, ноги стройные разводит, голову запрокидывает, дрожа от наслаждения. Пальчиками травинки сочные, свежие сжимает, с корнем вырывая, когда чувствует в себе естество Святослава. Мужчина в ней движется нежно, медленно, стонет хрипло на ушко раскрасневшееся, вжимая в землю телом своим сильным. Темп набирает неспешно, больно сделать не хочет совсем, сдерживается. С каждым вздохом удовольствия полным, с каждым стоном слух его ласкающим, все резче, грубее становится. Носом в шею утыкается, запах её пряный вдыхает, дуреет, одной рукой грудь бережно сжимая, другой же ласкать меж стройных бедер не прекращая, высекая яркие искры удовольствия. Чувствует, как сжимается под ним Казань, выгибается, пяткой его по пояснице бьет, подстегивая. С громким и протяжным стоном в омут удовольствия падает, вздрагивая крупно, глаза зажмуривая свои чарующие.       Догоняет любимую всего через несколько торопливых движений, изливаясь в тепле её лона, обмякая и придавливая весом своего тела. Хорошо, сладко, и туман в голове густой такой, что не разглядеть ничего. - Невероятная, - бормочет куда-то в изгиб плеча смуглого, улыбается, наслаждаясь растекающейся по телу сладкой негой. - Только ли? – игриво вопрошает изнеженная их любовью Камалия. - Любимая.       И больше никаких эпитетов не надо ей.