Сборник: Города

      Точным росчерком кисти на холсте рождаются символы, распускаются цветы и заводят свою песнь чернильные птицы. Изгиб запястья не дает кисти нарушить свой ход, нанести и лишней капли на полотно, и каждый взмах – равен движению клинка в бесконечно долгом бою. Пекин кажется слишком сосредоточенным и отстраненным, но все это – лишь иллюзия. Он слышит, он видит, чувствует малейшее движение в комнате вокруг себя. Всегда сосредоточенный, вышколенный временем и пережитой болью, сотнями лет страданий и битв. Его город стоит на его крови, его года – давно перевалили за тысячу, и ежели кто-то спросит, сколько же лет ныне достопочтенной столице, Пекин вряд ли сможет дать точный ответ. - Господин… - слышится тихое рядом, но Чжоу Бэйцзин остается недвижим. Его прекрасное ханьфу с круглым воротом, как дань династии Мин и символ ухода династии Сун, легко играется шелками с ворвавшимся в комнату осенним ветром, и улыбки не цветет на тонких губах, как распускаются цветы под рукой настоящего мастера. - Этот не может удовлетворить твоим просьбам сейчас, баобэй, - шелестит хрипло столица, прикрывая черные, словно беззвездная ночь глаза, - оставь их до должного часа.       Баодин лишь смиренно опускает голову, заправляя за нежное ушко пряди длинных смолистых волос. Молчаливо внимает своему императору, опуская пушистые и длинные ресницы, пряча скромный взор бездонных очей. Пухлые губы в улыбке робкой растягивает, опускаясь на твердые полы рядом со своей столицей, собирая шелк одежд к себе ближе. Ханьфу его, расписанное цветущей сливой, облаком мягким стелется рядом, пряча под слоем одежд стройное и поджарое тело, что ласкал император их совместными ночами.       Сладко в горячке той, страстно и горячо, пускай и нежен был император с ним всегда. Молчалив, сосредоточен, невообразимыми своими кистями рук талантливо любовника доводя до тихих задушенных стонов, до красивых изгибов поддающегося молодого тела, до сводящих судорог в ногах, до поджимающихся на узкой и маленькой стопе пальчиков. Баодин краснеет робко, ловя себя на мыслях постыдных, совсем к моменту не подходящих. Воспоминания голову кружили, пьянили не хуже горячего вина, и юноша аккуратно ложится рядом со своим императором, устало и стыдливо прикрывая глаза. Не смеет речами своими отвлечь столицу более, вслушиваясь в его тихое дыхание и любуясь абрисом точеным поджатой челюсти. Пекин волос не распускал даже в моменты их единения, их грешной любви, и Баодин никогда не позволял себе до них дотронуться, доверительно заколку снимая лишь со своих.       Убаюканный стуком капель осеннего дождя, парящими движениями кисти в руках его императора, давшему ему силу и оружие, давшему ему шанс защитить себя, укрепившему его стены, Баодин и не замечает, как ласковые путы снов окутывают его истерзанный мыслями разум.       Должный час пробивает скоро совсем, и Пекин аккуратно откладывает кисть в сторону, обращая взор смолистых глаз на заснувшего рядом любовника. Красивого в свете утренних солнечных лучей, пробивавшихся сквозь дождевые облака. Нежного, преданного. Тянется аккуратно к расслабленному сном лицу, и замирает в миллиметре от него, не разрешая себе дотронуться. Тревожить не желает, когда сердце израненное, в трепете сжимается от чудесной картины, расстелившейся перед ним. Его юный любовник заснул на рукаве его дорогого ханьфу, но столица не мог ждать также сильно, как не мог разбудить. Хмурит густые темные брови, обводя взглядом тишину комнаты. Решение находит и не медлит с исполнением, отсекая шелк своего рукава, поднимаясь с мягких подушек.       Слухи о виде его непотребном виде несет ветер через Китай, рождая легенду.