Каштанка

Альбина тихо-тихо, почти не слышно, заходит в комнату через пару минут после громкого хлопка двери комнаты отца, и присаживается рядом. И в этом тоже его заслуга. Не бьёт, но всё равно и на неё воздействует через просьбы не говорить громко, не топать по полу. Ломает, скрывая за маской беспокойства о соседях с нижнего этажа. Плевать он хотел на них. На всех ему плевать, кроме себя. Ненавижу. — Дави? Вздрагиваю от прикосновения холодного полотенца к саднящей щеке, заглядывая в глаза сестры и поджимаю губы. В карих радужках паника с примесью сомнения и беспокойства. — Почему ты опоздал? Что-то случилось? Случилось. Значимое событие в жизни каждого, кто мечтает о встрече со своей парой. С парой, которая пригласила сегодня в кафе. Смотрю на Альбину, шмыгая носом, в попытке взять себя в руки и успокоиться. Только не получается ничего, слёзы как текли бесконтрольно, так и бегут по щекам. — Не плачь, пожалуйста, — Альбина обнимает за шею, ласково проводит ладонью по голове и в висок целует. — Он скоро уйдёт. И мы с тобой, как и обсуждали утром, устроим вечер с фильмами и пиццей, да? Или хочешь, я приготовлю твою любимую пасту? Мне не сложно. Только не плачь, ну пожалуйста, братик. Сейчас не волнует ни паста, ни вечер с пиццей. Сейчас беспокоит внешний вид. Прикасаюсь языком к ссадине во рту, оценивая масштабы проблемы, но… Вроде не серьёзно. Совсем маленькая ранка, с которой справится врождённая регенерация, если повезёт губа даже не опухнет. А вот со скулой… Вряд ли всё сложится так удачно. — Как же всё это не вовремя, — на грани слышимости шепчу в её ухо, прижимаясь к тёплому телу. Укладываю ладонь на запястье Али, смыкая на тонкой косточке пальцы, и прижимаюсь щекой к мокрому полотенцу. Кожа горит. Натурально полыхает, а ещё немного зудит. Выдыхаю судорожно в попытке вспомнить хоть один из более действенных способов, нежели холодное полотенце, только ничего не получается. Из головы все мысли выбило этим ударом, оставляя после звенящую тишину. Перевожу блуждающий взгляд на сестру. Алька худенькая, маленькая и кожа у неё бледная-бледная. Ей и загорать-то нельзя, обгорит сразу. Из-за недостатка меланина вены-паутинки на теле видно вообще не присматриваясь, но под глазами они выражены особенно четко. Как-будто нет кожи вовсе. Поэтому она часто пользуется консилером и тональным кремом. Если уж они справляются с маскировкой вен под глазами, то и гематому спрячут. — Что не вовремя, Дави? — Алечка, — заглядываю в глаза со всей серьёзностью в надежде, что она поймёт без ввода в курс дела. Я обязательно расскажу, но не сейчас, когда он дома. — Сестрёнка, вечером мне нужно уйти. Это очень важно. Для меня. Для нас с тобой. Ты можешь спросить, когда он уедет и когда вернётся, а? Пожалуйста. — Ты с ума сошёл? — Альбина отстраняется в недоумении вскидывая брови. — Тебе мало? Мне слишком много. Боли, безучастия и агрессии льющейся изо дня в день. Много настолько, что если нужно пойти на риск, чтобы отряхнуться от этого, скинуть с плеч всю грязь и унижения, я готов. Тяжело выдыхаю, затылком упираясь в стену, и облизываю губы. — Я всё равно пойду. Не важно, спросишь ты у него или нет. Даже если он меня убьёт после того, как узнает, я должен попробовать. Хотя бы попытаться. Узнает он рано или поздно. И я искренне надеюсь, что когда это случится, Серёжа встанет на мою защиту. Неловко думать об этом, не услышав его мнения. Забавно, что не зная его самого, я всё равно позволяю себе об этом думать. Наивно. Глупо. Обречённо. Но когда выхода нет, приходится цепляться за любую вытянутую спасительную соломинку. Даже если в последствии она окажется ядовитой змеёй, которая обязательно укусит и выпустит под кожу яд. Поднимаю полный решительности взгляд, оставляя вопрос без ответа. Альбина молча соглашается. Она не задавала дополнительных вопросов, пока возилась с маскировкой небольшой гематомы на скуле. Чем-то мазала, пудрила. К счастью, обошлось без серьёзных повреждений, но я решил перестраховаться. Отводила взгляд, пока я в волнении ёрзал на стуле, назначая время для встречи, и не мог успокоить трясущиеся от предвкушения встречи пальцы. Но когда мы стояли в коридоре и я уже был готов выйти за пределы квартиры, а в замке послышался скрежет, я увидел всё её напряжение. Как мелко подрагивают плечи, ресницы и насколько неровно её дыхание. Она не растерялась, и если бы не затолкала меня в комнату, плотно закрывая дверь, я бы так и стоял дураком, впившись глазами в ещё закрытую дверь, отсчитывая секунды до скандала. Спас так удачно заклинивший замок. Сколько раз отец собирался его починить? То руки не доходят, то времени нет, то инструментов. Я на него злился, потому что требуя от меня беспрекословно выполнять то, что сказано, сам он всё всегда откладывал в долгий ящик, но в тот момент я был благодарен за его медлительность. Отец забыл документы и вернулся домой. Никогда не забывал, а тут вдруг забыл. Он долго возился в коридоре, разговаривал с Альбиной, потом по телефону, отнимая такие нужные и ценные минуты, а после и вовсе вошёл в комнату. Будто что-то понял, учуял. По мере приближения к моей постели, я покрывался сединой. Шаг — седой волос. Шаг — ещё один. И если бы не Альбина, сместившая фокус внимания на себя, выталкивая его из комнаты, он бы, наверное, стянул с меня одеяло… А там я. В одежде, в обувке, на чистых простынях, захожусь в немой истерике от удушающей паники. — Давид, может не стоит, а? Алька сзади переминается с ноги на ногу, прижимая основания ладоней к щекам, и судорожно выдыхает, впервые за последние несколько часов что-то спрашивая. — Тише. В очередной раз прикладываюсь ухом к входной двери, вслушиваясь в тишину подъезда. Ещё пару раз смотрю в дверной глазок и глухо выстанываю, когда вибрирующий мобильник оповещает коротким: «я на месте». — Папа сказал, что вернётся в пять утра или около того, так? — кошусь на сестру, она кивает поджимая губы. — Мне нужно… Три часа. Максимум четыре. Я вернусь не позже полуночи, обещаю, сестрёнка. — Дави, кто он? Кто этот человек, ради которого ты сейчас так рискуешь? В самом деле кто? Альфа уготованный судьбой? Мужчина ворвавшийся в жизнь, столкнувшись со мной около кафе? Человек, который за час в общении вдохнул надежду на что-то хорошее? Человек, который может помочь изменить жизнь? Кто? Ключ к спасению. Да. К моему. К Алиному. Он тот, кто поможет перевернуть нашу жизнь. Изменить её в лучшую сторону. Я эгоист, потому что конкретно сейчас считаю его больше «спасением», чем просто моим истинным, с которым после мы сможем построить крепкую и любящую семью. Нормальную. Где свет будет, счастье рекой, обязательно топот маленьких ножек по полу и звонкий смех нашей с ним копии. Где говорить можно будет громко, дурачиться, показывать свои эмоции. И Аля рядом. Спокойная, умиротворëнная. В воздушном платье, как маленький ангелочек, спустившийся с неба на землю. — Я расскажу, как только вернусь. Хорошо? Альбина недоверчиво губы кривит, просит подождать и убегает в комнату. Шумит ящиками, открывает что-то, закрывает, роняет. Возвращается также быстро, сходу впечатываясь в меня. Руками шею обвивает, даря свои самые крепкие объятия. — Я очень тебя люблю. Пожалуйста, будь осторожен. Кто бы он ни был… — и в руку мне настойчиво что-то вкладывает, продолжая, — возьми. Надеюсь он не пригодится, а тот, к кому ты спешишь, правда очень важен. — Важен, — растягиваю губы в улыбке на такую заботу, убирая перцовый баллончик в задний карман джинсов. — Я пошёл. На лестнице тихо, но пульс от адреналина всё равно подскакивает, отдаваясь пульсацией в ушах. Особенно громкой, когда палец продавливает кнопку домофона, и тяжёлая дверь открывается, пропуская в затхлый подъезд свежий воздух сентября. Опасливо озираюсь по сторонам в поисках знакомого автомобиля, облегчённо выдыхая наткнувшись на пустое парковочное место. И опять бегу. Так же быстро, как бежал пару часов назад, только уже в обратном направлении, попутно проигрывая в голове отговорку которая должна сработать. Ненавижу врать. Ненавижу всеми фибрами своей души. Но какой выход? Сразу вывалить всё и напугать? Мы только-только встретились, и я более чем уверен, что такое знакомство просто обрубит всё желание чего-то большего на корню. Сейчас точно не время… У своей пятиэтажки торможу, прячась за широким стволом дуба, нормализуя сбитое от бега дыхание, исподтишка рассматривая его. Серёжа стоит, спиной облокотившись в пассажирскую дверь автомобиля, внимательно всматриваясь в окна незнакомого дома. Вместо делового костюма тёмные брюки и белая футболка, ткань которой особенно сильно натягивается в районе бицепсов. Выныриваю из своего убежища объективно понимая, что чем больше тяну, тем выше шанс, что в окнах он увидит то, чего я объяснить уже не смогу. — Серёжа? — окликаю, медленно подходя со стороны капота. — Привет. Он голову поворачивает в мою сторону. Смотрит недоверчиво, вопросительно изгибая левую бровь. Взгляд переводит к окнам дома на секунду, после снова смотрит на меня, с ещё большим сомнением в глазах. — Привет. А ты откуда? — Я это… Провожал подругу сестры. Не верит. Взгляд потяжелел, губы поджаты. Вероятно подвох в моих словах ищет, я бы тоже искал, на самом деле. — Ты же помогал сестре с домашкой? — Серёжа руки на груди складывает, и смотрит так пристально, что становится не по себе. — Ну, да. Альбине и её подруге. Они эссе к завтрашнему дню готовят, их в пару поставили. Пока делали, стемнело уже. Вот Маша и попросила проводить до остановки. Я поэтому немного опоздал, ничего страшного? Отговорка не такая уж и отговорка, если так разобраться. Обычно папа самостоятельно развозит Альбининых подружек по домам, но в его отсутствие девочки просят меня проводить хотя бы до автобуса, если ехать далеко, или до соседнего подъезда. Я же мальчик. Они тоже не знают о поведении отца по отношению ко мне. И о статусе не знают. Вообще никто ничего не знает. Жалкая оболочка с именем, но без внутренней составляющей. Тень. — Пойдём куда-нибудь? — осторожно увожу разговор в другое русло. — Или так и будем тут стоять? Не хочется придумывать что-то абсурдное и нелепое, если в окнах кто-то появится. К счастью он кивает. Роется в кармане, а после протягивает мне раскрытую ладонь с двумя устройствами в индивидуальной упаковке. — Подавители запахов. Ласково сообщает Сергей, замечая лёгкое смятение на моём лице. А я знаю, что это и для чего они предназначены. У меня от этого жеста в груди гореть начинает, так приятно щекоча под горлом. От того, что дают самостоятельный выбор, который я, по сути, уже сделал придя сюда. Пусть поглощённый мыслями не только о закреплении, но принял. И потому что отец не прав. Его любимая фраза, что от омеги нужна только дырка, просто меркнет. От меня хотят не только этого. — На улице мы чувствуем друг друга не так сильно, что, скорее всего, мешает нашему с тобой закреплению. В машине феромон будет ощущаться на сто процентов, и это увеличит вероятность тоже на сто процентов. Да что там вероятность… Пары минут с лихвой хватит твоему омеге запечатлеть моего альфу и наоборот. Понимаешь, что это значит? — Ага, — киваю. Я столько научных статей прочитал про закрепление истинности запахами, что свихнуться можно. — Что мы с тобой станем как попугаи неразлучники. Один партнёр и на всю жизнь. Сергей в своей манере мягко улыбается сравнению, но протянутой ладони не убирает. Смотрит в ожидании и не торопит. — А ты что хочешь? — на всякий случай уточняю, заглядывая в голубые глаза. — Закрепления, конечно. Встретить свою пару шанс не так велик, как кажется на первый взгляд. И отказываться от него глупо. Но, если ты захочешь узнать меня лучше, чем сейчас, прежде, чем мы перейдём на новую ступень в наших отношениях, я не против. Отношениях? Это те, которые просто общение или?.. — Я думаю, что они… — киваю на раскрытую ладонь. — Уже не нужны. В библиотеке мы были рядом, и потом, на площадке близко сидели к друг другу. И вообще, ты обещал кафе. — Смело, — он беззлобно усмехается, убирая не пригодившиеся подавители в карман, и открывает пассажирскую дверь. — Здесь тоже будешь смелым? Молча киваю, усаживаясь в тёплый кожаный салон, гася распирающее нетерпение как можно скорее отсюда уехать. Наблюдаю, как альфа обходит автомобиль со стороны капота, и широко улыбаюсь, когда тот оказывается в салоне. Улыбаюсь и растворяюсь. Если на улице я наивно полагал, что его феромон уже буквально под кожей, то сейчас понимаю, как сильно ошибся. Пропитанный запахом салон вкупе с сидящим рядом сводит с ума. Его аромат гуляет не по венам. Где-то мимо них, оседая на остальных органах. Сейчас он буквально прошибает собой насквозь. Через плоть, кости, все внутренние органы. До немеющих пальцев на ногах, сбитого дыхания только от одного его присутствия, и внезапно острого желания ощутить его губы на себе. Примитивно, но так необходимо. — А ты, я смотрю, не из трусливых. И подругу проводил, и в машину запрыгнул. — Я… — выходит как-то сдавленно. Несколько раз прочищаю горло, прежде чем продолжить, собирая себя по кусочкам. — В чужие машины вообще-то не сажусь. Правда. Просто с тобой… Как-то безопасно. Наивно, да? Безопасно настолько, что спокойнее сидеть в машине возбуждённого моими феромонами альфы, чем в квартире с родным отцом. С альфой, чувствующим меня не меньше, чем я его. У него глаза шальные, зрачок почти полностью перекрывает радужку, пальцы правой руки впиваются в кожаную оплётку руля, а ведь он почти не дышал носом! Всего-то пару раз рвано втянул воздух, сразу начиная дышать ртом. — Напротив, — окно с его стороны медленно опускается вниз, заполняя пространство воздухом. — Меня это радует. — Хорошо… — зачем-то достаю из заднего кармана перцовый баллончик, протягивая в сторону альфы. — Но если что у меня есть это. — Умничка, — он взгляд переводит с меня, на перцовку, и руки к ремню безопасности тянет. К моему. — Люблю смелых. Мне повезло даже больше, чем просто встретить свою пару. Но в машине его лучше не распыляй, себе тоже навредишь. Не хочу, чтобы ты пострадал. А я и не собирался распылять. Не ведёт он себя подозрительно или агрессивно. Наоборот, даже как-то слишком заботливо, наверное это должно напрягать, но мне уютно. Заботу эту чувствовать нравится. — Ты в норме? При первом тесном контакте истинных это нормально. Сейчас проветрится, легче будет. Следующие контакты будут не такими… Эмоциональными. Гуляющий по салону ветер смазывает насыщенность феромонов, позволяя взять себя в руки и не думать о том, как было бы хорошо, если бы его ладони оказались под моей одеждой и гладили-гладили-гладили. На услышанное только киваю, растягивая губы в подобии улыбки, и кидаю взгляд в боковое стекло, судорожно выдыхая — в окнах той самой квартиры зажигается свет, и появляются два силуэта. Мужчина с нежностью обнимает, прижимая к себе беременную женщину. Да уж, выбрал я окна. Молодец. Что если хоть раз он посмотрит в окно, и увидит точно такую же картину? Сказать, что это сестра и её жених? Опять врать, утаивать, скрывать. Мне бы совет хоть какой-то. Хоть какую-нибудь подсказку. Чтобы подсказали, как поступить правильно, услышать поддержку, одобрения в действиях или наоборот. Но спрашивать не у кого. Разве что Альбина. Только её ответ я знаю. Последствия… Последствия меня беспокоят больше всего. Машина тем временем уносит от злополучных окон и дома. Когда Серёжа приглашал в кафе, я ожидал именно кафе. Не забегаловку быстрого питания, конечно, что-то поприличнее, но точно не ресторана с живой музыкой, богатым антуражем и, вероятнее всего, заоблачными ценами в меню. Между столиков без спешки лавирует обслуживающий персонал в чёрно-белой форме, и повязанных на бёдрах фартуках. Гости одетые как на показе мод: мужчины в классических костюмах, девушки и женщины — в вечерних платьях. И только я одет по-простому. Вообще не к месту. Джинсы, футболка, худи. Вот Сергей в своих брюках, белой футболке и пиджаке поверх вписывается куда лучше, чем я. — Я думал выбранное тобой место будет немного скромнее, — в очередной раз бросаю взгляд на присутствующих, после на сидящего напротив, и тушуюсь. — Тут все такие красивые. — Ты тоже очень красивый, — парирует он в ответ склоняя голову вбок. — По правде говоря, действительно стоило сказать куда я тебя повезу, но я люблю эффект неожиданности. Не переживай за выбранный гардероб, ты — прелесть. Даже в своём худаке. Смотрю на него из-под ресниц, нервно сжимая в руках край салфетки, впитывая в себя комплимент. Комплимент или просто вежливость? Серёжа забирает из рук официанта меню, я делаю то же самое. — Так получилось, что у меня уже был зарезервирован здесь столик. Встречу я перенёс, как только ты написал, место осталось. Но обещаю… Из-за меня перенёс? Насколько она была важной, и не будет ли негативных последствий? Или наоборот неважной, что он легко отказался от неё, чтобы провести со мной время? Он продолжает. — На следующее наше свидание кафе будешь выбирать самостоятельно. — Свидание? Поднимаю на него изумлённый взгляд, в попытке увидеть… Шутку? Издëвку? Я не был на свиданиях раньше, и слов таких никто мне не говорил, да и кто бы сказал? Учебники по экономике? Мне смеяться хочется от понимания того, что я не знаю, как должен реагировать на все эти лестные слова. — Не нравится слово? — в его интонации проскальзывают нотки удивления. — Нравится, — соглашаюсь. В голове опять толкается тысяча и одно сомнение, которое напрямую я не озвучиваю, оставляя проживать в себе. У меня вопросов бесконечное количество: нравлюсь ли я ему на самом деле? Чего он хочет от меня помимо закрепления? Вроде логично — связи, жизни, но я продолжаю сомневаться. Просто потому, что по-другому не умею. Раскрываю меню отвлекаясь от хаоса в голове и дурею не от названия блюд, половины которых не знаю, а от рядом выведенных цен. Через пару секунд бездумного перелистывания страниц полностью перекладываю выбор ужина на Серёжу, объективно понимая, что я этот процесс растяну на часы: изучая состав того или иного блюда, сопоставляя с ценами и паникуя, не решит ли он разделить счёт пополам? Если да, тогда мне придётся отдавать какой-нибудь жизненно важный орган в качестве оплаты. Серёжа жмёт плечами, чётко и без запинки выбирает блюда, даже не заглядывая в книжку. Пару раз уточняет о моих предпочтениях, а я что? Я всеядный, если можно так сказать. — Сергей Кирьянович, — официант заметно напрягается, когда Серёжа просит добавить к заказу вино. — Не сочтите за грубость, но мне необходимо узнать возраст Вашего спутника. — Было бы непрофессионально и грубо, если бы ты не спросил. Но мой спутник будет сок. Ты не против? — Гранатовый, — согласно подхватываю, переводя взгляд на мужчину в чёрном фартуке. — Если есть. Он кивает с дежурной улыбкой. Озвучивает наш заказ и удаляется, оставляя наедине. — Тебя даже персонал знает, — хмыкаю, когда приносят первое. — И гости. На него поглядывают все. Кто-то искоса, кто-то вообще не стесняясь. Здороваются даже. Обращаются по имени, некоторые более официально, ещё и по отчеству. Отчество у него звучит странно и совсем не вяжется с именем. Но ему даже это идёт. Он вообще весь такой… Потрясающий. Ловлю на себе очередной заинтересованный взгляд гостя. Он руку Серёже жмёт, и на меня не смотрит, а пялится в открытую, в ожидании, наверное, что меня представят. Но этого не происходит. Я не против. Вряд ли конечно среди присутствующих есть знакомые отца, иначе уже бы ко мне обратились. Скрывается ведь не факт моего существования, а статус, и круг общения отца знает меня в лицо. Пусть не все, но большая часть. Но мне спокойнее, что имя остаётся в секрете. — Ещё бы, — Серёжа продолжает. — Ресторан мой на пару с другом. Ты сегодня с Сашей формально тоже познакомился. Мы как раз обсуждали открытие новой точки, когда я на тебя случайно налетел. Сколько раз за вечер я удивился? Миллион? Это миллион первый, и кажется, что далеко не последняя сражающая наповал новость. До этой минуты я не задумывался о том, чем он вообще занимается. Откуда такая дорогая машина в его двадцать два, и почему ходит в костюмах. Может нравятся ему костюмы. Я в головах людей копаться не умею. Даже когда цены в меню увидел, смутился, конечно, но не задумался. А он, оказывается, бизнесмен. И судя по тому, что все столики в зале заняты, ещё и второе заведение открыть собирается, вполне успешный. Что я вообще делаю рядом с ним? — У тебя, наверное, и дом с бассейном где-нибудь на Рублëвке, и квартира в центре Москвы. Да? И ещё, наверное, куча машин. Как в фильмах американских, где у богача и прислуга, и машина. Новая на каждый день. Кто-то бельё ежедневно меняет, а богачи машины. В понедельник — порше, во вторник ауди, в среду ещё что-то. Из того же ценового сегмента. — Ага. И питаюсь я исключительно лобстерами, чёрной икрой, трюфелями и стейками из говядины Вагю, — с усмешкой протягивает Серëжа. — Дом у меня, Давид, двухэтажный и без бассейна, всего-то в Люберцах. А квартира, ты не поверишь, скромная двушка, далеко за чертой ЦАО. Но если для тебя это важно, я готов и к бассейну, и к переезду в квартиру побольше. — Что ты… — вспыхнувшая тревога, что он счёл меня меркантильным, гасится проскальзывающими смешинками в голубых глазах и улыбкой на губах. — Я не считаю твои деньги… Грудь опять сдавливает чувство досады. Мне в пару достался успешный, уверенный в себе и крепко стоящий на ногах мужчина. У него — влиятельный круг общения, бизнес, хорошее обеспеченное будущее. А что у меня? Комната одна на двоих с сестрой, кресло-кровать которое разбирая каждый раз я радуюсь, что оно не развалилось в эту минуту, и глупые мечты о свободе? Становится по-настоящему обидно. За себя. За то, кто я такой, и что вообще ничего из себя не представляю. Ноль. Пустое место. Ничем неприметное существо, на которого, если бы не запах, он бы и внимания не обратил, скорее всего. Извинился бы и дальше пошёл по своим делам. Мы как две параллельные, которые вообще не должны были пересечься, но сделали невозможное, и почему-то встретились. Случайно, как он же и сказал. Или закономерно? Сомневаюсь, что вселенная настолько ленива, чтобы вместо нового витка, нового пути просто взяла, и свела вместе две судьбы в одном месте. Только вот есть ли у нас хоть какие-то точки соприкосновения, кроме истинности? Хоть что-то общее? Кроме желания создать крепкую семью? — Мы как небо и земля с тобой, Серёж… — выдыхаю с горечью, опуская ложку в принесённый крем-суп, размазывая по стенкам массу. — Вроде из одного мира, но из разных слоёв… На разных уровнях и… — И мне совершенно не важно, что от вида цен у тебя глаза на лоб полезли, — он продолжает за меня. — Или что ты живёшь в доме, который, как по мне, уже лет двадцать как нужно снести. Ты же сейчас из-за этого переживаешь? Я киваю, он, не меняя мягкости в голосе, продолжает. — Не деньги делают нас теми, кто мы есть, Давид. Не пентхаусы на Рублёвке, дорогие тачки и даже не деловые костюмы сшитые по последнему писку моды, а внутренний мир. Только он, и никакой больше. Знаешь сколько богатых людей действительно счастливы? По пальцам можно пересчитать. — Но плакать и думать о смысле жизни сидя в салоне белого Мерседеса приятнее, чем в переполненном автобусе или вагоне метро. Разве нет? — Есть в этом правда, — Серёжа ладонью проводит по своим волосам прекрасно понимая, на чью машину был намëк. Фыркает, прикрывая на секунду глаза. — Замечу, что деньги — всего лишь ресурс, который в любой момент может закончиться. А знаешь, что не закончится никогда? Ты. Поэтому в первую очередь важно то, что у тебя внутри. Можно быть необычайно богатым и вместе с тем бедным, потому что внутри — ничего. И наоборот — без миллионов в кармане, но самым богатым, ведь внутри тебя своя огромная вселенная. У меня внутри кратер. Такой глубокий и чёрный, что кричать хочется. На стены лезть вырывая ногти из пальцев, от внутреннего холода и ощущения загнанности, соседствующего с желанием жить, а не существовать. По-настоящему. Не боясь проявлять эмоции, не прятать чувства, а проживать их. Любить открыто, дарить спрятанное в самых закромах души тепло и принимать его, отдавая всего себя. Не только от сестры. — Весь мой внутренний мир — это дыра, — сообщаю нерешительно, переводя меланхоличный взгляд от тарелки, к голубым радужкам, внимательно наблюдая за реакцией. — Большая, огромная. Заполненная формулами, и цифрами. Он смотрит серьёзно, слегка хмурит брови и пальцами по столу начинает постукивать. Самыми кончиками. Отвлекается на принесённое вино, в бокале на длинной ножке, вновь возвращая на лицо улыбку. — А как же твоя сестра? Отец? Неужели в твоей дыре из цифр и формул для них нет места? — Конечно есть. Для Али всё самое светлое и воздушное, как и она сама. Добрая, нежная и искренняя. Она как маленькое облачко, белоснежная пушинка, которая обязательно должна парить, а не опускаться на землю, испачкается ведь. Для отца — всё самое плохое. Вся тьма живущая во мне, которую он же и породил, ежедневно приумножая действиями. — Я люблю её, — с теплотой сообщаю имея ввиду Альбину, и не меняя тональности опять зачем-то вру. — Их обоих люблю. Сказал бы как есть, что его — ненавижу. Рассказал бы всё вообще, и пусть бы вечер был испорчен плохими новостями и эмоциями. Мы ведь только знакомимся и это могло стать поворотной точкой. Только язык работает на опережение мыслей и уже её стёр. Размазал, пачкая серыми разводами наш пока что ещё идеально белый лист. — Знаешь, у меня внутри тоже своего рода кратер. Цифры, бух отчёты, декларации и налоги. А так хочется простого человеческого счастья, да? Давай выпьем за наш с тобой мир? — он осторожно касается своим бокалом моего. — Один на двоих. Только добавим в него немного света, ты не против? Во мраке жить как-то надоело, правда. И улыбается, обнажая в своей обычной манере зубы, а я опять тону в болоте из очередных сомнений: может быть всё-таки стоило? Прямо сейчас. Открыться, довериться. Впустить его в свою тьму, чтобы разогнал её, заменил собой. Он не разочарован, и глаза не потеряли прежней теплоты. Смотрят также: с неприкрытым интересом, любопытством и восхищением. У него ведь тоже мрак, о котором он говорить не стремится. Кто первый вскроет этот гнойник? Я или он? Он или я? Это не игра в догонялки, кто первый побежал вперёд, у того больше шансов на выигрыш. Это жизнь, которую он предлагает построить вместе. Создать нас. Нашу общую вселенную. Ту светлую, о которой я мечтаю на протяжении стольких лет. Я в ней смогу найти место для Альбины, а он? Впустит ли постороннего, позволит жить рядом, смотреть, ощущать. Вносить свой вклад в наше «что-то». Пусть минимально, вскользь, но, так или иначе, оставлять свои маленькие следы. Серёжа смотрит на меня с какой-то тоской во взгляде, продолжая растягивать губы в улыбке, пока я вливаю в себя сок, а я вдруг понимаю, что он один из тех, о ком только что говорил. При деньгах, но не счастливый. И хочет он того же, чего хочу я. Почему мы не можем помочь друг другу? Он мне, я ему. Я ведь могу подарить ему семью, любовь и нежность, и то же самое получить взамен. Поддаюсь именно этим мыслям, забывая вообще обо всём терзающем ранее. За пределами этого стола, вечера и разговоров, нет вообще ничего. Только мы. По камешку, по кирпичику строящие наше общее. Всё остальное оставляю на потом. Вытягиваю руку на скатерти, внимательно сканируя его взглядом, волнуюсь до пробегающих мурашек по позвоночнику, что он не поймёт. В глазах та же безнадёга, но на секунду проскальзывает что-то ещё. Что-то, что мне не удаётся охарактеризовать. Понимает. Накрывает мою кисть своей, осторожно сжимая пальцы. Большим пальцем скользит по ребру ладони, перемещается на внутреннюю сторону и гладит так же, как делал на парковке у дома ещё днём. Я нужен ему, а он мне, и только вместе мы сможем пройти через все проблемы. В этом суть отношений. Суть самой истинности, которой обделены обычные люди. Они ищут своё долго. Притираются, привыкают, ошибаются и расходятся. А за нас решила природа, судьба. Нам необходимо было просто встретиться. И всё. Мы — два винтика одного механизма, который работает, только когда мы рядом. — Ты почти не притронулся к еде. Не голодный? — отрицательно качаю головой, сфокусировавшись на горячей ладони поверх моей. — Хочешь уйдём отсюда? Покатаемся по городу. С меня музыка, приятная компания. Обещаю не приставать, Каштанка. — Ты ведь выпил. Тебе можно за руль? Это безопасно? — Глоток вина, незачем переживать. Нам и половины не принесли из того, что мы заказали, и есть, если честно, не хочется совсем, так что я просто соглашаюсь. Пока несут счёт запихиваю в себя пару ложек супа под мягкие уговоры Серёжи, и внутреннее чувство неловкости, от пронизывающего взгляда. Мы колесим по городу, толкаемся в пробках и, разговаривая о какой-то ерунде, впустую тратим бензин. Пару раз тормозим, когда на его телефон поступают звонки от друга. Я молчу, вслушиваясь в обсуждение рабочих моментов, наблюдая, как он морщится от услышанных новостей, постукивая пальцами по рулю, и недовольно бурчит, всматриваясь в экран мобильника, сразу после сброса вызова. — Помочь? — неуверенно предлагаю свою помощь через несколько минут. — Я же с цифрами почти на «ты». Серёжа корпусом поддаётся назад, забирая с заднего сиденья ноутбук, уверенно укладывая его на мои колени. Открывает крышку, запускает, открывает таблицы, и настраивает модем для раздачи интернета. А в таблице… Полный бардак. Пропущенные строки, график какой-то кривой, но ничего сложного. Для меня. И для того, кто сейчас занимается финансовой частью, должно быть тоже. Я не смотрю на рядом сидящего альфу, заинтересованно наблюдающего, как показатели из критических преобразуются во вполне сносные, но периферийным зрением замечаю широкую улыбку. — Как на счёт поработать на меня? — предлагает Серёжа, когда на телефон приходит новое сообщение, через некоторое время после отправки файла. — Вон и Саня передает тебе миллион слов благодарности. Вопросительно вскидываю брови, разминая руки в попытке скрыть… Тревожность? Волнение? Что-то непонятное, щекочущее где-то в районе желудка. — Я просто поставил верную формулу… И так, кое-что по мелочи, исправил. С этим любой бухгалтер справится или финансист. У вас их разве нет? — Мы меняем их как перчатки, Давид, и раз за разом недовольны работой. По факту мы в прибыли, по бумагам — в минусе, и это охренеть как дизморалит. А ты за пару минут свёл одно к одному, и вывел всё к плюсу. Так что? Будем с Саньком платить тебе зарплату, скажем, десять процентов от общего дохода? Глядишь, через годик-два пентхаус на Рублёвке купишь, и меня в него жить позовёшь. Подмигивает мне, игриво так, а у меня в голове что-то щёлкает. Я уже отошёл от своего плана, но он может помочь вернуться к нему. Не уезжать из города, этого мне теперь не хочется вовсе, но я смогу спрятать сестру так, чтобы отец больше не портил ей жизнь, заставляя жить по своей указке. Мне нравится возможность стать финансово независимым в ближайшее время, но это серьёзное решение. Что если я допущу ошибку, и из-за меня бизнес рухнет? — Ты вот так просто доверишь вести учёт шестнадцатилетнему подростку, с которым познакомился буквально сегодня? Серёжа скользит по мне взглядом, цокает, почти закатывая глаза, но продолжает улыбаться. — Будь увереннее в себе, малыш. Во-первых, никто не отменял испытательный срок, так? — киваю. — Во-вторых, ты сам говорил про грамотность в части финансов и экономики. Почему мне не дать тебе шанс, а тебе им не воспользоваться? Тем более, если ты планируешь поступать на экономический — вот тебе практика. Подумай над этим, я не тороплю ни в коем случае. Едем дальше? Киваю. А у самого в голове и сердце поселились эти его «красивый», «прелесть», «малыш» и «Каштанка». Приятно, когда относятся вот так: просто несколько ласковых слов, без какого-либо скрытого подтекста. Просто вера в меня и мои способности. Композиции из приёмника сменяются одна за другой, мы вместе тянемся к колёсику увеличения громкости на магнитоле и соприкасаемся пальцами. По телу расходится волна дрожи, затихая под сердцем. Всего лишь касание, и у меня перед глазами целый мир вспыхивает, расцветает, оживает. Где мы рядом. Любим друг друга. Где нет ничего из тёмного прошлого. Серёжа уверенно сплетает наши пальцы, опускает на рычаг коробки передач, и я падаю в этот омут, безоговорочно позволяя чувствам захлестнуть собой, впервые ощущая себя таким окрылённым. И мечтаю, чтобы это состояние, когда в груди что-то сладко сжимается, а сердце ускоряет ход, просто потому что он рядом сидит, никогда не заканчивалось. Но цифры на приборной панели спускают с небес на землю. В знакомом дворе останавливаемся с другой стороны детской площадки. Витающее в воздухе напряжение, вызванное очередным сомнением и логичным вопросом почему не до подъезда, пытаюсь разрядить просьбой пройтись хотя бы чуть-чуть, чтобы немного прийти в себя после переполненного эмоциями вечера. Серёжа задумчиво жуёт губу, но соглашается, а я успокаиваюсь. — Ты называешь меня Каштанкой, потому что от меня так пахнет? — разбавляю мерное урчание мотора вопросом. Серёжа кивает. — Любишь каштаны? — Бабушка делает из них просто изумительное печенье. Сегодня, когда мы встретились, и ты прижался ко мне, меня накрыло этим чувством насыщения что ли. Знаешь, у меня сложные отношения с родителями. Отец с головой в работе, мама владеет своей галереей. Вроде мы семья, но это просто слово. Так было всегда: отец сам по себе, мама тоже. Расходиться не хотели, пытаясь сохранить отношения ради меня. Чтобы рос в полноценной любящей семье. Только не было её, любви, семьи. Одна ложь и обвинения в поломанных судьбах друг друга. Сначала они прятались, кричали друг на друга пока меня не было рядом, потом уже не стесняясь при мне. Отец начал поднимать руку на мать, та в ответ на него. Я всё это видел, участвовал так или иначе в каждом скандале, впитывал. Вступался то за него, то за неё, в конечном счёте оставался проигравшим. В шестнадцать застукал отца с любовницей, намекнул маме, а она, оказывается, знала об этом. Наверное, это единственное, в чём они были честны друг перед другом. Поэтому я ненавижу враньё и разрываю все контакты с теми, кто хоть раз позволил себе обмануть меня. — Почему? А как же ложь во благо? Как твои родители. Они обманывали сами себя ради тебя, чтобы ты вырос в полноценной семье. — И знаешь, что мне это принесло? Отвращение, неприязнь и нервозность. Ничего больше. Я не благодарен им за то, что они потратили свою жизнь на выяснение отношений, чтобы сохранить то, чего не было. Более того, я был бы искренне рад, если бы у них хватило смелости признаться мне и друг другу, и разъехаться. Они стали бы свободными. Но они настолько погрязли во всем этом, что продолжают жить вместе, смотреть друг на друга, врать про примирение и прощение ошибок прошлого. Ложь, это ложь, Давид. Это наркотик, на который подсаживаешься и с которого уже не слезть, даже несмотря на долгую терапию. Солгав однажды, солжёшь ещё раз. Я знаю, о чём говорю. Мне врут родители всю мою сознательную жизнь, врали одноклассники, знакомые, партнёры. В этом плане я максимально категоричен, и не верю в полное излечение от этой гнили, в которой не хочу плавать и пачкаться. Чтобы обезопасить — нужно открыть правду. В этом мире вообще нет ничего лучше правды, какой бы ранящей она не была. Я понимаю, что у каждого человека своя жизнь, цели и мысли на этот счёт, свои я уже высказал. К чему я это. Бабушка — для меня является показателем того, как нужно жить. С чистой совестью, душой и сердцем. Всегда открыто говоря, проявляя свои эмоции и не скрывая ничего от того, кто рядом. Она никогда не врала себе, дедушке. В их отношениях всегда была гармония, забота и компромиссы. И это, я считаю, выше всяких похвал, и полностью поддерживаю её точку зрения на этот счёт. Рядом с ней я чувствую себя дома и хочу, чтобы в этот дом вошёл и ты. Натянуто улыбаюсь услышанному, сдерживая горькую усмешку. Взамен приятному щекотанию в желудке приходит острое чувство разочарования и стыда. Соврал ведь. Сколько раз? Два? Три? От самого себя и от сказанного становится тошно. Потому что я один из тех, с кем он разрывает контакты. Серёжа продолжает также приглушенно. — Знаешь, у каштанов, на самом деле, очень специфический запах. Слегка горьковатый, сочетающий в себе древесные и травяные оттенки. Запах абсолютно не подходящий омеге, но подходящий тебе. Я с восемнадцати лет работаю с людьми, веду переговоры и научился считывать эмоции и чувства тех, с кем имею дело. В тебе я вижу внутренний стержень и непоколебимое мужество, которого у многих мужчин нет. А в тебе есть, хоть ты ещё так юн. По правде говоря, мне это нравится больше, чем если бы ты был омегой, которого нужно постоянно спасать и вытаскивать из передряг. Я не против помощи, ситуации в жизни бывают разные, но сейчас я хочу сказать одно: мне очень повезло, что именно ты — мой омега, Давид. У меня смелости не хватает откровенничать так, как это делает он, разве это мужество? Где он увидел этот стержень? Почему я его не вижу, не ощущаю в себе? И то ли он всё-таки плохо разбирается в людях, то ли я поистине безупречный актёр, ведь он не замечает очевидного. А я не хочу быть этим актёром. Играть рядом с ним придуманные роли, и как только спектакль будет закончен, нестись в гримёрку и рыдать, вырывая волосы от несправедливости. Вот он — мой мужчина, рядом с которым я должен быть искренним, чистым и не врать вообще ни о чём, потому что начинать что-то, барахтаясь в собственной лжи, нельзя. Это нечестно и неправильно. Вот он — мой оплот безопасности, который хоть и говорит обратное, всё равно так или иначе ринется на помощь. Я по глазам это вижу. В поведении по отношению ко мне, в жестах, словах. Не потому что я глупый и бесполезный омега, а потому что я его омега, и только на одном подсознательном уровне его желание обезопасить меня должно мигать яркой лампочкой. В нём это заложено. Только я уже начал делать то, что он ненавидит больше всего, лишь бы не выглядеть бедным и несчастным. Очередная маска, изображающая того, кем я не являюсь и что, на самом деле, не испытываю. Нужно остановиться, а как это сделать так, чтобы в эту же минуту он не выкинул меня из прогретого салона, забыв, как страшный сон? Я не хочу терять его, потому что только обрëл. Кусочек счастья в своëм жизненном аду. — А знаешь, чем ты пахнешь? — проезжаюсь затылком о подголовник, поворачивая в сторону голову, отгоняя мысли. Потом. Я разберусь со всем потом. — Расскажи. — Моим любимым гелем для душа, — замечаю, как в глазах напротив вспыхивает огонёк, и губы вновь растягиваются в улыбке. Я пахну им даже без метки, без секса. Задолго до этой встречи ещё начал. — Цветочный лимонно-апельсиновый запах. Такой… Кисло-сладкий. С лёгким пряно-бальзамическим оттенком. Очень вкусный. А ещё… Я люблю выходить из душа и долго-долго нюхать самого себя. Что за запах? — Неужели бергамот? Уточняет Серёжа каким-то сорванным голосом, глаза опять темнеют и дыхание становится настолько глубоким, что моё замедляется тоже. Свет в салоне всё это время выключен для более романтичной обстановки, а на самом же деле, чтобы меня не увидели соседи, но он так близко, настолько рядом, и даже в полумраке я замечаю изменение его зрачков. — Так удивляешься… — я удивляюсь тоже, облизывая вмиг пересохшие губы. — Будто тебе ни разу не говорили, какой у тебя аромат. — Говорили. Просто бергамот, а ты выбрал иную формулировку… Мне нравится, как ты чудесным образом простое превращаешь во что-то трепетное… — он придвигается ближе. Руку заводит назад, укладывая за подголовником, ладонь второй опирается о сиденье между моих разведённых коленок. Взглядом прыгает от глаз к губам, и обратно. — Я обещал к тебе не приставать, но очень хочу тебя поцеловать, Давид. И мне кажется, что сердце остановится, если этого не сделаю. Жесть, да? Но… Одно твоё «нет», и я готов переносить клиническую смерть раз за разом, пока ты не будешь к этому готов. Мне кажется, я так не нервничал и не волновался вообще никогда. Все те разы, что были до — сопровождались паникой, болью и отчаянием. Сейчас — лёгким тремором в руках и сбитым дыханием. Особенно рваным, когда он касается своим кончиком носа моего, и замирает, заглядывая в глаза в поисках ответа. А я не целовался ни разу, не знаю ни одной техники, кроме как просто прижаться плотью к плоти и… Хочу. — Ты знал, что первый поцелуй… — шепчу прямо в губы, опаляя их горячим дыханием, в очередной раз надеясь, что он сам поймёт. — Меняет всё? Кивает. Прихватывает пальцами за подбородок, проводя по нижней губе самым кончиком языка, и тихо выдыхает, запечатывая довольное «первый» потрясающе нежным и властным поцелуем. Я по ниточке, по песчинке рассыпаюсь, растворяюсь, размазываюсь по кожаной обивке сидения. Мимо машины идут люди, где-то там суета городская, а я сижу рядом с мужчиной, которого только сегодня встретил, и отдаю ему свой первый поцелуй, подставляясь под мягкие губы, неумело повторяя его движения. Он целует долго. Мягко направляет, показывая как надо. Языком по губам скользит настойчиво толкаясь между, и улыбается, когда я впускаю. Очерчивает зубы, ныряя внутрь облизывая нёбо, ловя изумлённый выдох. Меня волной покалывающих мурашек по всему телу накрывает, когда мы языками соприкасаемся. Мокро, неловко, но одуряюще приятно. Приятно настолько, что тянет и пульсирует в самом низу живота, и ноги смыкаются в попытке скрыть очевидное возбуждение, но вместо того чтобы отстраниться, я подаюсь вперёд, бесстыдно потираясь о его запястье. Серёжа отстраняется от губ, под мой разочарованный полустон, оставляя в уголке смазанный поцелуй, предплечьем прижимается к груди и тихо-тихо усмехается. — Мне нравится реакция твоего тела, малыш, — смотрит на меня затуманенным взглядом, подсвеченным ближайшим фонарём. Глаза у него возбуждённые, беспокойные, но такие добрые. — Но для первого раза салон автомобиля не лучшее место. Поправь меня, если я не прав в своей уверенности, что ты невинен. Шумно сглатываю, подушечками поглаживая его затылок, не в силах опустить руку, смущённо киваю. И ещё хочу, чтобы он и дальше губы целовал и руку не убирал. Соблазну этому поддаться хочу, зайти чуть дальше. Так пошло, на эмоциях и голом желании. — Это… — переспрашиваю, топя в себе острое чувство неловкости. Вроде ничего такого, обычный вопрос, а мне носом в его шею хочется спрятаться. — Проблема? — Глупый, — опять усмехается. — Это прекрасно. И отличная причина не наломать дров. Как считаешь? Уверен, что дальше поцелуев он бы не пошёл конкретно сейчас, но согласно киваю, выпуская из тисков его руку. — Домой… — не хочу. Заканчивать не хочу. Расставаться. Выходить из этого тёплого мирка, возвращаться в холодную реальность. Но пока я сижу тут и плавлюсь от его присутствия и прикосновений, дома ждёт и нервничает Аля. — Отпустишь меня? — добавляю шëпотом, мечтая услышать «нет». — Очень не хочется, — соглашается. — Но придётся… И опять тянется, увлекая в неторопливый поцелуй, заполняющий каждую клеточку тела. Перемещается на щёки, скулы. Даже брови целует, отчего внизу живота сжимается всё. Судорожные поцелуи прекращаются, а мы продолжаем сидеть замерев в одной позе: уткнувшись лоб в лоб, и просто дышим в губы не в силах оторваться друг от друга. Вот бы это никогда не заканчивалось. — Провожу тебя взглядом до самого подъезда, Каштанка. — Нет, — проглатываю ком под горлом, только бы не задрожал голос от волнения. — Я тебя хочу проводить взглядом, когда ты будешь уезжать. Как в романтических фильмах. Никогда так не делал. Разрешишь? — Ещё и романтик, — выдыхает со смешком. — Но только на этот раз. Я не настолько безрассуден, чтобы позволять тебе одному бродить по темноте. Серёжа щурится, внимательно наблюдая как я покидаю салон. Несколько раз подмигивает фарами, и назад сдаëт, пока я руки в карманы засовываю, вытирая о ткань вспотевшие ладони. Успокаиваю внутреннее волнение, когда белая иномарка разворачивается в узком дворе и, несколько раз просигналив, скрывается за поворотом. Я ухожу тоже, давя в себе глупую улыбку, проигрывая в голове сегодняшний вечер, и точно знаю, что сохраню его в своей памяти, как один из самых лучших вечеров в моей жизни. В квартиру захожу тихо, по привычке даже замком не щёлкая, и по двери сползаю спиной прямо на коврик только сейчас понимая, насколько сильно дрожат ноги от воодушевления. Губы огнём горят. Облизываю их поочерёдно: сначала нижнюю, закусываю как делал он. Потом верхнюю, прикрывая глаза, представляя его язык. Внизу живота опять что-то лопается, расплывается по всему телу. И захожусь диким хохотом, отскакивающим от стен коридора, когда в кармане вибрирует мобильник и из комнаты выглядывает Аля. — Дави? С 23:35 Добрых снов, Каштанка Мои будут сладкими. Благодаря тебе. Завтра увидимся? Время за тобой. — Что с тобой? — Аля рядом присаживается перепуганная моим состоянием и непонятным смехом. — Он… Он тебя обидел?! — Моя маленькая, — тянусь ладонями к щекам сестры, ласково проезжаясь большими пальцами по нежной коже. — У меня было первое в жизни свидание, представляешь? И… Первый поцелуй, Аль. Обалдеть можно, да? Это было так странно… Я будто… Будто на волнах раскачивался, пока он меня целовал. Господи-и… Альбина кивает, тихонько сжимая свои коленки, и не верящим взглядом смотрит на меня, а я говорю. Говорю, сглатывая вязкую от волнения слюну, и улыбаюсь как умалишённый вспоминая слова о нашем с ним мире. Одном на двоих. И принимаю для себя решение. Я расскажу, как только смогу немного накопить сбережений. Если он разочаруется, потеряет доверие, появившееся за проведённое время, я приложу все силы, чтобы вернуть его обратно. Потому что рядом с ним хорошо.

Сейчас

— Надо же, какое, блять, знакомое имя. А, Давид? Макс с неприкрытой злостью смотрит в глаза, складывая два плюс два, прижимая к себе Стива плотнее. Тот давно бросил всматриваться в пейзаж за окном, внимательно слушая и рассматривая дядю. Дядю, чтоб его. — Не надо так, — растерянно шепчет Стив, впиваясь пальцами в бедро Максима. — Не надо так грубо с ним… Пожалуйста. В ответ Максим судорожно выдыхает, прикрывая глаза, сдерживая внутреннее бешенство. А Давид нутром чувствует, что если бы не Стив, Макс был бы куда более несдержанным, и не испытывает ни толики агрессии в ответ на гневный выпад. Заслужено, если быть честным. — Мне очень жаль, что я был не откровенен в новогоднюю ночь и утаил правду. Да, Линдерс Сергей Кирьянович, — Давид кивает, опуская глаза на сложенные на столе сцепленные в замок руки. — Он твой биологический отец, Стив, и мой истинный альфа. — И вы… Вы всё это время вместе? Всё это… — Нет, — Давид перебивает. Скользит взглядом по сыну и, тяжело выдохнув, расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Сомневается, но отводит в сторону воротничок, демонстрируя метку-укус чуть выше основания шеи. — Почему она такая бледная? Стив тянется ладонью к своей шее, накрывая ровно там, где у него стоит точно такая же. Яркая-яркая. А у рядом сидящего белая. Пустая. Почти незаметная. Больше похожая на кривой шрам, чем на метку. — Так бывает, когда истинные не поддерживают связь, — задумчиво отвечает на поставленный вопрос Максим. — Верно? — Максим прав, — Давид коротко кивает, возвращая воротник на место. Застёгивает пуговицы, пряча то, что не хотел бы видеть на себе. — Мы расстались с Серёжей в тот же год, когда и познакомились. Не общаемся, не видимся. Совсем. Так сложились обстоятельства. Говорить о том, какое участие в жизни Стива принял его родной отец, Давид не хочет. Не будет выставлять его в глазах ребёнка монстром. Просто не имеет права. Они оба оступились. Оба ошиблись. Во всей этой истории нет положительных или отрицательных персонажей. Они оба виноваты. Давид в том, что столько времени врал, втаптывая в грязь доверие человека, который больше всего на свете ненавидел лжецов. Сергей в том, что поверил психопату и обрубил все контакты, не найдя в себе смелости прийти и прояснить ситуацию. Глаза в глаза расставить все точки. — А я… — придушенно шепчет Стив, бросая колкий взгляд на мужчину. — Я тоже ваши «обстоятельства»? Из-за которых меня тоже можно было выкинуть, как вы это сделали друг с другом, да же? — День, когда ты родился, был лучшим днём в моей жизни. Я не солгал и сказал это от чистого сердца. Ты получился… Незапланированно, это правда. Но я мечтал встретиться с тобой с того самого момента, как только услышал стук твоего сердечка на первом УЗИ. Не было ни дня, Стив, когда бы я пожалел о том, что ты появился на свет. Я жалел об одном — что не мог быть с тобой как отец. Стив губы поджимает, ковыряя бумажный стаканчик кофе ногтем, кидает задумчивый взгляд на Максима и не понимает своих эмоций. В голове просто не укладывается, как можно отказаться от своей пары, шанса? От своего истинного? Отказаться и всё равно говорить с проскальзывающей теплотой? Дать поставить на себе метку и обречь себя на одиночество? Он ведь одинок. У него никого. Даже Даня, который, как они с Максом думали на пару, его ухажёр, на самом деле просто друг. Никто ведь не посмотрит в сторону меченого омеги, каким бы запахом он не обладал или каким бы красивым не был. Сам же об этом говорил, когда Стив поделился новостью о своей метке. Как можно отказаться от своего ребёнка, если правда ждал? Если правда не жалел? Над столиком нависает тишина. А Стив думает. Смотрит в глаза своего альфы и думает. Много и долго. Сомневается, пытаясь сопоставить сказанное и сделанное, потому что не складывается оно. Вообще. — Хочешь уехать, крох? У Давида сердце в панике заходится, и воздух заканчивается в лёгких от слетевшего с губ Максима вопроса, когда тишина за столом затягивается. Давид громко сглатывает, смачивая пересохшее от волнения горло, спуская подрагивающие руки со стола, пальцами сжимая колени. Он ещё столько не сказал, столько не открыл. В подкорке отчаянно свербит мысль, что если они сейчас встанут и уйдут, то продолжение этого разговора никогда не состоится. Стив просто не даст второго шанса. — Нет, — уверенно отвечает Стив, переводя свой взгляд обратно. — Я хочу знать всё. Что случилось дальше? Почему вы расстались?