Каштанка

Сейчас. Стив бесится и злится. Агрессирует, впадает в бешенство и апатию. Всю неделю с последней встречи едва сдерживал желание заявиться на порог, вытребовать объяснения и услышать что-то похожее на «шутка». Вместе с тем до ужаса хочет правды, одновременно с этим, желает, чтобы этого человека не существовало в его жизни. И ненавидит себя за эти мысли, потому что любит. Несмотря на сокрытие настолько важного. Несмотря на ложь с момента его рождения и до того самого дня. Несмотря на обиду, боль и разочарование. Несмотря на искалеченную жизнь из-за принятого решения. Любит его несмотря ни на что и вопреки всему. И его любят в ответ. Сколько раз он показывал свою любовь, сколько раз доказывал её делом, только… Что могло вынудить поступить так бесчеловечно? Каким монстром нужно было быть, совершая подобное? Монстром? Или отчаявшимся человеком, загнанным в ловушку? В какую? Стив упорно пытается, но не может придумать хоть какую-то причину, побудившую к принятию такого решения. Отчаянно не понимает, что толкнуло на такой шаг? Стив понял бы, если отказавшись тогда, сейчас не участвовал в жизни, но ведь рядом находится. Звонит, пишет, интересуется. Заботится. Вину свою пытается искупить за ошибку прошлого? Неожиданно воспылал любовью? Так разве бывает? Когда столько времени делал вид, что сын — это племянник, и вдруг захотел вернуть всё на свои места? А это возможно? Восстановить всё вообще получится? Вот так, чтобы вместо привычного дядя хоть раз назвать его папой? Захочется вообще? — А ты разве не злишься? Через некоторое время тишины уточняет Стив, сжимая в подрагивающих пальцах полы флисовой рубашки, поворачиваясь к Максиму. Взглядом по нему скользит, ожидая ответа. Макс на вопрос тяжело выдыхает. Постукивает по рулю обручальным кольцом, неотрывно наблюдая за прохожими в лобовое стекло. — Конечно злюсь, крох. Не злится. Ни разу. Максим находится в своей самой острой фазе бешенства. В той, где вместо мыслей — голая ярость, затуманивающая разум. Но всё ещё сдерживается. Внимает здравому смыслу, крупицам оставшегося самоконтроля и адекватности и держит себя в руках. Он не оправдывает действия Давида, но объективно понимает, что в откровении кроется что-то серьёзное. Обязательно веское. Настолько, что перекроет вообще всё то, в чем изгадили и изваляли жизнь его Стива. — Прикол вообще, — Рома нарезает очередной круг по кабинету, прикладываясь к уже пятому по счëту бумажному стаканчику с кофе, и протяжно выдыхает, продолжая. — Вчера на построении новенький Ляпустина настолько распереживался, что чуть в обморок не грохнулся. — Прикинь, чё с ним будет, когда первый трупешник увидит? — Стёпа громко смеётся, переводя взгляд на Максима. — Бля-а, а его ведь вместо тебя должны были к нам определить, Макс. Если б ты таки подал рапорт. Максим задумчиво чешет бровь, мысленно представляя, как тот самый новенький зеленеет и бледнеет на своём первом вызове, и жмёт плечами, подшивая показания к делу. Полноценно к своим обязанностям он вернулся месяц назад. Давно уже успокоился, приручил бесов, как и самого себя. Но со Стивом они пришли к общему соглашению: срок полгода на «подумать» о том, чего действительно хочется — оставаться в рядах гвардии или полностью менять сферу деятельности. Сейчас есть любимое дело. Пацаны. Есть зайчик, расцветающий с каждым днём всё больше и ярче, принося в супружескую жизнь нескончаемые потоки счастья, нежности и любви. Всё наконец-то наладилось. — Нахер он вообще пришëл-то, если такой нежненький? — Да у него вроде кто-то в органах. По блату, так сказать, вступил в ряды. Только нахуй ему это надо, родаки, видимо, спросить забыли. Не баян, а классика. Максим отвлекается от товарища на вибрирующий мобильник и хмурит брови от того, насколько сильно засосало под ложечкой, стоило только взглянуть на имя звонящего. Стив никогда не звонит, когда он на службе. Дома Макс оказывается в рекордные сорок пять минут и двадцать девять секунд благодаря проблесковым маячкам на дежурной машине. — Стюша? Стив встречает в коридоре, сидящий на полу ровно напротив входной двери. На оклик передёргивает плечами, поднимая опухшие от слёз красные глаза и поджимая губы, притягивает колени к груди. И смотрит цепко. Долго. С плавающими нотками вины в разных радужках. И когда задирает рукава до локтей и снимает с головы капюшон толстовки, оголяя шею, Максима прошибает ознобом от паники и ужаса: руки и шею усеивают следы от ногтей. Красные длинные полосы рассекают шею, скрываясь за воротом, уходя в самую глубь. На коже предплечий кое-где смазанные капельки крови, проступающие из таких же, как и на шее, царапин. — Зайчик… Есть ли на теле ещё следы? Кто-то напал? Просто прохожий или кто-то из тех, кто остался в прошлом? Макс судорожно пробегается мыслями по воспоминаниям в поисках ответа на вопрос, а есть ли у Стива кто-то из прошлого, кто хотел бы сделать больно? Артур и Денис отбывают срок. Сергей? Вряд ли. Зачем причинять боль тому, кто звонит по праздникам и просто поздравляет чудика? — Кто это сделал? Вопрос слетает с несвойственной растерянностью. Макс уже отвык от этих чувств, когда от переживаний и волнения в прямом смысле душит. Стив ничего не сказал по телефону. Бросил короткое «всё плохо» и умолял срочно приехать домой. И это «плохо» сейчас перед глазами, как красная тряпка для разъярённого быка. Максим найдет и порвёт на куски каждого причастного к причинению боли. Самостоятельно казнит. — Я-а-а… — переходящее в завывание громкое рыдание нарушает поток бесконечных мыслей. Максим в момент сокращает расстояние, сгребая в охапку рыдающего, не понимая, почему не сделал этого раньше. Дрожащими руками проводит по вздрагивающей спине, громко сглатывая. Сам сделал? Не кто-то другой, а сам — но и это успокаивает мало. Ни одного ведь срыва с декабря прошлого года. Они радовались каждому новому дню, в которых отсутствовали мысли о причинении боли. Отмечали каждый новый месяц, как очередной пройденный этап. Стив счастлив, о чём сообщал ежедневно, ежечасно. И сейчас счастье, горящее в глазах, кажется таким ускользающим. Опять. — Тише, — Максим взглядом прыгает с одной красной отметины на вторую, третью, десятую и чувствует, как они оседают в груди болью. — Что произошло? Что случилось, крох? — Он сказал, — прилетает хриплое и обжигающее в шею. — Сказал, чт-то… El día que naciste… Сказал… — Кто сказал? Максим пугается ещё больше. Сказал Давид? Он единственный из знакомых, кто владеет испанским и учит языку зайчика. Сегодня у него выходной, который по плану они должны были провести вместе со Стивом. Как и фактически все выходные Давида. Всё как обычно: парк, занятия испанским, сеанс с Софией, обязательно обед, возможно кино, после передача Стива в руки Макса. В какой момент всë пошло не по привычной схеме, и вместо спокойного зайчика сейчас в руках бьющийся в истерике рыдающий комочек? Где, чëрт возьми, Давид?! И что, блять, значит это — El día que naciste?! — Дядя, — Стив отрывается от подставленной шеи, встревоженно смотрит в глаза, слизывая слëзы с верхнего уголка губы. — Он-ни врали. Всё это время мне врали-и, Сим! Макс осторожно сжимает в ладонях мокрые щëки. Упирается лбом в лоб и заглядывает в стеклянные, перепуганные глаза, в попытке найти в них ответ. Он ничего не понимает. Ни слов сказанных, ни поведения. Стив икает от продолжительной истерики, и шëпотом продолжает: — Он сказал, чт-то тот день, когда я родился, был лучшим днём в его жизни. Пон-нимаешь? Не понимает, но упрямо головой кивает. — Я его сын, — надломлено продолжает шептать Стив. — Не мамин. То есть, я должен был носить его отчество? Называть его… Папой? Я ничего не понимаю! Макс хмурится, усиленно пытаясь собрать слова в одно общее объясняющее хоть что-то, только нихрена не складывается. — Давид твой отец? А Альбина… Её худоба, его внешность — выходит логично. Получается, Стив появился посредством инцеста, отсюда необходимость в сокрытии тайны. Ведь как рассказать ребёнку, что его родители родные брат и сестра? Только умом Макс понимает, что мужчина-омега стерилен к осеменению, вот Стив головой отрицательно качает и носом шмыгает, впиваясь взглядом в напряжëнное лицо. — Мама… Ненастоящая была, представляешь? Она просто притворялась. Как и он! Понимаешь? Единственное, что Максим понимает, это то, что хочет почесать кулаки о лицо человека, столько времени зачем-то выдававшего себя за того, кем не является. Стив позволяет вколоть себе успокоительное, рассмотреть и обработать повреждённые запястья и шею. Ничего серьёзного — пара действительно глубоких царапин, в остальном просто содранная кожа. Куда серьёзнее эмоциональное состояние. Стив опять находится в настолько непонятно-подвешенном состоянии, что Максу просто выносит мозги из черепной коробки. Как только Стив засыпает, Максим тянется к мобильнику. Снимает блокировку, тапая по журналу вызовов. К счастью собеседник отвечает на третьем гудке. На четвёртый Макса просто бы не хватило. На пятый — разорвало бы от бурлящей агрессии внутри. — Какого хуя, Давид?! И в этот момент абсолютно плевать на тяжëлый выдох из динамика. На то, что следовало хотя бы поздороваться. Максим слушает говорящего и прикрывает глаза. На задворках сознания яркими всполохами отражается очередь из приближающихся проблем. Что он услышал в разговоре? Ничего нового. Всë то же самое, что сказал Стив: Давид — его биологический отец, а Альбина — сестра, принявшая опекунство над младенцем, потому что так было нужно. Вот и всё. Так было нужно кому, для чего и почему? Максим, кажется, только теперь понимает съедающие изнутри сомнения и мысли, когда Давид прижимал к себе Стива, целовал в щеку или трепал волосы. Слишком близко, тесно, часто и нежно. Макса натурально выносило от мерзкого и эгоистичного чувства неправильности. Такого абсурдного поведения в отношении к племяннику, а сейчас понимает. Всë это время Давид относился к нему как к сыну. И от этого факта не становится легче. Напротив — хаос в голове только множится. Зачем игра? Почему отказался? Почему решил признаться, если столько времени скрывал? Сейчас почему? — Как так можно? Врать столько времени, глядя в глаза. Скрывать. Зачем быть сейчас рядом со мной, если отказался тогда? Захотел — отдал, захотел — забрал. Как… Как с игрушкой, да же? — У него наверняка были причины, — осторожно сообщает Макс. — Нужно просто выслушать. Только после этого выносить свой вердикт. Мы с тобой это обсуждали, помнишь? Стив кидает беглый взгляд на витрину кофейни, рвано выдыхает, встречаясь глазами через стекло, и сползает по сидению. В заведении немноголюдно. Всего-то занято два или три стола. За одним из них сидит объект их обсуждения. Сидит и смотрит на припаркованную машину. Ждёт. Наверное, даже нервничает. Стив нервничает тоже, даже несмотря на заранее вколотое успокоительное, без которого уже бы свалился в очередную истерику. — Мы ведь для этого сюда и приехали, да? Максим укладывает на колено зайчика ладонь, пальцами пробегаясь от острой коленной чашечки до бедра и обратно. Несколько раз. Стива это действие успокаивает. Максим знает. — Крошка? Тебе решать. Можем развернуться, уехать домой, закрыться в квартире и вид сделать, что нас это не касается. А можем покинуть салон, зайти в кафе и узнать правду. Я полностью на твоей стороне. — Уйдём сразу, как я скажу, да же? — переспрашивает Стив больше для своего успокоения. Знает же, что Максим сделает всё, что тот попросит. — Даже если не захочу слушать до конца? Макс с улыбкой кивает. Притягивает к своему лицу сцепленные пальцы, ласково пробегается губами по острым костяшкам и надежды не теряет, что историю они услышат до конца. Ему и самому необходимо понять мотивы человека, что должен был быть жизненной опорой и поддержкой, а по итогу… Ни семьи, ни любви. Причём в обе стороны. По одному только голосу в последнем телефонном разговоре ясно, что решение далось в своё время тяжело и болезненно. И из-за этого решения Давид страдает до сих пор. Стив молчит ещё некоторое время. Смотрит перед собой немигающим взглядом, собираясь с мыслями и принимая решение. Взвешивает все «за» и «против», а Максим не торопит, прекрасно понимая, насколько тяжело рядом сидящему, если даже на эту встречу его в прямом смысле пришлось уговаривать. Не то чтобы сам Стив не хотел, конечно хотел. Но одному принять решение было слишком сложно. И если бы Макс не подводил к этой теме раз за разом, кто вообще знает, когда бы эта встреча состоялась? В одном Максим уверен — точно не через неделю после срывания завесы с тайны, а гораздо позднее. — Я должен узнать правду, но разговаривать с ним не буду, это ведь ничего? — Стив заглядывает в глаза Максима, облизывая губы. — Просто молча выслушаю его, и мы уйдём. Обещаешь? — Обещаю, крох. Пойдём? Стив ни слова не говоря покидает салон автомобиля. Топчется на месте, собирая воедино расползающиеся в разные стороны мысли, и пытается не разреветься от переполняющей обиды, пока Максим завершает аренду автомобиля. Сейчас Стива не успокаивает даже любимая улыбка и крепко сцепленные пальцы в широкой ладони. Тяжело взять себя в руки, когда столько времени утаивают что-то настолько важное. А потому неуверенно, но следует за альфой, не позволяя застрявшей под горлом панике от пугающей неизвестности захватить разум. В кофейне тихо. Привычно пахнет кофе и десертами, но в этот раз они пришли не за ними, а за ответами на самые главные вопросы. Сколько всего откроется после встречи и разговора? Поймёт мотивы, побудившие родного отца отказаться от него, спихивая на сестру? Примет правду? Готов ли к этой правде? Что ещё прячется в прошлом, которое никак не может отпустить и возвращается вновь и вновь тяжёлыми ударами в самое сердце? Стив опускается на мягкий диванчик, укладывая руки на груди. Голову отворачивает в сторону панорамного окна, находя пейзаж за ним куда более интересным, нежели сидящий напротив родной отец. Кожей ощущает на себе внимательный взгляд карих глаз и посмотреть в них хочет. Обнять хочет. Сесть рядом — хочет. Он ведь ему дорог и важен. Ему ведь больно и страшно не меньше, чем самому Стиву. По одной только позе всё видно. Но Стив губы поджимает и делает вид, что его здесь нет. Словно он — это мелкая соринка, которую не заметить. Не понимает только, почему стыдно и неловко ему, если ошибку допустил не он. — Привет, — Максим здоровается за двоих, присаживаясь напротив, привычно укладывая ладонь на колено Стива, даря чувство безопасности. — Привет, — несмело начинает Давид, с тоской впиваясь в отвернувшегося от него сына, а после тихо добавляет: — Я очень рад, что вы пришли. Спасибо. Рад. Благодарен Максиму за то, что он поспособствовал этой встрече. Стив ведь его заблокировал. На эмоциях, скорее всего, более чем ожидаемо. А Макс не пошёл на поводу у своих. Выслушал скомканное откровение и, рыкнув «дай время», отключился. Стиву повезло встретить своего альфу. Своего Максима, которого Давид считает идеальной парой для сына. И пусть он сейчас злится за то, что Давид пошатнул выстроенный баланс и спокойствие на душе Стива, но не послал куда подальше, писал каждый день. Пусть и короткое «пока не готов», но писал же. Давид хотел бы, чтобы всё было иначе. Вообще всё. С первого самостоятельного вдоха самого прекрасного ребёнка, которого он когда-либо видел. Тогда он был слишком трусливым, чтобы перечить отцу. Слишком напуганным будущим своего малыша и так глупо поступил, отдавая в руки сестры. Столько всего упустил. Потерял. Не увидел. А сейчас он заново знакомится со своим сыном, продолжая играть роль дяди, и в какой-то момент настолько увлёкся жизнью и эмоциями Стива, что полностью потерялся в них. Растворился. Расслабился. И с губ сорвалось то, что так давно мечтал произнести. То, к чему его подталкивал лучший друг со дня, как узнал о встрече. О чëм твердил ещё один, ставший важным сердцу, человек. Чего сам Давид хочет всей душой — открыть ему правду. Признаться в своей ошибке, наладить и выстроить отношения не дяди и племянника, а отца и сына. Любить его как сына. Потому что больше так не может. — ¿Cansado? — Давид указывает подбородком на освободившуюся скамейку рядом с высоким кустарником. — Si, un poco. Стив усаживается на лавочку, подгибая ноги в коленях, и подпирает ладонью голову, локтем облокачиваясь о деревянную спинку, устремляя взгляд на бегающих по площадке детей. Давид задумчиво жуёт губу. Окидывает сына полным восхищения взглядом и тихо-тихо выдыхает. — El día que naciste fue el mejor día de mi vida. Te quiero, hijo. Рубеж. Очередная точка. Очередной пик. Не дома в тишине и покое, а в шумном парке. Сил сдерживаться дальше — никаких. Ровно по той же причине так мало уделял время своему ребёнку, когда была возможность жить рядом. Слишком большой соблазн называть сына сыном. Только малыш привык, что у него есть мама, а папа — это что-то злое, вечно недовольное и кричащее. Слëзы и истерики его мальчика — слабость. Давид на глотку себе наступал раз за разом, только бы его ребёнок не испытывал страха и не каменел от одного только слова. Он сердце и душу свою разрывал в клочья, продолжая выслушивать от него привычное «дядя», и растягивал губы в улыбке. Дядю малыш любил. На «дядя» малыш лучезарно улыбался, искрился счастьем, и самостоятельно тянулся своими маленькими ручками. Душевное равновесие и спокойствие сына — вот что удерживало от очередной попытки рассказать правду. И это уничтожало. Обнимать его, таскать на руках, читать книжки, в глаза смотреть и открыто врать — жгучей болью от несправедливости по сознанию. Потому что, как обещала в своё время сестра: обязательно рассказать правду, он ведь поймëт — не представлялось возможным. Давид смиренно проглатывал свои переживания и продолжал играть, ожидая осознанного возраста: лет четырнадцати или пятнадцати. Когда психика была бы более устойчива. Тогда бы он попытался ещё раз. Тогда бы Стив обязательно понял. Принял. — День, когда ты родился… — Стив задумчиво чешет бровь кончиком пальца. Проигрывает в голове услышанную фразу, не оставляя попыток еë перевести. — Был лучшим днём… В моей жизни? — Верно. Ты хорошо справляешься, Стив. На похвалу Стив растягивает губы в солнечной и искренней улыбке. Нравится, когда его хвалят. И Давид улыбнулся бы тоже в своей манере, только не улыбается. Сидит рядом, забыв как дышать, внимательно вглядываясь в глаза сына, считывая каждое движение тела, мимику лица, и понять не может, рад, что последнее предложение осталось без перевода, или разочарован? — Такое странное предложение в этот раз. Как будто кричащее о боли и внутренней борьбе, да же? О борьбе. О внутреннем конфликте между собой. О войне и агонии, испепеляющих собой, со дня рождения и до сих пор. И ещё много «о» одной фразой. Ножом по сердцу двумя предложениями. — Да, — Давид руку тянет в сторону Стивиной макушки, мягко касается пальцами волос. Проезжается ладонью по голове и устало выдыхает, — я так больше не могу, Стив. Правда не могу. Стив отводит в сторону взгляд, но через секунду возвращает обратно. Смотрит внимательно, хмурит брови, скользя пальцем по ткани брюк на коленке, и поджимает губы. Волнуется. Опять волнуется. — Это ведь просто предложение, да? Вот она — борьба Давид бы сказал — да. Свёл бы всё в шутку. В обычное ничего не значащее для него предложение, в набор букв и звуков, но тогда опять потеряет эту возможность. Шанс открыть правду. — Я устал, — Давид прикрывает глаза, набирая в лёгкие побольше воздуха. — Скрывать, играть. Быть рядом с тобой и не иметь возможности обратиться к тебе так, как должен на самом деле с самого первого дня. Это больно, Стив. Это убивает меня каждый день. Каждый раз, когда я смотрел на тебя, всегда убивало. И сейчас, когда касаюсь, убивает ещё больше. Вот она — боль. — Ты… Стив медленно-медленно поднимается со скамьи. Смотрит неверящим взглядом на сидящего рядом мужчину, проводя ладонью по своему предплечью, и верит. Так отчаянно, глупо и слепо. Верит только потому, что они слишком похожи, чтобы услышанное было на самом деле неправдой. Гнал от себя возможные предположения и догадки. Они ведь родственники. Так бывает, когда мужчины из одной семьи похожи друг на друга. Бывает же? Бывает. Но они другие родственники. Не дядя и племянник. Они глубже. Ближе. — Ты появился на свет семнадцатого июля в пять двадцать утра. Когда мне позволили тебя подержать, я ещë не до конца отошел и был слишком слаб, но в тебя вцепился крепко. Ты был таким крохотным, а я смотрел на твоё личико и мечтал, чтобы никто не мог забрать. Даже для того, чтобы просто взвесить и вернуть обратно. Я… Знал, что заберут. Уже тогда, и не верил. Не хотел: верить, отдавать — тем более. И то время проведённое в больнице до родов и после — лучшее и светлое. То, о котором Давид мечтал. Он и его ребенок. Никого больше. Тогда они ещё были рядом. — Что ты такое говоришь, а? — Стив перебивает, с паникой заглядывая в глаза. — Моя мама… Мама Альбина. Я же Альбинович, да же? Ну, говори! — Альбина взяла над тобой опекунство, когда тебе исполнилось три месяца. Так было нужно. — Прекрати! — Стив, пожалуйста. У меня были причины. Позволь мне объяснить. Стив отрицательно качает головой, отступая на два шага назад, увеличивая между ними расстояние. Смотрит шокировано в глаза, а через секунду вовсе срывается на бег, оставляя с внутренней пустотой и вернувшимся всепоглощающим одиночеством. Te quiero, hijo. — Я люблю тебя, сын, — Давид кидает в удаляющуюся спину ребёнка, который этого уже не слышит. Сын. Три буквы, содержащие в себе столько смысла: боли, надежд, мольбы. Давид до сих пор помнит, как вспыхивающий каждый раз детский восторг в глазах сменился непониманием. Как молча наблюдал за тем, как Стив исчезает в глубине парка, услышав правду. Как сидел истуканом на одном месте и ненавидел себя за то, каким образом открыл свой самый главный секрет. Реакция могла быть любой, эта — самая ожидаемая. Но теплилась надежда, что позволит спокойно рассказать, объясниться и… Поймёт. Только не понял. И винить его в этом не может. Он бы тоже не понял. Сорвался бы с места и убежал от такого отца. Но игры пора заканчивать. Давно уже. И если Стив отдалится после такой правды — поделом. Заслужил. Сам виноват. Не уберёг, позволил оторвать от себя. Его лучик, его мальчик, его самый любимый человек на этом свете должен знать правду. Если после этого опять придётся умирать, Давид всё равно обязан рассказать. Его сын заслуживает правды. Даже настолько горькой, и какими бы не были последствия, так или иначе должен узнать, что на самом деле является центром его вселенной. Единственным смыслом, ради которого Давид существует. — Я расскажу всё с самого начала. Мне было шестнадцать, когда я познакомился с твоим отцом. Картины прошлого так живо оживают в памяти, перенося на девятнадцать лет назад…