Каштанка

Тогда

Открываю глаза, обращая взгляд на соседний диван в углу комнаты — пусто. Из кухни доносится тихий ласковый смех любимой Али и бурчание отца, вернувшегося домой под утро. Бурчит отец, как обычно, особенно чётко выделяя одно конкретное имя. Моё. Морщусь, перекатываясь на узком разобранном кресле, вытягивая руку к мобильнику, и тихо выдыхаю. Десять часов утра. Вчера мы с сестрой устроили вечер уютных посиделок, стоило только двери за спиной отца захлопнуться, а ему самому снять машину с сигнализации. Шанс спокойно посмотреть кино или съесть вредную пищу выпадает нечасто, оттого ценится он особенно сильно. Жаль, что сегодняшний день, возможно, перечеркнёт все пережитые вчера позитивные эмоции и притупит приятное послевкусие, плавающее на задворках сознания со дня вчерашнего. Отношения с отцом всегда были натянутыми. Тем не менее я помню несколько тёплых моментов, каких-никаких объятий, чуткость и даже крупицы заботы, но и эти воспоминания потихоньку потухают под давлением настоящего, которое, если по правде сказать, не особенно приятное. Сначала я не понимал такого поведения. Не понял, за что получил первую затрещину, когда вернувшись домой с содранными локтями и в порванной одежде, пожаловался на ребят постарше, что столкнули с горки. В тот момент я ожидал чего угодно, но точно не ударов ремнём по тем самым содранным локтям. Отец рычал, что я не имел права покидать площадку, и должен был вступиться за себя. Не имело никакого значения, что тогда мне было семь, а мальчишкам по тринадцать или около того. После третьего проявления слабости, и, как итог, ответной грубости, пришло озарение — воспитание. Так шептались женщины сидящие на скамейке, когда одна из них шлëпнула своего ребёнка за очередную истерику и нежелание слушаться, и твердили в одной из передач: если ребёнок капризничает или ведёт себя неподобающе, нет ничего страшного в том, чтобы влепить ему по заднице или накричать. Так он перестанет чувствовать себя главным и подчинится воле родителя. Ребёнок должен быть хорошим и приносить только радость. Я был непослушным ребёнком. На это яростно намекали постоянные крики отца, унижения и наказания. Но я старался. Очень-очень старался. В восемь приготовил свой первый омлет, чтобы порадовать отца. Только жеста не оценили. Омлет полетел в мусорное ведро, а сразу после того, как я отмыл после себя кухню, меня поставили в угол. На три часа. За что? Наверное, пересолил. Получается, перевёл продукты. После то же самое произошло с приготовленным супом. С жареной картошкой. Курицей. Запеканкой. Тогда я понял — готовка это не моё. Так бывает. Как и уборка, стирка и всё остальное. Я просто никчемное существо, портящее всё, к чему прикасаюсь. Так рычал отец, и ставил в пример Альбину. Альбина — гордость несмотря ни на что. Несмотря на порванное платье или сбитые носки новых туфель, растрёпанную прическу или долгий сон. На прилипшие к дну кастрюли макароны или недожаренные котлеты. Первое время я злился на сестру, видя настолько разное отношение. Обижался, устраивал бойкоты и портил еë вещи, за что не получал втык только потому, что она никогда не жаловалась отцу на поведение старшего брата. Молча принимала от меня удары в спину, улыбалась и повторяла тихое: «ничего страшного, братик». Вскоре я поймал себя на мысли, что перенимаю поведение отца, и… Остановился. Альбина не заслуживала подобного отношения только потому, что всё тоже самое происходило со мной. Агрессия на агрессию, особенно, если её проявлять в сторону ни в чём не повинного человека, не выход. Я понял это в свои девять. И продолжал стараться быть хорошим сыном, не причиняя боль и неудобств сестре, внимая словам родителя, что именно так он взращивает во мне стержень, показывая, что последует за проявление слабости. За слишком мягкий характер, детские мечты о ласковых руках родителя и наивность. Ведь я — мужик. Кремень. Стрежень. Я не могу и не имею права думать о чëм-то ласковом и трепетном. Даже несмотря на статус и физиологическую особенность, позволяющую принести в этот мир потомство, должен уметь постоять за себя, несмотря ни на что и вопреки всему. Нет, не так. Особенно не смотря на статус. Быть сильным, умным, прагматичным. С этим я согласен до сих пор. Со всем остальным — нет. Не через побои, крики и унижения, благодаря которым потребность в объятиях и желание быть слабым только возрастали, нужно это доказывать и показывать. А через слова, поддержку и примеры, как поступить в той или иной ситуации. В тринадцать до меня дошло, что воспитание которому меня подвергают ежедневно, ничто иное, как неприкрытая ненависть и самоутверждение отца за счёт того, кто слабее и не может дать сдачи. Мог бы. Заблокировать удар или выпад, только знал тогда, что приведёт это к куда более серьёзным последствиям, нежели ссадины или синяки. Проще потерпеть. Сразу после выброса агрессии отец всегда уходил в свою комнату и закрывался там на пару часов. А я выдыхал. И мечтал вырваться из этого ада. Мечтаю и сейчас. Засыпаю и просыпаюсь с одной мыслью: уйти из-под опеки ублюдка, покинуть стены дома, забрав с собой Алю, и показать нам обоим другой мир. Без отца. Криков, тревожности и переживаний. Мне хочется, чтобы любимая младшая сестра не видела всего того, что приходилось и приходится видеть. В этом я виню себя больше всего. За то, что её глаза на это смотрят. Уши слышат. А душа чувствует. Но как бы я не старался соответствовать требованиям отца, всё равно не соответствую. Даже если выполняю ровно то, что от меня требуют. Никчёмное и бесполезное существо. — Дави? Аля заглядывает в комнату. Топчется некоторое время на пороге и уже через минуту сокращает расстояние, залезая на кресло, усаживаясь поверх одеяла. Тянет ладонь в сторону моей макушки, ерошит и без того растрёпанные после сна волосы, и широко улыбается. Её улыбка — лучшее пожелание доброго утра. То, ради чего я всё ещё продолжаю сражаться. Как я могу на неё злиться? На ту, кто каждый раз зализывает мои раны после стычек с отцом и устраивает вечер уютных посиделок, когда за спиной родителя закрывается входная дверь? Кто хоть и минимально, но своим присутствием сглаживает накал негатива, когда отец в своей фазе деспота? Единственная, кого я по-настоящему люблю. Как я могу злиться на человека, о котором так сильно хочется заботиться, и кто заботится обо мне, доказывая раз за разом, что доброта существует и не даёт озлобиться на весь этот мир? Как и зачем? — Папа вроде в нормальном расположении духа. Я его немного посмешила, оладушки испекла его любимые. Он сказал, что у него дела ещё какие-то, и должен уйти ближе к вечеру. Опять куда-то уезжает и вернётся утром. Потерпишь? Давно научился терпеть. Молчать, когда особенно больно. Отключать голову в моменты выброса агрессии. Знаю ведь, что до заветной мечты остаётся всего ничего: весной подам документы в университет, как хочет отец. Обязательно устроюсь на работу под видом дополнительных занятий, накоплю денег и заберу сестру из этого ада. Так же, как и документы из университета, чтобы отец не смог нас найти. Я увезу сестру из этого города. Мы начнём новую самостоятельную жизнь. Светлую. — Как будто у меня есть другой выбор, сестрëнка, — выдыхаю с обречённостью. Кто-то сказал, что выбор есть всегда. Только всё это чушь, в которую я не верю ни на единый грамм. Иногда обстоятельства складываются таким образом, что любой выбор, слово или действие, приводит к ошибке. Ошибка номер один: я родился не обычным ребенком, а со статусом. Ошибка номер два: в семье человека презирающего альф и омег. Ошибка номер три: до сих пор не понимаю — почему? Почему родился? Почему презирает? Я читал много книг, смотрел всевозможные передачи о таких же, как я, и понимаю только одно: у обычной пары, состоящей из мужчины и женщины, может родиться ребёнок со статусом только если кто-то из родителей имеет его тоже. Или, если в роду вообще кто-то был из представителей моей расы. Бабушки, дедушки, пра и прапра и далее, далее. По-другому никак. По-другому просто невозможно. И я всем сердцем мечтаю узнать, кому должен сказать «спасибо» за то, кем являюсь? Кого должен ненавидеть за то, во что превращена моя жизнь с момента обретения статуса? Отец никогда не откровенничает на тему умерших родственников. Отмалчивается, если спрашивает Альбина. Рычит — если я. А единственный человек, который мог бы пролить свет, умер при рождении Али. Будь мама жива, сложилась бы жизнь иначе? Была бы любовь, забота и тепло по отношению к обоим детям независимо от пола и статуса? Мне кажется, да. Я её совсем не помню, был слишком маленький, когда она исчезла, но убеждён до сих пор, что у неë были самые ласковые руки. Самый нежный голос. И самые красивые глаза. У Али её глаза. Так говорит отец. У меня глаза тоже как у Альбины, как у мамы. На этом он никогда не акцентирует внимания. — Устроим сегодня опять вечер фильмов с пиццей? Девчонки комедию какую-то посоветовали, говорят прикольная. — Конечно, — киваю, поднимаясь с кресла. — Выйдешь к нему? Поздороваться хоть. Лишним не будет. В то время пока отец дома, я не отсвечиваю. Сижу в комнате и стараюсь не показывать носа, чтобы не дай бог опять не стать предлогом для скандала. Но сейчас, на услышанную просьбу, прикрываю глаза, сдерживая внутреннее нарастающее напряжение, и соглашаюсь. Если бы она только знала насколько велико нежелание покидать комнату-убежище, наверное сошла бы с ума. Хотя она, конечно же, знает. Алька помогает собрать кресло, складывая постельное бельё в шкаф, за него же мы прячем пустую коробку из-под пиццы, совершенно забыв выкинуть ещë с вечера, и только после этого я выхожу в узкий коридор. Нарочито медленно двигаюсь в сторону кухни, стараясь не выдать себя даже шагами. Замираю на секунду в проходе, вытирая вспотевшие ладони о ткань домашних штанов, и делаю ещё один шаг. Отец сидит за столом и читает газету. Поднимает глаза, окидывая меня не выражающим ничего взглядом, и опускает обратно. С улицы доносятся крики детей, шум проезжающих машин. Целый мир живёт за окнами, а в квартире тихо и глухо, как в гробу. — Доброе утро, пап. — Ага. Действительно в хорошем расположении духа. Обычно ответом служит молчание, либо летит приказ убраться в комнату. Или поучения. Очередные. Не так лежат волосы. Не та футболка надета. Слишком громко шаркнул тапкой по полу. Слишком громко вздохнул. Список можно перечислять бесконечно. — Почему мне сегодня звонили из библиотеки и сообщили, что ты не сдал книги? Кидаю взгляд на висящий за спиной отца календарь, судорожно выдыхая. Красный квадратик стоит на отметке десятое сентября. — Я занесу их сегодня, — стараюсь говорить чётко и не выдать своего волнения. Мямлить тоже нельзя. Отца это бесит. — По срокам сегодня ещё можно сдать. Он недовольно хмурит брови, откладывая газету на край стола. Ладонью голову подпирает, укладывая пальцы под линию челюсти и серьёзно смотрит из-под бровей. От этого взгляда волной пробегают мурашки, затихая где-то в желудке, больно его сдавливая. — Будь добр, — голос отца неестественно спокоен. Его «приземлëнное» состояние пугает больше, чем привычное рычание. За рычанием всегда скрывается гневный выпад или рукоприкладство. К этому быстро привыкаешь. Воспринимаешь как само собой разумеющееся, даже если не особенно хочется, просто выбора нет. А вот за этим спокойствием что скрывается? Доброта, забота, внимательность? Если да, то что с ними делать? Как вести себя на столь мягкий тон в мою сторону? Поблагодарить? Улыбнуться? Молчать? — Сделай так, чтобы меня больше не дëргали. Сдавай книги за день. Завтракай. Занимаю место напротив родителя и опускаю непонимающий взгляд перед собой. Последний раз мы ели вместе так давно, что и вспомнить не удаётся. Даже если напрячься, всё равно не получится. Чаще всего ем я либо в комнате, либо когда отец уходит в свою, а тут вдруг… Завтракай? Искушать судьбу не стремлюсь: наполняю чашку холодной заваркой из пузатого чайника, не рискуя вставать, чтобы её подогреть. И так сойдёт. — Сегодня библиотека закрывается в четыре, — тихо сообщаю напротив сидящему. — В полпятого быть дома. На этом разговор заканчивается. Отец возвращается глазами к газете, теряя ко мне интерес, полностью погружаясь в чтение статьи, а я новый диалог не завожу. День и так слишком странный. Не наорал за звонок из библиотеки, поесть разрешил вместе. Интересно, это на него так повлияли Алины оладушки, или что-то произошло? Из дома я выхожу когда стрелки часов показывают три часа. Еле сдерживаюсь, чтобы выйти, а не вылететь пулей. Спускаюсь по лестнице и спокойно выдыхаю, только когда оказываюсь за пределами подъезда. На улице хорошо. Солнце светит, играя лучами в непросохших лужах. Отражается на глянцевых поверхностях автомобилей. Окрашивает собой стремительно желтеющую листву и будто поджигает её. Красиво. Я не очень люблю осень. Такую — да. Когда солнце, тепло. А когда начинается сезон дождей, слякоти и промозглости, хочется в нору забраться и уйти в спячку до весны. Жаль, что у людей нет такого навыка. Стискиваю покрепче в руках стопку книг, совершенно забыв про сумку или хотя бы пакет, всё ещё находясь в лёгком смятении от утра, и уверенно шагаю в сторону сквера. До библиотеки спокойным шагом двадцать минут, на автобусе — семь, а чётко обозначенное время для возвращения домой и уход из квартиры не за час, как обычно, а за полтора, сами собой намекают на возможность прогулки. В очередной раз хмыкаю, анализируя очень нетипичное утро-день. Не то чтобы такого не случалось, всякое бывало. Но настолько редко отец бывает таким сдержанным и даже добрым, что волей-неволей становится немного не по себе. Чего ещë сегодня ожидать? Останавливаюсь у высокой ограды, с восторгом переводя взгляд с одного на другого подростка, катающихся на скейтбордах, самокатах и велосипедах на специально обустроенной для этого площадке. Я бы тоже так хотел — просто кататься, не думая ни о чём, кроме как о выполнении трюка. Ловить поощрительные возгласы друзей и чувствовать счастье. Все мои друзья — книги по наукам. Всё моё счастье — пара часов без ругани с отцом. И мог бы назвать себя одиноким, но самому себе не позволяю. Не один ведь. У меня есть человек, рядом с которым чувствую себя живым, нужным и важным. С которым могу поговорить обо всём и ни о чëм одновременно. А если к Альбине приходят подруги из школы — это двойной праздник. Подруги у сестры хорошие. Интересные, начитанные. Не только косточки перемывают мальчикам из класса или параллели, но ещё и классику могут обсудить. Литературу. Всякое. — Чё вытаращился, дикарь? Отлипаю от высокой ограды с тяжелым выдохом, встречаюсь глазами с тем, кто ко мне обратился, и, прижав к груди книги, молча направляюсь в сторону проспекта под летящие в спину усмешки. Уже даже не обидно. Весь двор знает, что у Марка Иосифовича двое детей. Мальчик-затворник, ни с кем не общающийся, от чего прилипшая кличка «дикарь» стала вторым именем, и прекрасная девочка Альбина. Гордость отца. Я ей завидую. Искренне и по-доброму. В то время как Аля посещает школу, я учусь удалённо. Когда она заводит новые знакомства, я общаюсь один на один с учителем, которого вижу только с картинки на экране компьютера. Пока она гуляет, ходит по кино, я сижу дома за изучением очередной формулы и решением задач. Я — не антисоциальный. Не дикарь. Мне хочется общения. Живого. Настоящего. Не только в контексте учёбы, и не только с Алей или её подругами. Но кто мне позволит? Спасибо, что без надзора родителя можно хотя бы до библиотеки добираться. Да и то не всегда. Оказаться на улице одному удаётся не часто, отсюда обидное «антисоциальный» и «дикарь» только подтверждается. Отец всегда рядом. Всегда держит на коротком поводке. Всегда в поле своего зрения. Как-будто боится, что я сделаю что-то или сбегу. Будто для него важно, чтобы я всегда был у его ноги. Словно он о чём-то догадывается. Но эта мысль быстро сменяется пониманием, что это невозможно. Даже Альбина не догадывается ни о чëм. Ей я доверяю больше всего на свете и уверен, что она обрадуется, когда узнает, и что отцу ничего не скажет уверен тоже, но я хочу сделать сюрприз. Поступить. Накопить. Увезти. Начать новую жизнь. Из самокопания вырывает неожиданный и болезненный удар в плечо. Отшатываюсь в сторону, путаясь в собственных ногах и лечу куда-то вбок, раскидывая по мокрому асфальту книги, мысленно готовясь к новому синяку где-нибудь на бедре, и крикам отца за грязную одежду, но встретиться с асфальтом не позволяют крепкие руки. Одна хватает за запястье, без боли, но достаточно резко дëргая в обратную от падения сторону, вторая — за поясницу придерживает так крепко и близко, что своей грудью вжимаюсь другую. Тихо шикаю от неожиданности, поднимая взгляд, впиваясь в голубые глаза незнакомца, смотрящие с ноткой удивления, смятения и неприкрытого интереса, и плыву. — Серëга, мать твою! До уха доносится единственный звучащий голос откуда-то сзади, все остальные почему-то неожиданно пропали. Тот самый «Серëга, мать твою» ведёт плечом, не разрывая зрительного контакта. Гипнотизирует меня взглядом, в котором тонуть хочется. От такой близости перехватывает дыхание. А от осознания к кому я прижимаюсь, учащается пульс. — Ты в порядке? На вопрос сдержанно киваю, даже не прибегая к попытке выпутаться из объятий. Носом втягиваю витающий аромат, заполняя им лёгкие. От него пахнет моим любимым гелем для душа. Вкусно, терпко и глубоко. Нос на автомате втягивает запах ещё раз, позволяя бергамоту заползти под кожу. Обласкать собой все внутренности, проникнуть в каждую клеточку моего тела. Мужчина напротив улыбается. За поясницу придерживает, пробегается пальцами по толстовке. Больше неосознанно, наверное. Вряд ли кто-то будет так откровенно лапать вообще незнакомого человека, которого к тому же сшиб. Большим пальцем второй руки скользит по выпирающей косточке на запястье и смотрит неотрывно. А я стою. Смотрю тоже и мысленно благодарю каждого проходящего мимо за то, что они молча огибают нас, переступают разбросанные по асфальту книги и спешат дальше по своим делам. Не всё равно только одному зрителю представления, что застыл на проходе у стеклянных дверей и немигающим взглядом смотрит на своего друга. — Серый? На очередной оклик альфа морщится. Поворачивается корпусом в сторону говорящего, вместе со мной и коротко выдыхает. — Саня, дальше сам. Он смотрит выжидающе на своего товарища, ни на секунду не ослабляя объятий, а друг его прыгает по нам взглядом: на меня, на «Серёга, мать твою». Опять на меня, опять на него. Бесконечное колличество раз. Кажется, только через пару минут перестаёт. Рукой машет и скрывается за стеклянными дверьми кафе. Шумно сглатываю, тоже приходя в себя: ладонями осторожно отталкиваю от себя альфу, хотя, если честно, не хочется вовсе, но объятия и так уже слишком затянулись, и отступаю на шаг назад. — Давай помогу собрать. Мужчина опускается на корточки, вытаскивая первый плотный переплёт из лужи. Бережно обтирает о рукав пиджака, и раскрывает страницы: шелестит ими, рассматривая каждую, на предмет серьёзных повреждений. К счастью, страницы не пострадали. С моих губ слетает протяжный выдох. Было бы очень плохо, если бы отцу сообщили, что я сдал испорченные книги. — Вроде целая. Держи. Всё, на что меня хватает — выкинуть ладонь вперёд, принимая книгу, и согласным болванчиком в очередной раз кивнуть. Мужчину моë молчание, кажется, совсем не напрягает. Он улыбается. Мягко так, с теплотой как-будто. Смотрит исподлобья, и вытирает очередную книгу о пиджак. — Чувствуешь? — вновь подаёт голос мужчина. Чувствую. Заполняющий циркулирующую по венам кровь, будоражащий сознание и рецепторы запах бергамота, проникающий глубже. Куда-то мимо вен. В самое сердце, сжимая его до острого укола под рёбрами. Мой мужчина стоит чуть ли не на коленях, собирает книги, улыбается и совершенно не обращает внимания на грязные потёки остающиеся на одежде. И схожу с ума. От взгляда голубых глаз. От поведения и помощи. От того, что он рядом, так близко… Рассматривает меня незаметно, но я замечаю. Мне покрутиться хочется демонстрируя себя, пусть бы всего рассмотрел. Оценил. — Скажешь хоть слово, каштанка? Вместо ответа — очередной кивок головой. А что говорить? Простите, что оказался на вашем пути? — Так ведь это меня сшибли. Я просто шёл по своим делам. Ну, да, по сторонам не смотрел полностью поглощённый своими мыслями, но это не отменяет факта. Спасибо, что из-за вас книги оказались на асфальте, а теперь вы самостоятельно их собираете? — Вроде обычная вежливость за причинённые мне неудобства. Не его же книги сейчас разбросаны по земле. Да и не мои тоже, библиотечные, но, опять же, не отменяет факта. Запоздало понимаю, что от меня всё ещё ждут ответа, а сам я выгляжу как немой, и неловко отвожу взгляд от голубых пронзительных глаз к учебникам. Щëки горят пожаром, как и всё тело. Как при лихорадке. Так же жарко, и суставы ломит. Не от боли. От желания прикоснуться к нему. — Давид, — всё же немного несмело протягиваю своё имя. Вытягиваю руку к последней книге, соприкасаюсь пальцами с его пальцами. Случайно. На какое-то мгновение. По телу разряды тока отражаются яркими вспышками, затихая на подушечках. Это ощущение такое странное, дикое и новое, но будто всю жизнь во мне сидело и сейчас выходит наружу, вместе со щекочущими спазмами внизу живота. Его хочется повторить. Прикоснуться ещё раз, позволяя вспышкам и мурашкам пробежаться по спине. Ощутить под подушечками тепло его тела, ладонь сжать в своей, хотя бы просто в качестве приветствия. И чтобы не заканчивалось это никогда. Лавина стыда накрывает с головой от появившихся в голове мыслей, но не даёт в полной мере прочувствовать эти эмоции, потому что тут же прилетает ответ. — Любимый, — я удивлённо впиваюсь взглядом сверху вниз на склонившего голову вбок мужчину замирая от этого «любимый», а он принимается за пояснения. — С древнееврейского твоё имя переводится как любимый, возлюбленный. А я просто Сергей. Сергей. Обычное имя — как нечто совершенное и важное в ушах звучит, оседая где-то под кожей. Каждой буквой будто клеймо запечатывается в памяти. И я теряюсь от этого нового ощущения. Потому что не готов был встретить его сегодня. Сейчас. Когда всё ещё нахожусь под надзором и воздействием отца, но с другой стороны… Позднее, когда воплотил бы свой план в жизнь и увёз себя и сестру из города, подарив безопасность, встретились бы мы? Скорее всего, нет. А я ведь думал о встрече. Представлял себе. Расписывал перед сном, где мы будем жить, строить быт, как относиться друг к другу. Размышлял на тему — каким будет мой альфа? Добрый, умный, ласковый. Обязательно старше меня, большой и сильный, рядом с которым не нужно больше бояться и сражаться в одиночку с судьбой. — Куда тащишь добро? — В библиотеку, — так же тихо, как и пару минут назад, отвечаю на вопрос. — В третью? Он вскидывает в сторону парковки подбородок, я прослеживаю взглядом его жест. Две иномарки: одна чёрная, вторая белая. Какая его? До уха долетает короткий гудок снятой сигнализации, фары одной из машин переливаются расходящимися в разные стороны жёлтыми полосками. Белая. — Давай я тебя подвезу? Оказаться в тёплом салоне, пропитанном запахом истинного, хочется до звёздочек перед глазами. Только умом понимаю, что садиться в машину пусть и своего, но незнакомого мужчины, может быть опасно. Это сейчас он стоит на расстоянии вытянутой руки и ведёт себя тактично, а что будет, когда мы оба окажемся в салоне? Запахи, тяга ненормальная. Я в книгах читал о поведении истинных. Там так примагничивает друг к другу, что не оторваться будет. Если ему что в голову взбредёт, отпор-то смогу дать? Он крупнее, сильнее. — Ну или, хотя бы, провожу? Сергей мягко улыбается, нарушая повисшее в очередной раз молчание, принимая мою заминку. Или замечая недоверие в глазах? — Неудобно как-то. У вас же… — неловко шепчу не глядя в глаза. — Дела? — У тебя, — поправляет он. — А дела решатся без меня. Давно пора. Идём? — Ладно. Под согласный кивок, перенимает стопку книг, и шагает вперёд. Я рядом с ним иду. Бок о бок. Руки только прячу в карманах толстовки, потому что дрожат они отчего-то так сильно, что даже странно, и рассматриваю боковым зрением. Красивый. Практичная, но модная стрижка. Ярко выраженные высокие скулы, массивный подбородок, тронутый лёгкой щетиной. Широкие нависающие брови. Губы одинаково плотные. Верхняя и нижняя максимально симметричные. Никогда не думал, что так бывает. А ещё у него один из клыков немного выпирает, уходя в сторону. Особенно при улыбке заметно. Выглядит красиво. На секунду представляю его в брекетах, но быстро отвлекаюсь. Не нужны они ему. А выпирающий клык его изюминка. Как и глаза. Он — эффектный, очень. Я — обычный. С нетипичной для омег пусть и маленькой, но ямкой на подбородке. Самые обычные глаза, как у и большинства населения. Просто карие. Даже губы какие-то… Странные. Острый желобок с такими же острыми уголками верхней губы. Не мягкие, пухлые, а такие… Я не считаю себя ни красавцем, ни уродом. Просто взгляду абсолютно не за что зацепиться. Он опять начинает разговор первым, отвлекая от самокопания и водоворота мыслей. О себе рассказывает, семье. О любви к путешествиям, сёрфингу и мечте о крепкой и любящей семье. На последнее я тихо выдыхаю, сообщая то же в ответ. Ловлю на себе восхищённый взгляд, разбирающий на части. От этого взгляда в собственном теле будто тесно становится. Душа на свободу рвётся, минуя жалкую телесную оболочку. Воспрянуть над землëй стремится, только ради того, чтобы проникнуть в каждую клеточку рядом стоящего. Заполнить собой. — Ну, а ты? — Что я? — О себе расскажешь? — А… Ну, да нечего как-то. Мне шестнадцать. Я живу с папой и сестрой. Весной буду подавать документы в институт. Вот и, вроде бы, всё. Не так интересно и насыщено, как у вас. Даже в этом я немногословен. Делиться попросту нечем. — У тебя, — вновь поправляет Сергей, укладывая ладонь чуть ниже моего затылка, но быстро убирает руку. — К чему эти «вы»? Или ты из-за разницы в возрасте? — Из-за этого тоже. — Возраст — всего лишь цифра, — между тем продолжает Сергей. — Мне двадцать два, а не пятьдесят. Я и с горки могу прокатиться например, и снеговика слепить. Почему нет? Ты же не думаешь, что я двадцать четыре на семь ношу костюм, и решаю важные дела? — Если честно, — наматывая на палец нитку в кармане, не скрывая улыбки, признаюсь. — Примерно так и подумал. Он тихо смеётся на откровение, а я улыбаюсь ещё шире. Пусть я обычный, но сейчас его глаза смотрят на меня. Смех и улыбка тоже обращены не в чью-то, а в мою сторону. Эти мысли утешают. Мы добираемся до библиотеки, где получаем несколько замечаний за слишком громкий разговор. Говорим мы громко, да. Потому что стоим друг от друга чуть поодаль. Так аромат феромонов не слишком концентрирован и не заползает в голову, спутывая собой все мысли. Перешёптываясь, выбираем несколько книг взамен принесённых. Стопка в руках заметно тяжелеет, пополняясь не привычными учебниками, а художественной литературой. Фантастику я не читал. Не приходилось как-то. Детективов и подавно. Что уж говорить о романах? Поэтому с некоторым сомнением, принимаю выбранные книги. Унылые учебники по анатомии, физике и высшей математике сменяются на выдуманные истории, написанные обычными людьми. Лёгкое чтиво, как он сказал, логично замечая, что от чтения формул и решения задач, должно быть закипает мозг. Закипает. Порой настолько сильно, что во снах за мной гоняются не привычные всем монстры, а неверные ответы и криво выведенные транскрипции. — На кого поступать планируешь? На площадке в одном из дворов, куда мы забрели, решив передохнуть и пообщаться, тихо. Также, как и на душе. Её не царапают привычные сомнения и переживания. Мы общаемся всего час, а по внутренним ощущениям — всю жизнь знакомы. Так… Удивительно. — Если честно, я бы хотел стать врачом, — задумчиво перевожу взгляд с собеседника на пустой фантик из-под съеденного мороженого. Хочу лечить людей. Помогать. Разбираться в болезнях. Понять как работают механизмы, когда в тринадцать девочке ставят ановарию, а взрослая женщина умирает при родах из-за осложнений. — Но? — Папа говорит, что нужно поступать в экономический. С математикой у меня проблем нет. С экономическим и финансовым анализом не то чтобы на «ты», но, как говорит мой препод, близок к этому. Владею английским, испанским. Хорошо знаю историю и общество. В общем, всё, что нужно для успешной сдачи экзаменов. — Your father must love you very much if he cares so much about your future. Растягиваю губы в вымученной улыбке на услышанное предположение, перенимая игру в проверку знаний. — Si, mucho. Говорить о том, как сильно любит и как заботится о будущем отец нет ни малейшего желания. Точно не сейчас, когда внутри всë дрожит от его присутствия рядом. Может быть, чуть позже. В более подходящее для этого время. Начинать знакомство и сходу рассказывать о существующих проблемах верх невоспитанности. — Это ты согласился, да? Я не силён в испанском. Вот совсем. Знаю только выборочно фразы из разряда si, te amo, mi amor, perdon. — Да. Кстати, te amo используют как фразу для признания в любви только в Мексике и Латинской Америке. В Испании принято говорить te quiero, mi amor. По сути это тоже самое, просто эмоциональная окраска другая. Чаще всего te amo используют в письменном признании любви, в песнях, рассказах. А при живом общении, почти всегда, говорят первый вариант. Хотя и то, и то приемлемо. В общем… Запутал тебя? — Самую малость. В качестве извинений за путаницу ты обязан дать мне пару уроков испанского, — на согласный кивок Сергей продолжает с улыбкой. — Ты на домашнем? В школе сейчас, вроде как, нет каникул. Пожимаю плечами, вводя в курс дела об онлайн обучении, прекрасно понимая, о какой школе он говорит. Школа для мальчиков-омег — недостижимая мечта. Отец не стремился отправлять меня туда. Никто из его друзей, товарищей или коллег не должен знать, что единственный сын родился со статусом. А мне хочется оказаться в стенах этой школы, даже не смотря на слухи о методах обучения. Какое из учебных заведений не очерняют? Даже Аля говорит, что её школу часто обсуждают. Одноклассники, родители, даже учителя. Часто в коридорах можно увидеть людей в форме. Проверки какие-то, с учениками беседы разные проводят. Так что так или иначе, я убеждён, что в школе для мальчиков-омег находился бы в большей безопасности, нежели под опекой родного отца. От разговора отвлекает оживший мобильник в кармане толстовки. С ужасом смотрю на текст сообщения, после сразу на время и всеми силами стараюсь сдерживать внутреннее волнение, спешно придумывая убедительное объяснение, которое не будет выглядеть странно, и позволит как можно скорее оказаться дома. — Мне домой надо, там это… Сестра. Я обещал ей помочь с домашним заданием. Сергей сканирует меня взглядом, наблюдая за каждым движением, задумчиво хмыкает, но поднимается со скамьи, коротко кивая в сторону выхода из двора, сообщая о своём намерении проводить до дома. И кажется даже не замечает некоторой нервозности, появившейся в моих движениях, что несомненно на руку. Если он спросит о причинах возникновения этой нервозности, мне и ответить вразумительного нечего, кроме того, что дома ждёт отец и новая порция оплеух за то, что задерживаюсь. Торможу у подъезда длинного дома, заглядывая в окна, и топлю в себе свербящую мысль, что если бы Серëжа напросился в гости, то я был бы не против. Пригласил бы только потому, что за проведённое время он не душил неуместными вопросами и комплиментами. Не тянул в мою сторону руки с желанием просто облапать, кроме как на спину ладонь уложил, или когда обнимал у того кафе. Ни единого намека на что-то пошлое или агрессивное. Наоборот: улыбался, вникал в сказанное, разговоры поддерживал и, что самое главное, — не злился. Даже когда я запутал его испанским. Сам не знаю, почему вообще начал, просто рядом с ним язык как будто без костей и хочется говорить-говорить-говорить. Бесконечно, много. Вообще обо всём. О чëм-то серьёзном или наоборот — максимально глупом. И если в первые минуты я только и делал, что молча кивал, то потом вошёл во вкус. Я за всю жизнь столько не говорил, сколько за проведённое с ним время, и пригласил бы продолжить наше общение за чашкой горячего чая уже в квартире. — Тут живёшь? Если бы не отец… — Да. Ненавижу врать, но ситуация без какого-либо выбора. Страшно представить, что будет, если папа увидит меня в компании альфы, или кто-то из соседей донесёт. Надеюсь только, что про сегодняшнее не сообщит библиотекарша. Как он вообще на это отреагирует? Стоит сообщать об этом? Оставит в покое, спихнув нерадивого сына на плечи альфы и забудет как страшный сон? Ненавидит ведь каждой клеточкой мозга. Или взбесится и перекроет кислород, запретив вообще выходить из дома, даже до библиотеки? Как узнать, не рискуя нарваться ни на первое, ни на второе? — Какие твои окна? — Вон те, — Серëжа пробегается взглядом по окнам пятиэтажки, прослеживая вскинутую руку в сторону занавешенных окон на третьем этаже. — Пока тогда? … было приятно познакомиться. Чем ближе секунда расставания, тем сильнее сдавливает лёгкие. Сейчас не так жутко от возможных криков отца. Страшно, что мы больше не увидимся. Впервые в жизни я чувствую себя настолько комфортно в общении с кем-то. В глаза смотрю не встречая в них гнева и ярости. Удивление. Восторг. В голубых радужках с коричневым вкраплением неприкрытый интерес, и теплота. Та, которой не хватает больше всего. — Скажешь свой номер, каштанка? Несмело диктую цифры, всё ещё не до конца веря, что это не обман слуха, зрения и всех остальных органов чувств. Принимаю вызов, записывая в телефонной книге, и успокаиваю внутреннее смятение. Мы ещё встретимся… — Если приглашу в кафе, не откажешься? — Когда? — Сегодня вечером? … так скоро? Беру обещание, что он не будет писать первым, а дождётся, когда я сам назначу время для встречи, где-то после восьми или около того. На кинутый вопросительно-сомнительный взгляд, напоминаю о помощи в выполнении домашнего задания сестре, а эсэмэски или звонки будут отвлекать, и ловлю доверчивую улыбку. Тяну руку к его, протянутой в мою сторону для рукопожатия, мечтая, чтобы час проведённый в его компании никогда не заканчивался, и вместе с тем понимая, что нужно поторопиться. — Я могу тебя обнять? — Сергей ласково сжимает в своей ладони мою, проезжается большим пальцем по внутренней стороне, опять пропуская по телу приятные щекочущие импульсы. — Всё таки не каждый день встречаюсь со своим истинным. — А если каждый день будешь встречать… В смысле не каждый день разных. В смысле меня если каждый день будешь встречать и видеть… — тихо цокаю на очередное мямлящее, срывающееся с губ, и набрав в легкие побольше воздуха, добавляю уже смелее. — Желание пропадёт? — Не надейся. А потом объятия. Не такие, как первые: неожиданные и слабые. В этот раз уверенные и крепкие. Вжимаюсь щекой в прохладную ткань пиджака в районе груди и мычу довольно, когда ладони проезжаются по плечам и спине, замирают где-то на середине позвоночника и ползут в обратном направлении: по плечам, к голове, зарываются в волосы, пропуская их через пальцы. Я бы тоже его обнял, только руки заняты книгами. Я бы вечность так стоял, слушая мерный стук сердца в его груди, покрываясь мурашками от этой близости. Правда. Только со временем и так уже большая проблема. Очень-очень большая. Серёжа понимающе кивает на тяжелый выдох в районе груди и отстраняется, ласково сжимая в ладонях плечи. — Всё в порядке? Давлю на тебя слишком? — Нет, но… Но мне домой бежать нужно, там отец уже, наверное, в ярости, а я уйти не могу и не хочу, потому что он стоит рядом, тянет к себе магнитом, и не даёт возможности оттянуть неизбежное. Из подъезда выходит мужчина. Быстро хватаю открытую дверь за ручку, приподнимаюсь на цыпочках, дурею от своей же наглости, и, мазнув губами по щеке альфы, скрываюсь в подъезде. Миную лестничный пролёт первого этажа, останавливаясь у небольшого окна, в него же опасливо, выглядывая, прижимая ладони к губам, хранящим тепло его щеки. Серëжа мельком мажет взглядом по окнам, но отвлекается на телефон. Через минуту рядом останавливается такси и, как только машина скрывается за углом, я срываюсь с места, покидая чужой подъезд. Бегу и молюсь, что отец всё в том же спокойном утреннем настроении, и опоздание не будет воспринято, как нечто глобальное и ужасное. Однако мечтам сбыться не суждено. В коридоре встречает встревоженная Аля, за её спиной показывается разгневанный отец. Всё приятное послевкусие после встречи с истинным и хорошее настроение смазывается тянущим комом под горлом, стоит только посмотреть в глаза родителя, в которых плещется привычная животная ярость. Привычная. — Сколько времени, Давид?! Я разбиваюсь об эту суровую реальность и несдержанное рычание. — Шестнадцать пятьдесят, — отвечаю без запинки. — А дома ты должен быть во сколько?! — В половину. Отец делает шаг в мою сторону, сжимая руки в кулаки и судорожно дыша через нос, напрягая челюсти, вероятно до ломоты в мышцах. А я спиной к входной двери жмусь так отчаянно, что будь она не так капитальна и крепка, уже бы в подъезд вышел. Прямо вместе с ней. — Так какого хера?! — Мне очень жаль, папа… — жаль, что он такой. Жаль, что зная об этом, я не подумал о последствиях и позволил себе потерять счëт времени. — На улице проб… ки. — Мне плевать! Ты обязан быть дома ровно в то время, которое сказано! Неужели так сложно выполнять, что от тебя просят? У тебя мозг настолько размером с горошину, что для тебя проблема понимать и выполнять, сука, простейшие требования?! — отец нависает грозной тучей, под которой хочется испариться. — А это, блять, что? Из дрожащих рук вырывают книги, несколько из них падает под ноги. Папа рассматривает обложки, шелестит страницами. Так же, как делал Сергей. Только альфа относился к страницам более нежно и заботливо. Не так, как отец. Разные. — На романы потянуло?! Гормоны в голову ударили?! Где хоть один учебник из того списка, что указывался на стикере?! Или ты на уроке экономики будешь читать вот это дерьмо?! Я только сейчас кидаю взгляд на обложки, испуганно поджимая губы. Будучи полностью поглощëнным разговорами с ним, я не взял ни одной по экономике. Просто не обратил внимания, что всё было выбрано им. И ни одна из принесëнных книг сейчас не снизит градус бешенства и гнева отца. — Я… Кожу щеки обжигает так резко и неожиданно, что с губ слетает тихий-тихий стон. От силы удара и обиды в уголках глаз копятся слёзы, но быстро смаргиваются. Знаю ведь, что это разозлит только больше. Затравленно смотрю перед собой, в панике вжимая голову в плечи, и жду очередного удара, прекрасно зная, что их всегда несколько. Никогда не останавливается на одном. Периферийным зрением застреваю на той книге, которой он мне залепил по щеке. — Моя любимая, кстати, — альфа укладывает сверху выбранных книг ещё одну. Цветы для Элджернона. Дэниел Киз. — Прочтёшь, расскажешь своё мнение? Во рту мерзкий металлический привкус крови от разбитой о зубы губы. Внутри — пожирающий холод. Мне стыдно за то, что опять всё испортил. Обидно, что выпад отца сейчас видит Альбина. И жаль, что человек, который мог бы защитить, думает, что отец на самом деле любит меня, и никакая защита мне не нужна. А стал бы? Лезть во все эти семейные разборки, которые к нему никакого отношения не имеют? Вникать в суть проблемы, которую я и сам упорно не понимаю? Не оттолкнëт ли его то, какой я на самом деле? Дрожащий каждый раз и позволяющий избивать себя? Унижать. Потому что немощный, ничего не умеющий и всё портящий. Кто себе желает в пару получить мямлю и размазню? — Как же ты меня заебал, Давид. Пошëл на хуй в комнату, чтобы я тебя даже не слышал! Спешно скидываю с ног кроссовки, удивлённый, что новых ударов нет и, минуя сбоку стоящую сестру, скрываюсь в комнате. По стене сползаю рядом с дверью, расслабляя окаменевшие плечи, с протяжным выдохом скидывая напряжение. Обжигающие солёные дорожки слёз бегут по щекам, неприятно покалывая саднящую щëку. — Твой отец, наверное, тебя очень любит. Если это любовь, то я бы никогда не хотел её знать. Мажу рукавом по щекам, собирая влагу на рукава толстовки, хранящей едва уловимый аромат. Успокаивающий. Будто сейчас рядом находится, обнимает собой и оберегает. А я обещаю найти в себе силы и рассказать. При возможности. Попросить помощи. Это ведь не сложно? Не показатель ли это безвольности и мягкотелости, о которых так часто говорит отец? А если и да, то что с того? Пусть я покажусь таким, но помогу себе. Не стыдно принимать чью-то помощь. Только сомнения порождают в груди новый страх. Если я — его омега, то Альбина — никто. Всего лишь сестра, без которой я никуда уходить не хочу. Не хочу оставлять её здесь одну, потому что ей тоже страшно. Захочет ли мой альфа брать на себя ответственность по воспитанию совершенно незнакомого ему человека? Или обратится в органы опеки с намерением лишить родительских прав отца, а после отправит сестру в детский дом, где будет ещё хуже, чем есть сейчас? В голове сплошная мешанина. Правильно или неправильно? Важно или неважно? И мысли эти бьют куда сильнее, чем удар книгой. Слишком много проблем и серьёзных задач для того, кто просто хочет быть счастливым и хотя бы сутки прожить без очередных побоев. Разве я так много прошу?