Каштанка

Сейчас

Апрель

И я — словно спичка, зажёгся от тебя

Как будто был создан, для этого огня

Мне даже казалось, я ярче звёзд горю Неплохо, для спички?

Ведь свет тебе дарю

***

Понять, что «просто» явно не про них, Матвею хватило нескольких минут. Таких же коротких, как те — из далёкого прошлого, — состоящие из тихого «спасибо-пожалуйста» и робкого взгляда из-под ресниц, — после чего Матвей помешался. Давид будто тогда, в момент смазанного прикосновения пальцев к пальцам при передаче игрушки, проник в каждую клеточку сознания. Заполз в каждый укромный уголок души, обласкав её своим феромоном и не желал отпускать ни тогда, ни по прошествии времени. Сколько во снах приходил, смотря глубоким, засасывающим карамельным взглядом, будоража детское сознание? Сколько звал манящим шёпотом и звонко смеялся, проникая этим смехом куда-то под кожу, заводя уже в юношестве? А Матвей вяз, вяз, вяз. Наглухо, намертво. Без единого шанса вырваться из этого чарующего плена. И ни девчонка из старших классов, с которой было легко и свободно, ни парень со второго курса универа, так похожий на того, чьего имени Матвей даже не знал, ни даже Илья — идеально подходящий, благодаря которому на время удалось утонуть в чувствах, — не смогли перебить фанатичное влечение к омеге, источающему не флюиды, — самые настоящие опиаты. Матвей просто увидел единожды, услышал голос, посмотрел в глаза — и пропал. Всецело, абсолютно, бесповоротно. И сколько бы времени ни прошло — год, два, столетие, — сколько бы ни было людей рядом, хоть десяток истинных, запертых вместе с ним в маленьком помещении, даже если Матвею проведут лоботомию, доводя до состояния овоща, неспособного говорить и анализировать, он никогда не забудет его. Всю мощь бушующего торнадо из эмоций внутри грудной клетки, которые Давид вызывал своим образом под закрытыми веками тогда и умножает физическим присутствием сейчас. День, вернувший почву под ногами и тут же выбивший её — тоже. Вспомнит каждую мелочь. По памяти воспроизведёт каждую деталь. С какой досадой прижимал мобильник к уху, не оставлял попыток решить вопрос по телефону или хотя бы перенести встречу на вечер следующего дня, а клиент не соглашался. Матвей только-только заехал с родителями в арендованный до следующего полудня домик, чтобы, пусть и с опозданием, но отметить самую волшебную ночь в году. У них же традиция. Четвертое января, несмотря на развод родителей, из года в год неизменно их время. Только на троих. Тогда думалось — не повезло. Спустя полтора часа после завершения вызова, стоя на парковке перед Линдерс Корпорейшн — в противоположной стороне от объекта только потому, что, со слов заказчика, на первом этаже именно этого бизнес-центра во всей, мать его, раскинувшейся на сотни километров Москве варили насыщенный кофе, а не разбавленную бурду, — Матвей запоздало думал, что мобильник стоило отключить если не с утра, то сразу после заезда в коттедж. Потому что, ну, какая встреча? Какие могли возникнуть проблемы в сделке, вот-вот подходящей к концу? Оставалось-то всего ничего: дождаться сдачи, вручить ключи и, поздравив с новосельем, разойтись как в море корабли. Что могло пойти не так? Разве что новостройка рухнула бы по независящим от Матвея причинам. Но нет. Стояла. И всё бы ничего. Сгладил бы ожидание чашечкой американо или, на худой конец, латте, вот только кофе Матвей терпеть не может. На дух не переносит даже аромата пережжённых зёрен, оттого с каждой минутой закипал только больше. Как в попытке отвлечься от нарастающего раздражения вслушивался в доносящиеся сквозь приоткрытое окно обрывки фраз стоящих чуть поодаль от входа курильщиков. Кто-то делился впечатлениями минувшего новогоднего корпоратива. Кто-то рассказывал, как провёл ночь с тридцать первого на первое, а кто-то сетовал на несправедливость — выходной по календарю, а они торчат в офисе. И невольно проводил параллель между начальником «несчастных» и своим заказчиком, мысленно поддакивая. Мол, да, мужики, поддерживаю. Дома бы сидеть, салаты доедать. Как отвлёкся от компании на расступившиеся в разные стороны стеклянные двери, с сочувствием отмечая, что у вылетевшего из здания бедолаги день тоже не задался. Иначе бы не упал бёдрами на лавку, не удосужившись даже снег смахнуть. Не сидел бы в расстёгнутой нараспашку куртке, дыша так сбивчиво и рвано, что у самого Матвея по телу пробежал табун морозных мурашек. Как раз за разом отводил взгляд в сторону, но тут же возвращался обратно, наблюдая за чем-то личным. А чем дольше смотрел, тем ярче ощущал острое, иррациональное желание подойти. Отряхнуть налипший снег с брюк. Застегнуть куртку под горлом, чтобы не мёрз. Узнать причины подавленности, выслушать, дать какой-то совет. Матвей никогда не приписывал себя к числу людей, гиперчувствительных к чужим тяготам или проблемам. Да, поддерживал коллег — вроде как само собой разумеющееся. Общие показатели, дело и остальная кухня. Мог помочь перейти дорогу пожилому человеку, придержать дверь или спустить коляску с необорудованного пандуса девушке или женщине — с него не убудет. Подкинуть пару монет бренчащим на гитаре студентам в подземке или попрошайкам на улице, добавляя себе плюсиков в карму. Но чтобы так? Будто нет ничего вокруг. Словно на нём одном — одиноком и потерянном — разом сконцентрировался весь остальной мир. И это поражало. А стоило податься корпусом к лобовому стеклу, чтобы получше рассмотреть, как неожиданно живущий где-то внутри сознания образ сидящего на лавочке в торговом центре юноши так правильно, почти идеально наложился на образ мужчины в нескольких метрах. Пропорции лица, контуры скул, губ с остро выраженным желобком. Те же ссутуленные плечи, из-за которых он казался ещё более хрупким, нежели по воспоминаниям из прошлого, даже несмотря на возраст. Несмотря на слишком раннюю седину во взлохмаченных волосах. Вспомнит, как тело обдало пожаром понимания. Он. Не мираж. Не издёвка сознания. Настоящий, живой, почти осязаемый. Скольких усилий стоило сдержать внутренний порыв и подойти, а не подлететь в два шага сокращая расстояние, чтобы как можно скорее подтвердить или, что хуже всего, опровергнуть свою догадку. Перехватившее от восторга дыхание и задрожавшие кисти, стоило носа коснуться знакомым ноткам каштана и шоколада, смешивающимся в один общий, потрясающий и единственный важный аромат из всех существующих в природе. Невзирая на отголоски ещё одного. Лишнего. Чужого. Ком застрявший под горлом от вида влажных, слипшихся ресниц под линзами очков. Ошпаренную ревностью грудь от вида метки в основании шеи, и ещё одну лавину мурашек скользнувших от холки до поясницы от сквозящего холода в чуть гнусавом — боги, каком же соблазнительном — голосе! Накрывший дурман от опаляющего дыхания на коже в момент пусть спешной, но такой необходимой, желанной близости. Панику, осевшую тяжелым булыжником в желудке, когда мужчина отшатнулся словно от прокажённого, вместо того, чтобы прижаться теснее, узнавая. И не приводящие ни к чему курсирующие внутри черепной коробки попытки понять, что дальше? Как поступить? Вновь вжать в себя, вынуждая дышать феромоном, наполняя лёгкие и сознание принятием его как альфы? Его альфы, созданного, блять, для него! Какой смысл? Почувствовал ведь. Иначе бы не притих в сгибе шеи на какое-то жалкое мгновение, которое на протяжении всего следующего месяца Матвею хотелось повторить. Не смотрел бы настороженными, но с проскальзывающим пониманием взглядом. Что сделать? Пресечь попытки отступить, настаивая на диалоге здесь и сейчас? Говорить? С кем? С тем, кто не только тоном, но и сгустившимся, бьющим куда-то под дых феромоном выказывал острое нежелание вступать в диалог в принципе? К чему бы они пришли? К тому, что Матвея отправили бы по известному маршруту? Больше походило на правду, нежели адекватный конструктив конкретно в тот момент. Что сказать? В лоб заявить о своих правах? Он — альфа, мужчина без имени — омега, и помимо связывающей их истинности существует статья в Кодексе защиты омег, гласящая: никто не имеет права препятствовать связи истинных. Даже сам омега. Потому что по иерархии альфа старше, выше по статусу, его слово — закон. И несмотря на метку, на въевшийся запах другого на его, чёрт возьми, омеге, у Матвея было право не только претендовать, но и забрать. Увезти. По закону — себе присвоить. Вспомнит, осевшее на кончике языка разочарование, когда вложенная на автомате в карман его куртки визитка вылетела в окно отьехавшего автомобиля, оседая в грязном месиве из подтаявшего снега у поребрика, напоминая о похожей ситуации. Только теперь бежал не десятилетний мальчишка, оглушённый эмоциями от встречи, — бежал тот, кто единожды поманил своим запахом, закрепил за собой без закрепления, и исчез, будто его не существовало вовсе. С каким рвением Матвей отвечал на каждый новый звонок с незаписанного номера, не теряя надежды, что омега запомнил или переписал номер прежде, чем избавиться от визитки, разочарованно выдыхая всякий раз, слыша на том конце не тот голос. С какой одержимостью обновлял страницу в социальной сети, веря, что хотя бы инициалы запомнил. А значит — найдёт, напишет, в конце концов. Как, плюя на своё объективно неадекватное поведение, собачился с охранниками бизнес центра, а после — с прибывшими сотрудниками правоохранительных органов, доказывая: кафе не первом этаже не только, блять, для сотрудников центра! С какой яростью проклинал дающего согласие на встречу, но раз за разом переносящего её директора корпорации. И как по нервам шарахнуло осознание — тщетно. Всё, что он пытался сделать в поиске хоть какой-то ниточки или зацепки, — не имеет никакого смысла. Омега не заинтересован, и у него могла быть на то веская, объясняющая всё причина — семья. Даже если не с тем, чья отметина красуется на шее. Крепкие отношения, от которых он бы не отказался даже несмотря на истинность. И рад был какой-то частью себя: рад, что ошибся, приписывая мужчине несуществующее одиночество, а те эмоции, что Матвей увидел на парковке, — не больше, чем эмоции одного дня, момента. А другой рассыпался на части. Как ветхий, старый дом, по которому вполсилы ударили отбойным молотком. Только рушился не каркас. Рушился Матвей. Вместе с логичным, но болезненным принятием — отпустить. Не выискивать в толпе прохожих, колеся по городу. Не ждать звонка или сообщения. Не возвращаться на парковку «Линдерс Корпорейшн», терроризируя взглядом лавочку, будто одного этого хватило бы, чтобы на ней материализовался мужчина. Запретил сам себе. Он не стал бы яблоком раздора, не влез бы в чужие отношения. Этому омеге он не разрушит жизнь фактом своего существования. Он не монстр. Не животное. И продолжал. Выискивать неосознанно, приезжать по памяти, ожидать — по инерции. А стоило остаться один на один со звенящей, пульсирующей в висках тишиной квартиры — добивал себя, представляя его в объятиях другого. День за днем: довольного, расслабленного и улыбчивого. Снова и снова — ласкового, невообразимо счастливого, доверительно жмущегося не к его груди. И к концу февраля Матвей, кажется, окончательно ёбнулся. Иного объяснения, почему, увидев Хосо Давида Марковича в коридоре клиники, он будто с цепи сорвался, накинувшись на него голодным зверем, — не было. У Матвея слетели тормоза оттого, с какой жадностью омега наполнял лёгкие его феромоном, блаженно прикрывая глаза. Сорвало крышу, стоило влететь в кабинет, запирая изнутри дверь и, уложив руки на плечи, ощутить волнами исходящее желание. Размазало по собственному сознанию, когда вместо ожидаемой и, что уж говорить, вполне заслуженной пощёчины за наглость, Давид, вопреки просьбам прекратить, — не оттолкнул. Притянул к себе, вынуждая склониться ниже, и глянул так, что у Матвея окончательно отключился разум, оставляя во главе только голые инстинкты. Сорвать тряпки, пройтись губами по каждому участку обнажённого тела, закинуть ноги на плечи и втрахать в поверхность стола так, чтобы тот и имени своего не вспомнил после, а на пике, когда не останется ничего, кроме оглушающего наслаждения, — заклеймить и никогда, никогда больше не выпускать из поля своего зрения. Ни на одну, блядскую, секунду. Потому что его. Его, чёрт возьми! Вспомнит, с какой скоростью пелена страсти и пожар возбуждения сменились кусающей, почти детской обидой оттого, насколько показательно мужчина вытирал припухшие после несдержанных поцелуев губы — словно не он секундой ранее вскидывал бёдра в ответных фрикциях, выпрашивая большего. Будто не он цеплялся мёртвой хваткой за шею, и ластясь под шарящие ладони дрожал так, словно не касались его целую ебучую вечность. Распутавшийся узелок из нервов и облегчённый выдох в ответ на не особо уверенное согласие на вечер. Удручающие взгляды исподлобья на парковке и у кассы кинотеатра. Любопытный в зале, в момент отнюдь не случайных прикосновений. Матвей крал тканью запах, оставляя на нём свой, чтобы после, когда разойдутся, у мужчины была возможность чувствовать его даже на расстоянии. С какой щемящей сердце тоской вслушивался в пояснения, почему им даже пытаться не стоит, беря за основу сущий пустяк — возраст. Как уже после, стоя под валящим снегом скользил взглядом по тёмным окнам панельки в поисках его окна, и вслушиваясь в тихий голос из динамика, вдруг понял: эмоциональные качели, на которых его так умело прокатили за несколько часов, отнюдь не черта характера. А уход — не попытка обратить на себя дополнительное внимание. Это был бой. Битва с самим собой, на которую хотелось повлиять. Разобраться, вникнуть в причины и, вывесив белый флаг, усадить за стол переговоров бунтующий разум и жаждущее тепла и заботы сердце, помогая прийти к компромису ради внутреннего мира. Вник. Разобрался. — Когда Давид сказал, что мудак, кормящий меня завтраками, и есть его бывший, я думал, меня от переполняющей злости на куски разорвёт, — выныривая из воспоминаний признаётся Матвей очерчивая большим пальцем ободок чашки с давно остывшим чаем. Так же, как делал впервые оказавшись на этой кухне, представляя вместо холодной керамики — тепло кожи рук напротив сидящего омеги. — И вот честно, понять никак не могу: три месяца после разговора — и ничего. Ни звонка, ни сообщения, ни попытки увидеться. Хотел бы он этого? Нет. Более того — вынудил бы заблокировать номер, переехать в другую страну, галактику, да хоть к самому чёрту на куличики, только бы они даже кислородном одним не дышали. Но отчего-то кажется, что Давиду стало бы чуточку легче, если бы бывший альфа вместе с этим разговором взял на себя ответственность за содеянное — за свою узколобость, отсутствие эмпатии и правильное только ему одному видение жизни. — Ну как же? У Давы в рукаве имеется охренительно сильный козырь, — поясняет Даниил, прикладывая пальцы к своей шее. Матвей невесело усмехается. Конечно. Выбивающая кислород из лёгких метка истинного. И если с запахом чужого на теле своего омеги Матвею удаётся мириться — хотя бы потому, что в его природном аромате бергамот тоже присутствует, — то вот с клеймом дела обстоят куда хуже. Оно как издёвка для инстинктов, для сущности внутреннего альфы, всем своим нутром несогласного мириться с тем, что его омега на интуитивном уровне всё ещё принадлежит предателю. — Знаешь, я первые пару дней тоже не понимал, а потом Давид пояснил, что именно он сказал Сергею напоследок. Ему достаточно заявить о их связи, показать метку, и брак Сергея юридически потеряет силу. А если наружу всплывёт то, с какой лёгкостью он разрушил жизнь своей пары и жизнь их общего ребёнка, думаю, жёнушка его придёт отнюдь к неутешительным мыслям. Будем честны: Давид и Стив, как бы это парадоксально ни звучало, — для него совершенно чужие люди. В то время как с супругой Сергей прожил достаточно много лет, воспитав двоих детей. Вполне ожидаемо, что слова Давида для него звучат, как реальная угроза потерять то, чем он дорожит. Вот и не отсвечивает. Да и к лучшему. Пусть оставит их уже в покое. — Надо же, — судорожно выдыхает Матвей. Собственная шкура дороже искренних извинений, несмотря на риски? — Хоть чем-то он дорожит. Блять, каждым сантиметром своего тела проклинаю тот день, когда они вообще встретились. — Как бы ни хотелось, но этого уже не исправить, — хмыкает Даня. — Не копайся в прошлом, сконцентрируйся на настоящем. Вы с Давидом, вопреки всему… — Не «вопреки», а как надо, — Матвей, поморщившись, перебивает. — Это они с этим недоразвитым существом «вопреки», а мы с Давидом — «как надо». Как с самого начала должно было быть. Матвей эгоистично полагает, что это он должен был оказаться на месте Сергея. Быть для Давида первым и единственным. Не тащить в койку, развращая подростка, а включить голову и увидеть: больше, чем в близости, он нуждался в разговорах и помощи, о которой боялся попросить из-за страха показаться слабым. Если бы только родился раньше. Если бы Вселенная не решила поиздеваться над обоими прежде, чем свести. — Ты ужасный собственник, тебе говорили? — с усмешкой бросает Даня, и, поймав на себе прищуренный взгляд, вскидывает ладони вверх. — Понял, понял. Вы — правильно. Спорить не буду. В общем, к чему я веду? К тому, что в жизни есть очевидное правило: мы все рано или поздно получаем то, что отдаём. И наоборот. Так что, рано или поздно и ему прилетит. Уже прилетает. Матвей на себе испытал, каково это, когда человек, буквально являющийся второй половинкой твоей души, рьяно тебя ненавидит. Когда вместе с транслирующимся изо дня в день презрением и открытой неприязнью ломается и умирает что-то внутри. — Как у вас вообще? — меняя тему, вновь подаёт голос Даниил, указывая за спину Матвея. — Приучаешь? Матвей, проследив взглядом за вскинутым подбородком, фыркает, вспоминая очередное увлекательное приключение в мир неизведанных реакций Давида. Не отказался, конечно. Всю дорогу не выпускал из рук букет, то и дело выпадая из разговора и, улыбаясь краями губ, рассматривал бутоны. Но в момент, когда Матвей вышел из машины и протянул в сторону мужчины цветы, на секунду посетила мысль, что вместо вазы вполне могла бы быть использована его задница. — Приручаю, — заключает Матвей, растягивая губы в улыбке. С момента откровенного разговора он начал действовать с уверенностью бронепоезда. Матвей продолжал выдерживать тишину, пока Давид проводил время со Стивом, но больше не довольствовался звонками по вечерам, находясь в разных районах Москвы. Он приезжал. Перехватывал у ближайшей от места встречи с сыном локации, если мужчина заранее скидывал адрес, или парковался у знакомого подъезда, даже если всего на пару минут в очередной раз негласно показывая — он рядом. Всё ещё несколько боязно, но интересовался, как прошла встреча, изменилось ли что-то во взаимодействии со Стивом и, получая не тот ответ, который хотелось бы услышать, мягко напоминал о необходимости откровенного разговора и с сыном, тут же уводя свой в другое, более безопасное для них обоих русло. Не напрашивался подняться в квартиру, но всячески намекал, что не отказался бы от чашечки чая. Несмотря на физическую потребность в прикосновениях, не напирал, выпрашивая большего, но охотно вытягивался на постели, используя ноги мужчины вместо подушки вовремя просмотра фильмов, и едва ли не лужицей растекался, чувствуя уложенную поверх своего плеча его ладонь. По-хозяйски залезал в шкаф за пледом, по умолчанию именуемый «его пледом», стоило Давиду вполголоса предложить остаться после нескольких показательных зевков в кулак. А ночью, стоило комнате наполниться размеренным дыханием, Матвей придвигался ближе, сокращая и без того смешное расстояние, перекидывал руку через живот мужчины, вжимаясь грудью в спину, а носом — в тёплый затылок и мечтал. Видеть его на соседней подушке каждое утро. Сонного, помятого и слегка дезориентированного. Готовить завтраки в постель, целовать в перерывах между глотками кофе, — наплевав, что кофе терпеть не может, — делиться планами на предстоящий день и жизнь, постепенно приводя каждый новый сценарий в исполнение. Воевать за право первым занять душ или вместе шутливо толкаться у зеркала во время утренних процедур. Держать за руку во время прогулок по засыпающей или просыпающейся Москве. Поправлять взбившиеся на ветру волосы или шарф. Заезжать в продуктовый, наполняя корзину продуктами в конце рабочего дня не как предлог вернуться в тесную однушку, а как составляющую общего быта. Познакомить с родителями, жаждущих этой встречи с момента, как узнали, что они вроде как сошлись. Ему самому познакомиться со Стивом и Максимом не формально, только по рассказам Давида, а глаза в глаза. Прекратить уже прятаться за тонированными стёклами машины, закрытыми дверьми квартиры, каждый раз вздрагивая если на лестнице шумят соседи, — даже несмотря на то, что Стив с Максимом уважают личное пространство и ни разу не приехали заранее об этом не сообщив. В конце концов, сходить на нормальное свидание и съехаться, обосновавшись на одной территории. — Никогда не встречал настолько сложных и одновременно простых людей, как он, — признаётся Матвей. — И я безумно рад, что он перестал замыкаться, выставлять щиты и переводить тему, если для него она неприятна. Да просто рядом позволяет быть, но мне мало моментов. Его же даже приобнять при встрече невозможно, если кто-то рядом. Сразу колючки свои выпускает. Те трепетные прикосновения, что он дарил мужчине в кафе — не в счёт. Хотя бы потому, что тот, после сложного разговора с сыном, нуждался в ориентире, не позволяющему увязнуть в переполняющих эмоциях. И в тот момент Давид едва ли обратил внимание на присутствующий персонал. Хотелось бы так же, — иметь возможность прижать к себе при любой удобной возможности, дарить внимание и тепло, чувствуя отклик и нужду, — но без удушающих переживаний, накрывающих словно лавина. — Блять, звучу как мудак, — Матвей прикрывает глаза, судорожно растирая шею. — Сделай вид, что ничего не слышал, ладно? — Ты звучишь как человек, у которого тоже есть желания и потребности, и это нормально. Давай-ка я внесу немного ясности, — постукивая кончиками пальцев по столу проговаривает Даня. — Я ни в коем случае не обесцениваю твои старания, и не говорю, что ты делаешь что-то не так. Всего лишь хочу, чтобы ты кое-что понял. Матвей кивает, заглядывая в глаза напротив. — То, что странно для тебя: бурчать, шипеть, обороняться, — привычно для него. То, что легко для тебя: выражать свои чувства независимо от окружения и обстоятельств, — сложно для него. Ему давно не шестнадцать, не девятнадцать и даже не двадцать пять, и психика его уже не столь пластична. Он свыкся с мыслью, что отношения — не для него. Одному не проще, но безопаснее. И он уже очень давно поставил на себе крест, женившись на работе, а тут вдруг ты — как резкий выброс из зоны комфорта, к которой он привык. С вниманием бесконечным, желанием окружить его заботой, с вон, — Даня вновь указывает на французские розы на столешнице. — Цветами. — Третий букет он принял не смотря на меня, как на врага народа, — выдыхает Матвей. — Об этом я и говорю. Это не про неправильные в его сторону действия и не про нежелание меняться, это про страх. Ему само сближение страшно, Матвей. И то, что ты сейчас стараешься для него сделать, показать и научить — для него всё это неловко. Непривычно. Я бы сказал даже непонятно. Не было в его жизни красивых ухаживаний. У него и отношений-то не было. То, что было между ним и Сергеем — язык не повернётся их таковыми назвать. А от других он намеренно держался в стороне, так, пара интрижек не переросшие ни во что, потому что не хотел впускать к себе в душу. Так откуда бы взяться привычным для многих, но не для него реакциям на красивые жесты? Но несмотря на внутренние барьеры и установки, он прилагает немало усилий над собой, чтобы избавиться от них, пусть и показывает это не столь очевидно. Вспомни его в феврале и посмотри, каким он стал сейчас. В разы спокойнее, приземлённе. Менее категоричный к себе и более уверенный в том, что делает. Безусловно, присутствие Стива тоже играет немаловажную роль, но мотивацией двигаться дальше, а не сидеть в родном болоте, стал для него ты. Ты меняешь его, — Даня хмурится, осекаясь. — Не меняешь, направляешь в нужное русло. И с уверенностью могу сказать, что сыну он открылся не только потому, что устал существовать во лжи, не потому, что ребёнок должен наконец узнать правду, но и для тебя. Для вас с ним. Потому что с тобой он начал задумываться о будущем, и, что не менее важно, — хочет его. Матвей сдавленно угукает, чувствуя, как сказанное разливается теплом по всему телу, заполняя вены. Как слова оседают где-то в сердце, приятно сжимая его. Он выбрал верную тактику. Без громких фраз и пустых обещаний, без давления, но с правильным напором. — Понимаю, твоё терпение тоже не безгранично, любая чаша рано или поздно переполняется, но дай ему ещё немного времени. Уладить всё со Стивом. Свыкнуться с мыслью, что с тобой можно быть таким, — Даниил вскидывает руку в сторону стены, за которой, ни о чём не подозревая, спит объект их обсуждения. — Разбитым, подавленным и измотанным. Иногда грубым и резким, отстаивающим свою независимость. Ему просто нужно привыкнуть. А когда он привыкнет — он вернёт в утроенном размере всё, что ты для него сделал. Говорю как человек, знающий его почти двадцать лет. Держи это в своей голове, хорошо? Подумать только, а ведь зовя в свою квартиру спящего в подъезде парня, Даниил полагал, что это на пару часов. Накормит, напоит, позволит привести себя в порядок, напомнив, что тёплая и чистая квартира лучше, чем грязный подъезд. Толкнёт праведную речь про бунтующий разум, толкающий на необдуманные поступки без мысли о последствиях и волнующихся родителей, пока их чадо выражает протест скитаясь по городу, и даже представить не мог, что от семьи у мальчонки — руины и только. А сейчас, спустя шестнадцать лет, сидит на кухне в квартире, ипотека которая оформлена на него же, — потому что Давиду с тогда ещё маленьким окладом её бы не одобрили, — и объясняет сложную внутреннюю организацию ставшего не просто другом, — замороченным младшим братом, — тому, кто вдохновляет его на большее. Матвей бы поблагодарил за всё, что Даня сделал и делает для Давида, за то, что делает для них, подсказывая и помогая, но трель дверного звонка вынуждает вздрогнуть и прикусить язык. Даня машинально кидает взгляд на часы на микроволновке, после — в проём между кухней и коридором. — Веришь в силу мысли? — понизив голос, спрашивает Матвей, неосозннно поёжившись. — Надеюсь, не Кирьяновича призвали, — отвечает Даня, и, поднимаясь со стула, на всякий случай напоминает: — Кулаками делу не поможешь, Матвей. Да и Давид не оценит порыва. — Я понял, — хмуро отзывается тот, откидываясь на спинку стула, руки складывая на груди. — Если этот припёрся — не отсвечиваю. Но если начнёт качать права, я молчать не стану. Даня кивает, выходя в коридор, и надежды не теряет, что пришли те, кого они так долго ждали. Матвей провожает его задумчивым взглядом, вслушиваясь в шорохи. В обескураженное «да ладно?». В два поворота замка и, глупо моргая, в уверенное, но удивлённое приветствие: — Привет, ребята! — Привет, — прилетает не менее удивлённое в ответ. — Спит ещё? — Ага. Неукомплектованность штата, сезон отпусков, — Макс знает, — Давид писал в одном из сообщений, по его же просьбе скинув текущий график, чтобы, когда Стив решится — не назначать встречу на нейтральной территории. Не восполнять пробелы по телефону. Приехать. Вот только кто ж знал, что именно сегодня, — когда у Давида изнуряющие сутки дежурства за спиной, — Стив подорвётся в семь утра и скажет, что готов. Впрочем, нужно отдать зайчику должное. Он стоически держался до девяти, внимая словам Макса, что Давиду необходимо немного времени на восстановление. К десяти — не отрывая глаз от стрелок часов, каждые пять минут горестно вздыхал, спрашивая, почему так медленно тянется время. А к началу одиннадцатого, то и дело замечая Стива, топчущегося в коридоре, не выдержал уже Макс, логично заметив, что если их визит нарушит сон Давида — он не сильно расстроится. — Разбудить? — вновь подаёт голос Даниил. — Зайдёте? Пауза длится несколько секунд, по ощущениям — вечность. Вечность, после которой в прихожей шуршат куртки. Тихие перешёптывания у двери комнаты, а после — шаги. Матвей медленно поднимается со стула, отходит к мойке, наваливаясь на неё бёдрами. Косится в сторону дверного прохода, замечая сначала вышедшего Стива, а сразу следом — Максима. И если первый смотрит с некоторым удивлением, то второй — с открытым непониманием и раздражением. — Думаю, вам пора познакомиться, — Даня огибает застывшую посреди прохода парочку, кивая Матвею. Тот решительно протягивает раскрытую ладонь в сторону Стива, представляясь, вот только перехватывает её Макс, инстинктивно уводя зайчика за спину. Сжимает чужую кисть сильнее обычного. Держит дольше необходимого. Максим настороже, сложно не заметить. Что ж, на другое Матвей, в общем-то, и не рассчитывал. — Что-то мне подсказывает, что мы в представлении не нуждаемся, — глухо бросает Макс и только когда Стив дёргает его за рукав, отпускает чужую ладонь. — Я много о вас слышал, — не отпираясь, соглашается Матвей. Забавно, что мы о тебе нет, — думает Макс, бросая вопросительный взгляд на Даниила. — Чай будете? — предлагает Даня, но щёлкает электрическим чайником почему-то Матвей. Лезет в шкафчики, поочередно опуская на стол чашки, чай и сахар. Стив сглатывает, косясь на Максима. Тот тоже смотрит. Наблюдает за каждым движением. Слаженными, чётким — явно не в первый раз хозяйничая на этой кухне. — Чувствуешь? — тихонько спрашивает зайчик у Максима, но Матвей прекрасно слышит вопрос. Скашивает в их сторону взгляд, замечая уверенный кивок головы. Невозможно не почувствовать в замкнутом пространстве ещё одного альфу. Альфу, от которого пахнет почти так же, как от ублюдочного Сергея Кирьяновича, которого Максим и на пушечный выстрел не подпустит к Стиву. Больше нет. Пахнет так, как порой пахло от Давида в последние месяцы. Пахнет так же, как от сидящего за соседним столиком в кафе, пока Давид исповедовался. И злиться не хочет, потому что после открывшейся правды и осознания, через какую мясорубку тот прошёл, понимает, что мужчина — как никто заслуживает счастья, своей личной жизни, но бесится всё равно, потому что какого хера от Стива опять что-то скрывают? Ведь выяснили уже — в Стиве Давид нуждается больше жизни, так нахрена продолжает что-то утаивать? Важное, если Макс окончательно не растерял всю свою хвалёную дедукцию и правильно сопоставил факты. Почему не рассказал раньше? — С какого момента, крох? — на всякий случай уточняет Макс, потому что он-то заметил давно, что Давид явно начал расцветать. Вот только списывал его поведение на присутствие рядом Стива, и даже не подумал, что у мужчины мог действительно кто-то появиться. Настолько он казался незаинтересованным в каких либо отношениях в принципе. А вот Стив? Заметил ли изменения в поведении? И если да, то как давно? Стив на вопрос неоднозначно жмёт плечами. — Ты был в кафе, — адресует Макс Матвею. Не вопрос, констатация факта. — Был, — отзывается Матвей. — И? Конкретика будет, или из тебя каждое слово нужно клещами вытягивать? — Не заводись, Макс, — осаждает его Даня кожей ощущающий исходящее от парня напряжение. — Никто здесь никому не враг. Не нужно ссориться. — Всё нормально, — подаёт голос Матвей, понимая недовольство Максима. Он бы тоже злился. — Я действительно был в кафе. Давид хотел пойти один, но я настоял на своём присутствии. Мне было важно знать, что он будет в порядке. И последнее, чем были заняты его мысли, пока мчался на другой конец города, чтобы отвезти Давида в кафе на встречу к сыну и присутствовать рядом в момент важного диалога, это то, что следовало бы воспользоваться духами, скрывающих природный феромон. Давид, утонувший в нервозности и растерянности, о них не вспомнил тоже. — Почему это важно для тебя? — последнее слово Макс выделяет особенно чётко. Матвей возвращается в прежнее положение: бёдрами в столешницу, скрещивая ноги в лодыжках, пальцами сжимая её же. Рассказывает о февральской встрече, намеренно умалчивая о самой первой, как и о январской. Вскользь делится, как завоёвывал внимание холодного снаружи, но хранящего столько душевной боли мужчину. Поясняет причины, по которым ни Стив, ни Макс до текущего момента не были в курсе о его существовании, осторожно сообщая о желании Давида сначала открыться перед Стивом, и только после — рассказать о них. Ловит на себе взволнованный взгляд омеги, и уже не настолько недружелюбный альфы, внутренне успокаиваясь. — Получается, вы с ним… — оплетая предплечье Максима руками, уточняет Стив, стоит Матвею закончить монолог. — Встречаетесь, да же? — Давид мне нравится. Как человек, как мужчина, как омега, — Матвей согласно кивает. — Безумно. Но мы не состоим в тех отношениях, смысл которых ты, Стив, вкладываешь в это слово. Да они и не обсуждали ни разу. Не поднимали тему. Нет между ними условных «твой-мой» и формального «вместе». Они — есть. Этого достаточно. — Но хотел бы? — хмыкает Максим. — Хотел бы. Стив прячет глаза, поджимая губы. Он ведь думал об этом. Задолго до того дня, как узнал правду, то и дело интересовался у Дани, почему у дяди никого нет, боясь задеть его чувства если спросит напрямую. После похода в офис к родному отцу, не принёсшего ничего, кроме обиды, задумался тоже. О том, что желает папе счастья. С тем, на кого можно было бы положиться, довериться и кто никогда бы не ударил в спину. Но, смотря на Матвея, слушая его рассказ, Стив теряется. И дело не в заметной разнице в возрасте — он на неё мало обращает внимания, а в том, что Матвей — альфа, и он не может игнорировать наличие метки… — И тебя вообще ничего не смущает? — словно прочитав мысли Стива, продолжает допытывать, не отводя взгляда от парня, Максим, умом понимая, что меченый омега физически не может привлекать другого статусного. Только заклеймившего. Его, и никого больше. Потому что чужой феромон — как кость поперёк глотки, любому другому альфе. Как сигнал, что пытаться даже не стоит — уже занят. Навечно. Это физиология. Их природа. — Ты о метке? — уточняет Матвей и невольно приподнимает уголки губ в ответ на хмурое «допустим». Объяснил бы, кем они друг другу являются на самом деле, оставляя это Давиду, зная, насколько для мужчины важно сообщить самому. — А если, предположим, мы с ним исключение из правил и для меня она не имеет никакого значения? Последнее — откровенная ложь. Пока клеймо скрыто под слоем одежды, Матвея не разрывает от пожирающей разум ревности, но стоит заметить или вспомнить, даже мимолётно — зубы сводит от желания вонзить их в мягкую плоть и поверх убогой поставить свою. Идеальную. — Предугадывая следующий вопрос — нет, — тем же спокойным тоном сообщает Матвей. — У меня нет проблем с обонянием. И со зрением — тоже. Стив вскидывает голову, кидая на него озадаченный взгляд, молчит некоторое время, а после, встрепенувшись, тянется к Максу, увлечённо нашёптывая ему что-то на ухо. Максим кивает, хмурится, опять кивает. Смотрит на Матвея, хмыкая на очередную реплику в ухо. — Уверен? — ласково проводя ладонями по плечам Стива, спрашивает Макс и, не дождавшись ответа, бросает Матвею: — Сделаешь ему больно, я тебе башню снесу, понял? Молча наблюдающий за диалогом Даня сдавленно усмехается. Матвей же расслабляет плечи и кивая прикрывает глаза. Безусловно, настороженность никуда не делась, но последняя реплика — вселяет в душу надежду, что его приняли. А доказать и Максиму, и Стиву, что Давид больше не будет предан — у Матвея возможность ещё будет. И начнёт он, пожалуй, в самое ближайшее время. — Сходи-ка к нему, зайчик, — продолжает Максим, нехотя отстраняясь от омеги, желая остаться наедине с мужчинами и всё-таки кое-что для себя прояснить. — Но… — Стив поджимает губы, заглядывая в глаза в поисках ответа, но встречается только с тёплой, любимой улыбкой. — Помнишь, о чём мы с тобой говорили, крох? — Макс заботливо заправляет прядь чёлки за его ухо, с нежностью очерчивая хрящик большим пальцем. — Хотя бы просто посиди рядом, пока он отдыхает. Это необходимо вам обоим, да? Стив кивает, как болванчик. Кидает неуверенный взгляд на Матвея, после — на Даню, и спешно скрывается в коридоре. Тормозит у закрытой двери спальни, несколько раз в своей манере глубоко вдыхает и медленно выдыхает, и толкает её от себя, ступая в полумрак из-за плотно задёрнутых штор. Небольшая уютная комната, в которую Стив заходил всего пару раз. Не то чтобы Давид препятствовал, наоборот, но даже в их с Максимом спальню Стив никому не позволяет войти. Потому что это слишком… Интимно. Не для посторонних глаз. Справа у стены — небольшой стол со стопкой медицинских справочников, и кучей разноцветных язычков-закладок между страниц. Рядом — открытый ноутбук с потухшим экраном. Знакомые столбики арома свечей, — их Стив подарил за пару встречь до той, когда узнал шокирующую правду. С противоположной стороны от стола — кровать, на которой сейчас спит его… Дядя? Папа? Просто по имени? Стив всё ещё не может разобраться, как будет правильно. Так, чтобы не ранить его и не тревожить память о женщине, которую Стив, несмотря на услышанное, считает и будет считать своей мамой. Двигается мягкой поступью вглубь комнаты, стараясь не ступать слишком громко, чтобы не нарушить сон. Топчется у постели и, кивнув сам себе, присаживается на самый край. Взглядом скользит по расслабленным во сне бровям, по приоткрытым губам, поджимая свои. В носу опять начинает щипать, а глаза застилает предательская пелена. Он ведь думал, что, позвони они в дверь, её откроет Давид. Представлял, как бы он удивился, может, растерялся, а Стив сказал бы всё, что проговаривал, смотря в своё отражение — репетируя. Не для того, чтобы сказанное звучало ровно и без запинки. Чтобы ничего не упустить. Не потерять. Не забыть. — Привет, — шепчет Стив, сжимая между пальцев коленки. — Я пришёл… И хотел бы сказать всё, что у меня внутри… После всего, в чём признался мне ты. Это честно, да же? Что тревожило и наболело. К чему пришёл за ещё одну неделю без него, но уже без неопределённости. Уже зная. Рассказать бы, что вспомнил. Не всё, потому что стыдно, — но многое. Что чувствовал тогда, в далёком прошлом, пока был ещё ребёнком. Как обижался на него за то, что пропадал днями, а после приходил, обнимая так крепко и трепетно, что детские обиды разом утихали. Что ощущал рядом с ним, став постарше. Стив шумно сглатывает, глубже забираясь на постель и колени к груди подтягивает, укладывая на них голову. Он больше не злится. Досада, немного разочарования, но злости больше нет. Не на него. — Когда мне было шесть, — несмело начинает Стив. — Перед походом к врачу вы с мамой долго объясняли мне, кто такие альфы, омеги и чем они отличаются от обычных людей. Помню я бежал по коридору после приёма врача и каждому, кто встречался на пути, говорил, что я — как ты. Как любимый дядя. Тоже омега. Я был так счастлив, что у нас с тобой появилось что-то общее. Думал, что это нас с тобой сблизит и ты перестанешь пропадать так надолго. В тот день ты остался у нас на ночь. Я не хотел подслушивать, о чем вы говорили с мамой, честно, просто так получилось… Ты тогда сказал… Хорошо, что его больше нет с нами, или что-то такое. Вы о нём тогда говорили, да же? О… О чудовищном Марке, о котором Стив не вспомнил ничего. Ни единого фрагмента из прошлого. Даже мимолётного. И вспоминать, если честно, не хочет. Не после того, что он сделал и как поступил. — А помнишь, как мы ездили отдыхать на турбазу? Я тогда только-только научился кататься на велосипеде без дополнительных страховочных колёс. Мама не хотела поддаваться на мои уговоры и брать его с собой, потому что ехать надо было на электричке, а ты её убедил. Ты всегда её убеждал, если мне чего-то хотелось… В тот день было очень жарко, мы почти всё время просидели на веранде под вентилятором, и только ближе к вечеру пошли гулять. К озеру, вроде. Не помню… Только то, что ехал впереди вас, не замечая ничего вокруг. Ни камешков на дороге, ни огромной выбоины. А когда заметил, даже не сообразил, чтобы на тормоз нажать, руль вывернул в сторону кустов. Там же заросли борщевика были, выше меня и шире раза в полтора, и канава. А я в шортах и майке. Зажмурился только, а через секунду я уже вишу в воздухе, прижатый спиной к твоей груди. Я так переживал, когда ты, спасая улетевший в кювет велосипед и мой слетевший сандалик, обжёгся о листья. Но ты не морщился, не ругался, всё отшучивался, что если останется шрам, то на память о нашей поездке. Не осталось ничего, да же? Стив ладонь укладывает на скрытую под одеялом ногу, — ровно туда, где по воспоминаниям из прошлого, должен был быть ожог, — чуть ниже согнутого колена. — А аттракционы помнишь? Я любил карусели, а ты зеленел весь стоило тебе на них просто посмотреть. Но ты всегда катался со мной, потому что меня одного не пускали. Маленький же. Как мы вместе мастерили что-то, помнишь? Кормушки для птиц, домики для дворовых кошечек, чтобы с наступлением непогоды им было где спрятаться. Стив переводит дыхание, жмурится до ярких кругов перед глазами, прежде чем перейти к тому, что разрушило привычное, тихое и уютное существование. — Потом была школа. Мама не говорила мне ничего, — Стив шумно сглатывает, вспоминая тот день, но тут же продолжает надломленно: — Сказала, что какое-то время я поживу не дома. Не с ней. А я так радовался, думал, что мы поедем к тебе. Даже вещи помогал собирать… Мне так тебя не хватало… Стив делится, с каким придыханием ждал выходные и каникулы, не теряя веры, что за ним приедут. Как провожал тоскливым взглядом тех, кого увозили домой, и завидовал, сидя в окружении таких же, как он, брошенных. Никому не нужных и потерянных. Признаётся, что в какой-то момент поймал себя на мысли, что не хотел бы, чтобы за ним приехал дядя, — из-за съедающего изнутри чувства, что тот бы в нём разочаровался. За то, каким он стал. Кого из него вырастили. — Ты был для меня примером, и я мечтал вырасти таким же, — сильным, смелым и добрым. Но в школе нельзя было быть смелым, — продолжает Стив после непродолжительной паузы. — Нужно было быть послушным. Я старался быть очень послушным. Не потому, что мне нравилось, а потому, что не хотел, чтобы меня наказывали. Кажется, тогда память о тебе начала угасать. Сначала, я забыл как мы вместе проводили время, как дурачились. Потом забыл, как ты выглядишь. То есть… Я помнил тебя, но когда пытался представить образ — не получалось. А однажды я проснулся… И понял, что не получается вспомнить даже твоё имя. Есть мама, есть мужчина, которого она назвала моим дядей прежде, чем бросить в школе и уйти, и что этот дядя, вроде как, иногда приходил к нам в гости. И всё. Ничего больше. Белое пятно, пустота… И когда я увидел тебя в декабре, я так страшно злился. Спрашивал только о ней, жаловался о себе и даже не спросил, как ты всё это время жил, где был, хотя видел… Видел, что ты был напуган, растерян и очень взволнован, а я продолжал обвинять тебя в том, что ты не спас меня. Но когда ты меня обнял, когда усадил к себе на колени, как в детстве, я снова почувствовал себя дома. Теперь-то Стив понимает, почему так рьяно тянулся к мужчине, желая получить его ласку, внимание и заботу. Не потому, что он никогда не повысил голоса, не потому, что когда приходил — маленькому Стиву позволялось и прощалось многое. — Прости, — тихий скрипучий голос заставляет вынырнуть из вороха воспоминаний и замолчать. Что изменит это «прости»? Обернёт время вспять и откинет их назад, позволяя исправить сделанное когда-то? Давид слышал всё. Каждое слово. Рвущее душу на лоскуты признание. Сквозящую в голосе тоску по прошлому — светлому и радужному, которое отняли. Уничтожили. — Расскажешь, что ещё вспомнил, Стив? — осторожно спрашивает Давид, не оставляя попыток понять: реально ли происходящее или он всё ещё спит? Действительно ли его совершенство сейчас в одной с ним комнате? Так близко, что можно вытянуть руку и прикоснуться? Не исчезнет ли, как исчезает во снах, стоит шагнуть в его сторону, оставляя после себя темноту и сковывающий по рукам и ногам холод? — Да… — шмыгнув носом сипит Стив. — Я вспомнил… Что нуждался в нём, чувствуя какую-то иную связь, нежели племянника и дяди, но не мог понять почему. Почему со временем всё чаще просил именно его, а не маму, показать или научить чему-то новому. Как всякий раз, слыша дверной звонок или скрежет в замке, скрещивал пальцы за спиной и мысленно просил у Вселенной, чтобы это был он. А после — чтобы время замерло, потому что больше всего не хотелось, чтобы он уходил. Даже на пару часов, которые чаще всего перерастали в долгие дни ожидания новой встречи. Нового «привет, лучик». Новой порции нежных объятий, которых всегда было так ужасающе мало. — Оладушки… — Оладушки? — удивлённо переспрашивает Давид. — Мы пытались испечь с тобой для мамы оладушки. Ты в муке, я в муке, вся кухня в муке и тесте… Но мы справились, — робко поясняет Стив, наблюдая, как Давид шарит ладонью по подушке в поисках очков. А после, надев их на переносицу, медленно, будто боясь спугнуть, принимает положение сидя, плечом приваливаясь к стене, смотря на него. — Помнишь? Кривые, косые, часть пережаренная, но Стив тогда гордился — первый приготовленный завтрак… Для мамы. Под руководством и ободряющие слова любимого дяди. — Кулинары из нас с тобой тогда были скверные, — беззлобно замечает Давид, стараясь абстрагироваться от вспарывающего грудину тупыми лезвиями слишком привычного для Стива «мама». Но не для него. — Это были самые вкусные оладушки! — восклицает Стив, придвигаясь чуть ближе. Смотрит в глаза напротив, и, комкая уголок одеяла, неуверенно спрашивает: — Почему ты так редко к нам приходил? Ты же… Ты же хотел… Хотел быть со мной. Так почему?.. — Боялся сорваться и пошатнуть мирок, который мы для тебя с Альбиной создали в попытке сберечь твоё душевное спокойствие. — Сорваться? — приглушённо переспрашивает Стив. — Называя тебя сыном, — в тон ему отвечает Давид, нервно сглатывая. — Моим сыном, лучик. Не её. Это было… Не просто. И несколько раз действительно срывался, а Стив воспринимал это как игру, и это ранило куда больше, чем невозможность вкусить отцовство. Стив поджимает губы, Макс ведь говорил то же самое, но ему хотелось услышать из уст Давида это «мой сын», а напрямую спросить — неловко и страшно. Будто внутри что-то держит, не позволяя сорваться на просьбу. Почему? А Давид смотрит на него не разрывая зрительного контакта, сканирует взглядом каждое движение, наслаждаясь тихим присутствием, топя в себе непреодолимое желание прикоснуться. Ощутить под кончиками пальцев тепло, кожей почувствовать его дыхание. Самому себе доказать, что правда рядом. Что изводящее ожидание, когда его точечка придёт хоть к чему-то наконец-то закончилось. Закончилось, да?.. К чему он пришёл?.. — А ты знал, что это Сергей Кирьянович поспособствовал тому, чтобы Максиму дали условный срок за то, что он Артура избил? — спрашивает Стив. — Я ещё удивлялся, знаешь… Он же его сильно тогда: и нос и рёбра, кажется, сотрясение и вот это вот всё. А у Артура связи, ни одного проигранного дела в суде, а тут… Условный. Наверное, это единственное, за что я благодарен Сергею Кирьяновичу. Больше ни за что. Нельзя так говорить, да же? — опомнившись, взволнованно спрашивает Стив. — Он же отец… — Не все родители заслуживают любви своих детей, — нерешительно сообщает Давид. Знал ли он о вмешательстве Серёжи в судебное разбирательство над Максимом? Нет. И где-то глубоко внутри сознания, как и Стив, чувствует отголоски благодарности. Хотя бы потому, что Макс не заслужил сесть за решётку, только потому, что пытался защитить Стива от действий ублюдка. Это было бы несправедливо. Не с точки зрения закона. — Ты заслуживаешь… Стив шепчет настолько тихо, что Давид не особо понимает: вопрос это или утверждение? Несколько секунд задумчиво жуёт щеку, и, склоняясь к первому, — скорее больше из-за страха подарить себе несуществующую надежду, — осторожно заключает: — Я не знаю, лучик. Правда не знает. Не из-за неуверенности в собственном сыне, что рано или поздно сможет принять, понять и простить, — из-за сомнений в собственной значимости слишком глубоко засевшей внутри не без помощи Марка и его способов воспитания. И как бы Матвей не убеждал его в обратном, сколько бы не твердил, что Давид не тот, кого всю жизнь ненавидят и чьи мотивы не пытаются понять хотя бы частично, сомнения быть прощённым продолжают сжимают глотку. Потому что сам себя Давид простить по-прежнему не может. — Я знаю. Люди не хотят быть плохими родителями, они стараются, но у них не всегда получается, да же? — Стив возвращает сказанное Давидом в новогоднюю ночь, только сейчас, в полной мере понимая, какой на самом деле смысл был вложен в эту фразу. Он не о Альбине тогда говорил. О себе. — Просто… Просто тебя не научили нормально. Не показали, как правильно, но ты всё равно старался. Как умел. А он — нет. Он думал только о себе. О своих счетах с тобой. О своей выгоде, но не обо мне. Не о том, что будет со мной и как я вообще буду жить после всего того… Что случилось. — Стив, послушай… — Нет, — перебивает Стив, и спешно опускает ладонь на постель, тут же натыкаясь на рядом лежащую. Сжимает её, не так, как в кафе. В этот раз осторожно, ласково, не причиняя боли. Вкладывает в жест накопившееся понимание и сочувствие за то, во что превратили жизнь родного ему человека, — Нет. Я говорил с ним, я смотрел ему в глаза, как сейчас смотрю в твои. Он вёл себя так… Отчужденно. Словно мы чужие друг другу. Будто я не сын, а кто-то из его партнёров пришедший обсудить что-то по работе. Я подумал сначала, что, может быть, он не ожидал просто, я же не предупреждал, что приду, поэтому такой сдержанный. Но он ни улыбнулся, ни извинился, понимаешь? Молчал, пока я сам не заговорил. А когда… Когда я спросил, почему школа? Почему он не забрал меня хотя бы к себе? Почему он так со мной поступил, он начал… Оправдываться своими звонками, что не отказывался, что я сам себе это придумал. Предположил даже, что это ты… Ты настроил меня против него… Настроил? Давид проглатывает вспышку ярости, судорожно выдыхая. Настолько задела угроза разрушить жизнь, если он приблизится к Стиву, что пошёл на очередную подлость? И каким способом? Оговаривая перед родным ребёнком? Сволочь. Как? Ну как он мог повестись в свое время на Серёжу? Почему не увидел гниль с самого начала? Почему не распознал? — И что я не должен его осуждать, — продолжает придушенно Стив. — Что он тоже пострадавший. А я слушал и мне было так гадко. От него. От себя. Я ведь радовался его звонкам, ждал, защищал его, убеждая вас, что он не делает ничего плохого. Просто звонит, что такого, да же? — Ты не должен винить себя за свои чувства, и за то, что защищал после, лучик, — успокаивающе заверяет Давид, осторожно сжимая дрогнувшие пальцы в своих. Скользит по костяшкам, отвлекаясь от отравляющей разум ненависти обращенную в сторону альфы, на прикосновения к своему совершенству. И неожиданно ловит себя на мысли, что если бы появилась возможность обернуть время вспять, тем сентябрьским днём дойти до библиотеки иным маршрутом, он бы все равно пошёл через кафе. Потому что иначе — не появилось бы самого прекрасного ребёнка. Его лучика, его маленькой точечки, без которой Давид не видит себя. — Ты ведь ничего не знал. — А должен был, — передёргивая плечами, выдыхает Стив. — Спросить, хотя бы задуматься, почему мне звонит какой-то мужчина и интересуется моими делами. А вместо этого я… Улыбался, как дурак, слушал голос, и чувствовал себя не таким… Не таким одиноким. — Вот именно, Стив, ты чувствовал себя не одиноким. Не важно, почему ты и мысли не допустил поинтересоваться, кто он. Важно то, что в тот момент его звонки были для тебя важны. Они приносили тебе облегчение, и пустота внутри тебя затягивалась, а не разрасталась, поглощая в себя. Кому как не Давиду об этом знать. Когда внутри ничего, кроме чёрной, засасывающей воронки. Когда хочется опустить руки, бросить всё, снова увязнуть или сдохнуть, потому что сил не осталось. Желания даже существовать — нет. — Мы… Мы можем с тобой попробовать?.. — неожиданно для Давида ещё тише сипит Стив, в своей манере спешно облизывая губы и сцепленные руки тянет к своему лицу. Трётся о внешнюю сторону ладони щекой, не разрывая зрительного контакта, под сорвавшийся выдох, и продолжает быстрее, чем Давид успевает ответить: — Но ты должен мне пообещать, что больше не будешь во мне растворяться. Я хочу, чтобы ты начал жить для себя. Думать о себе, заботиться. Пожалуйста, не жертвуй собой ради меня, не скрывай ничего, не утаивай. Я очень этого хочу… И… Чтобы ты был счастлив. — Я постараюсь, лучик, — с дрожью в голосе кивает Давид, вытягивая свободную руку над Стивиной макушкой. — Обещаю. И, наблюдая за каждым движением, зарывается в волосы, проезжаясь по затылку. Как делал ещё пару недель назад, утопая в распирающей грудину нежности, оттого, что сам Стив тянулся за этими прикосновениями, улыбаясь ярко настолько, что солнечный свет не нужен был, чтобы освещать улицу. И пусть без озвученного, оставшегося висеть в воздухе, но такого необходимого «папа», — понимает, что именно Стив хочет попробовать. То же, о чём мечтает и сам Давид. Стать семьёй, восстановить то, что ещё осталось. Ту, какой она должна была быть с самого начала. Без фальшивых масок и несуществующих ролей. Как папа и сын. И даже если Стив никогда не обратится к нему, как к родителю — ему хватит того, что он рядом. Знает об их родстве, не отталкивает и не сторонится. — Назови меня, — сдавленно просит Стив, разрезая повисшую на некоторое время тишину, подаваясь корпусом вперёд. — Назови меня так, как называл, когда меня не было рядом. Пожалуйста… Я очень хочу услышать. Давид судорожно выдыхает, мягко притягивая к себе за плечи. Усаживает между своих разведённых ног, вжимая плечом в грудь, пробегаясь ладонью по спине своего совершенства одной рукой, второй крепко прижимая к себе за талию. Носом зарывается в волосы на макушке — лёгкие и разум наполняя своей дозой. Первой из двух. — Ты моё совершенство, сынок, — шепчет, ощущая, как Стив вздрагивает, и тут же льнёт плотнее, оплетая его поясницу руками, лицом зарываясь в шею, тихо всхлипывая. — Моя маленькая точечка. Ты — моя вселенная, Стив. Моё всё. Прости меня. Прости за то, что с тобой случилось. Прости, что меня столько времени не было рядом с тобой. Я так мечтал, чтобы ты вырос окружённый заботой, не встречаясь ни с болью, ни с унижениями, и я никогда, слышишь? Я никогда не разочаруюсь в тебе. Никогда не смогу любить тебя меньше, Стив, это невозможно. Только больше, слышишь? Стив всхлипывает, крепче обвивая поясницу папы руками, жмётся к груди, не желая отстранятся, и верит. В каждое сказанное слово пропитанное теплом. Потому что он — не может врать о чувствах. Не тот, кто столько времени жертвовал собой, ради него. Не тот, кто всегда в первую очередь думал о нём, и только после — о себе, хотя должен был ставить на первое место себя, и никого больше. Не тот, кто потратил лучшие годы своей жизни на заботу о «племяннике». Не тот, кто с момента рождения Стива рассыпался на кусочки, потому что не мог обратиться к нему так, как должен был обращаться с момента рождения. И не тот, кто восемь лет умирал, пока его, Стива, не было рядом. — Только не плачь, пожалуйста, — продолжает надломленно шептать Давид, судорожно целуя в висок, за него же прижимая к себе крепче. — Не плачь, сыночек, прошу тебя. Не надо, слышишь? Стив отрывается от подставленной шеи, поднимая покрасневшие глаза. Рвано выдыхает, замечает напротив блестящие от слёз скулы, тянется к ним. Бережно, со всей нежностью ведёт кончиками пальцев по коже, собирая влагу. — Ты тогда тоже не плачь… — Не буду. Не буду, лучик, — Давид сглатывает нервно, прикрывая глаза и самому себе слово даёт — ни в его жизни, ни в жизни его мальчика слёз больше не будет. Не будет тайн. Только правда. Какой бы она ни была. Она и ничего кроме. Стив губы в улыбке растягивает, тянется ближе, так близко, насколько возможно. Вкладывая в эти объятия всю нерастраченную детскую любовь к сидящему рядом. Всё тепло, что жило в нём долгие годы, пока его не было рядом. И всю благодарность. За попытки подарить ему счастливое детство, пусть и получилось так, как получилось. А потом вдруг неожиданно вскидывает голову, в очередной раз облизывает губы и тихо-тихо шепчет: — Тебе хорошо с Матвеем? Больше, чем просто хорошо. Хорошо настолько, что стоит о нём только подумать, — сладко сжимается сердце, вибрируют внутренние органы и сбивается дыхание, а внутри просыпается давно забытое чувства трепета. Давид спешно кивает, переводит задумчивый взгляд на дверь, следом возвращает наполненный теплом и нежностью на Стива, всматриваясь в разные радужки глаз. — С ним я чувствую себя в безопасности, — признаётся Давид. — Тогда расскажи о нём. Расскажи, пап… И в этот момент Давид, кажется, задыхается. От услышанного обращения, которого он столько лет ждал. От того, насколько резко ударяет в лицо кровь, шумит в ушах, а где-то там, где когда-то ощущалась чёрная дыра — неожиданно вспыхивает свет.

***

Стоит Стиву и Давиду выйти на кухню, как та моментально погружается в тишину, а их самих одаривают взглядом три пары глаз. Стив с довольной улыбкой и тихим «я был прав!» присаживается рядом с Максом, тут же оплетая его шею руками, в то время как Давид вполголоса замечает: — Моя кухня ещё никогда не вмещала в себя столько гостей. — Тесновато, конечно, — не без улыбки соглашается Даня. — Может, пора задуматься над увеличением жилплощади? Матвей, парой минут назад поделившийся своими намерениями касаемо мужчины Максиму, кидает на говорящего осторожный взгляд. — А что? — пожав плечами, продолжает Даниил. — У тебя наверняка есть скидки для своих. Подсоби уж Давиду, подбери что-нибудь попросторнее. Макс понимающе растягивает губы в улыбке, косясь на Давида. — Подберёшь? — едва заметно улыбаясь спрашивает Давид, подходя к Матвею. — Но я очень сложный клиент. У меня нет первого взноса, да и эта квартира всё ещё в ипотеке, так что… — Знаешь, у меня даже вариант уже имеется, — кивает Матвей, склоняя голову набок и добавляет тише: — Ты как? Всё хорошо? Вместо ответа Давид касается пальцами его предплечья, замирает на секунду и ведёт ниже. Пробегается по выпирающей косточке запястья, а после вкладывает свою ладонь в его, лбом утыкаясь в плечо, в него же выдыхая: — Теперь да. Матвей сжимает тёплые пальцы мужчины в ответ, запечатывая в подкорке этот момент и сам себе клянётся: если хоть раз оступится — лично протянет в сторону Максима топор и опустит голову на плаху. Потому что терять будет больше нечего. Не после невероятно важного и смелого шага для Давида: перед самыми родными для него людьми, раньше не позволяя себе этого даже при Дане — впервые за всё проведённое время вместе, — показать, что в Матвее он нуждается не меньше, стирая ещё одну границу. Не после тихого, но наполненного теплом и железной уверенностью «теперь да». Уверенностью, за которой слышится, как падает ещё одна из многочисленных стен за которыми Давид столько лет прятался.