Волшебное зеркало мистера Вандервуд

      Июль 2023 года душил Сан-Франциско с каким-то особым, садистским удовольствием. Город не просто плавился под солнцем — он задыхался. Смог от лесных пожаров в округе Марин смешивался с выхлопами машин на мосту Золотые Ворота и оседал на тротуарах липкой серой пленкой. Воздух стал густым и тяжелым, его можно было жевать. Он пах раскаленным асфальтом, гниющим у залива ламинарией и сухой пылью из старых ковров. Термометр на стене дядиной лавки показывал тридцать два градуса по Цельсию, но кондиционер давно сдался, издавая лишь жалобное металлическое дребезжание где-то под потолком. Я отбывала наказание. Другого слова для этого летнего рабства я подобрать не могла. Официально это называлось помощью семейному бизнесу, пока мама наслаждается жизнью. А она действительно наслаждалась: сейчас ее легкие наверняка наполнял свежий и дорогой воздух Верхнего Ист-Сайда в Нью-Йорке. Она плыла по волнам эндорфинов со своим новым ухажером — канадским хоккеистом-пенсионером, который был старше ее на десять лет и искренне считал, что вино сорта Зинфандель делается из винограда сорта Зинфан. Мама присылала мне селфи на фоне небоскребов и писала сообщения капслоком о том, КАК ЖЕ ОНА СЧАСТЛИВА, а я тем временем медленно сливалась с интерьером антикварной лавки своего дяди Джонатана Вандервуда. Дядя Джон получил наследство месяц назад. Его седьмая вода на киселе, какой-то троюродный кузен Эдгар, отдал богу душу, оставив после себя долги, трех рассерженных бывших жен и старый викторианский дом, забитый хламом под самую крышу. Вместо того чтобы нанять профессиональных оценщиков, дядя решил сэкономить. Экономия выглядела как я, двадцатиоднолетняя Элеонора Роуз Вандервуд, одетая в черную футболку с Том и Джерри, которая прилипла к спине между лопатками, и потертые джинсовые шорты. Время тянулось невыносимо медленно, словно секундная стрелка часов над входом увязла в густой патоке жаркого дня. Я скучающе бродила между рядами полок, заставленных всяким старьем. Мои кеды бесшумно ступали по облезлому паркету. В наушниках Майкл Джексон пел Scream вместе с Джанет. Резкий, агрессивный бит идеально совпадал с пульсацией крови в моих висках. — Уйди с дороги... оставь меня в покое... — беззвучно подпевала я, копируя интонации брата и сестры, и лениво поправляла стопку чугунных сковородок, которые никто не покупал. Сквозь музыку мир казался чуть более выносимым. Я представляла, что полки с пожелтевшими романами в мягких обложках — это непреступные скалы, а вешалки с изъеденными молью шубами — заросли ядовитого плюща. Главное правило выживания в лавке дяди Джона: ни с кем не разговаривать и ни к чему не привязываться. Каждая вещь здесь имела свою историю, и девяносто процентов этих историй заканчивались одинокой смертью среди кошек. Звякнул колокольчик над дверью, впуская внутрь новую порцию уличного зноя. На секунду мне показалось, что дышать стало абсолютно нечем. Я сделала шаг в сторону, прячась за высокую китайскую ширму, расписанную облезлыми золотыми драконами. Это была моя любимая тактика — стать частью декораций. Но сегодня прятки не сработали. Тяжелые шаги дяди Джонатана прошаркали через весь зал. Он остановился прямо за моей спиной. Я почувствовала запах его одеколона — дешевый шипр, смешанный с ароматом старой бумаги и мятных леденцов от кашля. — Элеонора, — его голос звучал слишком бодро для человека, страдающего от радикулита и жары. Обычно это означало приближение каторжных работ повышенной сложности. — Сегодня надо разобраться в дальнем углу. Насколько я помню, там кабинет был. Я стянула один наушник и с тоской посмотрела на него поверх пыльной стопки старых журналов «Life». Кабинет звучало слишком громко для той каморки за стеллажом с пожелтевшими газетами. Скорее, склеп. Дядя Джонатан называл это место «стратегическим резервом», но любой здравомыслящий человек определил бы его как свалку вещей, которые никто не захотел покупать даже за доллар. — Тот самый, где паутина сплела макраме от пола до потолка? — уточнила я, кивнув на потолок, который давно не видел влажной тряпки. Кондиционер в этой части лавки испустил дух еще во времена администрации Обамы, и летняя духота Сан-Франциско оседала на коже липким слоем пота. — Или тот, где свалены коробки с чьими-то вставными челюстями? Дядя проигнорировал мой сарказм. Он поправил сползшие на кончик носа очки в роговой оправе и заговорщицки понизил голос: — Именно он. Наследство покойного кузена Эдгара прибыло вчера контейнером. Восемнадцать коробок викторианского мрака. И судя по описи, среди этого хлама должен быть его сейф. А в сейфе — бумаги на право владения землей в долине Напа. Если мы их найдем до закрытия сделки в понедельник, лавка спасена от банкротства. Так что прекрати гипнотизировать бюст Вольтера и бери себя в руки. Он сунул мне в ладонь тяжелый латунный ключ, покрытый зеленоватой патиной. Ключ был холодным и неприятно влажным, словно пролежал на дне залива Сан-Франциско последние пятьдесят лет. — Считай это своим вкладом в спасение семейного бизнеса, — отрезал дядя и тут же отвернулся к кассе, чтобы фальшиво-сладким голосом поприветствовать зашедшую туристку. — Добрый день! Желаете приобрести подлинную пепельницу 1970-х годов? Она помнит самого Хантера Томпсона... Вздохнув так тяжело, что ткань моей черной футболки затрещало от статики, я побрела в указанном направлении. Майкл Джексон в наушниках как раз выводил припев Scream, идеально попадая в мое настроение. Песня была злой, нервной и очень громкой — лучший саундтрек для того, чтобы копаться в чужом старье душным июльским днем. Дальний угол магазина встретил меня тяжелой, удушливой темнотой. Старая лавка скрипела половицами, жалуясь на свой возраст, а запах здесь стоял такой густой, что его можно было резать ножом: смесь сухой гнили, засушенных роз, нафталина и старой типографской краски. Я щелкнула выключателем. Под потолком дрогнула одинокая лампочка без абажура, залив мертвенно-желтым светом гору картонных коробок, перехваченных желтым скотчем. Пыль взметнулась вверх густым облаком, стоило мне потянуть за край верхней коробки. На крышке аккуратным, но выцветшим почерком было выведено: “Личные вещи. Бумаги Эдгара. Не выбрасывать”. Отличная рекомендация. Я поддела ногтем скотч. Раздался звук, похожий на треск ломающихся костей, и коробка развалилась. Из нее пахнуло сыростью старого подвала. Внутри оказались не семейные реликвии, а хаотичное нагромождение предметов, которые нормальный человек выбросил бы еще при жизни: ворох пожелтевших писем, перевязанных бечевкой; серебряная фляжка с выгравированной датой гибели «Титаника»; целая россыпь черно-белых фотографий. На снимках улыбались люди, которых уже давно не было на свете. Судя по напряженным позам и застывшим взглядам, фотосессия доставила им примерно столько же удовольствия, сколько сейчас доставляла разбор их барахла мне. Среди этого кладбища воспоминаний лежала вещь, совершенно выбивающаяся из общего ряда. Маленькая музыкальная шкатулка из черного дерева. Ни пыли, ни следов времени на ней не было, хотя все вокруг покрывал слой грязи толщиной в палец. Я осторожно взяла ее в руки. Механизм отозвался тихим металлическим звоном. Когда я провела пальцем по инкрустированной крышке, пытаясь сдвинуть защелку, дерево под моими пальцами внезапно показалось обжигающе ледяным. По комнате пронесся сквозняк, колыхнув бахрому на лампе, хотя окна были плотно закрыты. Видимо, старая вентиляционная шахта наконец решила проветрить этот могильник. Майкл в наушниках вдруг захрипел, пошел жесткими помехами, и музыка оборвалась. Наступившая тишина зазвенела в ушах. В этой абсолютной, давящей тишине со стороны дальнего стеллажа послышался отчетливый, медленный скрип. Кто-то — или что-то — медленно тащил деревянную ногу по рассохшемуся паркету. Звук приближался из-за горы коробок, куда физически невозможно было протиснуться взрослому человеку. Шаг. Скрип. Пауза. Еще шаг. Я замерла, судорожно сжимая ледяную шкатулку. Дядя Джонатан у кассы продолжал расхваливать туристке ржавый чайник, и его голос казался сейчас звуком с другой планеты. Из темноты между старыми манекенами в викторианских платьях показалась тонкая детская рука. Вслед за рукой выдвинулся силуэт девочки лет десяти в ночнушке. Девочка подняла голову, и наши взгляды встретились. У нее были огромные серые глаза, абсолютно жизнерадостные, несмотря на духоту. В руках она держала старый фотоаппарат Полароид. Она молча вскинула камеру, направив объектив прямо на меня. Щелкнул затвор, внутри зажужжало, и через секунду белый квадратик снимка начал медленно проявляться в ее тонких пальцах. Спустя пару секунд на сером фоне проступили очертания моего перекошенного от удивления лица. Девочка критически осмотрела фотографию, пожевала губу, а затем бесцеремонно сунула снимок мне. — Свет плохой, — прохрипела она прокуренным голосом сорокалетней курильщицы. — Контраст завален. Ты загораживаешь источник своей башкой. Я моргнула, переводя взгляд с проявляющегося картона на ребенка. Ребенок невозмутимо спрятал Полароид в рюкзак, и пнула ближайшую коробку. — Меня зовут Мэдди. Кузен Эдгар сказал, что ты будешь рыться в его грязном белье. Велел передать, что если найдешь красную папку с надписью «Налоговая», сразу зови меня. Там схемы офшоров, полиция такое любит. Только учти, я беру тридцать процентов от суммы выкупа шантажа. Чистыми. Я машинально приняла снимок из ее рук. Бумага все еще хранила остатки тепла проявляющего геля. — Ты... Дочка Эдгара? — выдавила я, чувствуя, как начинает болеть голова. Похоже, наследство состояло не только из викторианского мрака, но и из малолетних вымогательниц. Мэдди закатила глаза с видом человека, уставшего объяснять очевидные вещи идиотам. — Я соседка снизу. Его квартиру затопило канализацией три дня назад, когда прорвало трубу в твоем душе. Все его ценные бумаги раскисли. Мне пришлось сушить их феном. Кстати, фен я тоже включу в счет ущерба. Так что шевелись, богатенькая наследница. До закрытия меньше часа, а нам еще нужно успеть отправить письмо его бывшей жене, пока почта не закрылась. Иначе она продаст его коллекцию марок за долги по алиментам.