Волшебное зеркало мистера Вандервуд

Прошло мучительных двадцать минут и один стакан холодной воды, когда я начала выражать более или менее внятно свои мысли. Меня все еще мелко трясло — то ли от шока, то ли от ледяного кондиционера в его номере, который теперь работал на полную мощность, контрастируя с духотой Сан-Франциско за стеной. Пришлось рассказать всю правду о том, что произошло. Потому что лгать Королю поп-музыки, сидя перед ним в футболке с мультяшным котом и потирая ушибленный копчик, было бы просто нелепо. Я говорила сбивчиво: про душную лавку дяди Джона, про пыльную красную папку, про удар головой о зеркало Эдгара и этот тошнотворный полет сквозь пустоту. Мой голос звучал жалко даже для моих собственных ушей. Майкл слушал молча. Сначала он стоял, скрестив руки на груди, прислонившись к столу бедром. Его красная куртка тускло поблескивала в свете настольной лампы. Он не перебивал, лишь изредка хмурился, и в какой-то момент его взгляд стал таким серьезным и взрослым, что подросток внутри него окончательно исчез, уступив место уставшему гению звукозаписи. Он вроде бы мне поверил сразу — уж слишком детально я описывала панику. Но окончательное подтверждение моей невменяемости или реальности происходящего пришло, когда я дрожащими пальцами расстегнула карман шорт и достала свой iPhone. Черный прямоугольник стекла и алюминия выглядел здесь так же уместно, как ядерная боеголовка на пикнике скаутов. — Что это? — спросил он, подаваясь вперед. В его глазах вспыхнуло чистое любопытство ребенка, нашедшего под елкой новую игрушку. — Телефон, — выдохнула я, включая экран. Яркий свет больно резанул по привыкшим к полумраку глазам. — Миниатюрный компьютер. Камера. Интернет. Все в одном. Я быстро зашла в галерею, пролистывая фотографии, чтобы доказать, что мой 2023 год существует. Вот селфи мамы с ее хоккеистом на фоне Таймс-сквер — яркое, перенасыщенное цветами. Вот моя кошка Скар, спящая на ноутбуке. А вот панорамный вид моста Золотые Ворота, утопающего в ядовито-желтом смоге того самого лета. Майкл буквально выхватил аппарат из моих рук. Мое сердце пропустило удар — если он сейчас его швырнет или зальет водой, мама продаст меня на органы быстрее, чем я успею сказать айфон. Но Майкл был предельно аккуратен. Он держал смартфон двумя руками, словно священный грааль. Провел большим пальцем по стеклу, увеличивая фотографию мамы. Экран послушно растянул изображение. — Сенсорный... — прошептал он завороженно. — Никаких кнопок. Как стекло может быть кнопкой? И она... движется. Это кино? — Фотография, — поправила я. — Живое фото. Просто удерживаешь палец... Но договорить он мне не дал. Он уже нашел иконку ютуб. Через пару секунд динамики телефона — крошечные, но удивительно громкие — начали проигрывать бит Билли Джин. Майкл вздрогнул всем телом, услышав идеальный цифровой звук без шипения винила. Он смотрел на маленький экран так, будто заглядывал в замочную скважину будущего. Закончив просмотр моего личного музея технологий, он медленно положил телефон на край стола экраном вниз, словно тот мог взорваться. Теперь он рассматривал меня саму. Взгляд перестал быть подозрительным; теперь в нем читался чисто научный интерес энтомолога, поймавшего редкую бабочку. — Значит, ты свалилась оттуда. — наконец произнес он своим обычным, глубоким голосом, указывая подбородком на стену, где было пусто? Майкл обошел кресло, в которое я врезалась, и осторожно ткнул пальцем в кожаную обивку, проверяя, осталась ли там вмятина от моего падения. Убедившись, что мебель почти не пострадала, он удовлетворенно кивнул и вернулся на свое место. — Ладно, гостья из будущего, — он снова скрестил руки, но теперь в его позе не было угрозы. Только напряженная работа мысли. — Давай попробуем еще раз. Осторожно. Без истерик. Но поговорить нам не дали. Разговор прервал резкий, требовательный стук в тяжелую дубовую дверь номера. Стучал Джо Джексон. Он даже не пытался изобразить вежливость — это были удары кулака человека, который привык выбивать двери вместе с косяком. Из коридора доносился его неразборчивый, но оглушительно громкий ор. Голос был искажен яростью, и сквозь гул старого дерева я отчетливо различала имя Майкла, вперемешку с ругательствами на тему сорванного графика записи и какого-то проклятого мусора. Мой собеседник дернулся так, словно его ударило током. Вся расслабленность слетела с него за долю секунды. Плечи вздернулись, спина сгорбилась, а руки инстинктивно прижались к бокам. Майкл весь напрягся, превратившись в туго натянутую струну. В полумраке комнаты он мгновенно стал меньше ростом, будто стараясь стать невидимым для этого голоса. Красная куртка вдруг показалась не сценическим костюмом супергероя, а слишком яркой мишенью на стрельбище. Я старалась подавить в себе волну гнева, которая горячей волной захлестнула меня при воспоминаниях о методах воспитания этой семьи, вычитанных когда-то в старых биографиях. Кулаки сами собой сжались так, что ногти впились в ладони. Хотелось вскочить, распахнуть эту дверь и высказать старику все, что я думаю о воспитании детей криком. Но вместо этого я лишь сильнее вжалась в кожаное кресло, чувствуя, как от чужой паники начинает звенеть в ушах. В глазах предательски защипало. Я сморгнула горячие слезы, пытаясь сохранить лицо перед Королем поп-музыки, но было поздно. Он заметил. Его взгляд метнулся от двери ко мне. Мышцы на его шее дрогнули, кадык судорожно дернулся вверх-вниз, но голос прозвучал неожиданно ровно. — Он не обидит тебя. Не бойся. Эта фраза добила меня окончательно. Слова предназначались гостье из будущего, чтобы успокоить ее страх перед чужим агрессивным отцом, но звучали они как отчаянная мантра самого Майкла. Как заклинание, которое он повторял себе годами каждый раз, когда слышал тяжелые шаги отца в коридоре своего детства. Я смотрела на него снизу вверх, сидя в кресле, и видела перед собой не мировую звезду, продающую в будущем миллионы пластинок. Передо мной стоял маленький мальчик лет десяти. Мальчик, который надел огромную по размеру красную куртку взрослого мужчины, встал перед дверью номера и изо всех сил старается притвориться смелым, пока у него дрожат коленки. Он защищал меня — незнакомую девчонку в футболке с Томом и Джерри — от призрака собственного кошмара. И тут внутри меня начало разрастаться нечто огромное, горячее и совершенно иррациональное. Это была не жалость. Жалость — это холодное, отстраненное чувство сверху вниз. То, что я испытывала сейчас, жгло грудь распирающим чувством материнской ярости и острой, почти физической нежности. Мне хотелось схватить его за руку, затащить под стол, накрыть одеялом и сказать: Сиди тихо, я никому тебя не отдам. Думаю, я начинаю понимать, для чего я тут. Дело было вовсе не в красной папке с налогами для дяди Джона, не в сломанном торшере и даже не в тайне зеркал Эдгара Вандервуда. Пространство выкинуло меня сюда не ради спасения антикварной лавки от банкротства. Оно швырнуло меня через десятилетия, чтобы поставить вот здесь, в этом душном номере 1983 года, между разъяренным тираном за дверью и перепуганным ребенком. Чтобы кто-то просто посмотрел на него без жалости, обожания или желания получить автограф. Кто-то, кто видит в нем только напуганного парня, которому нужен щит. Вопрос только в том, почему именно я? Почему судьба вселенной доверила защиту Майкла Джексона девчонке, чей главный жизненный навык — это умение громко чихать в неподходящий момент и падать лицом в грязь?