Солнце, что погасло

«Она перестала считать дни. Время превратилось в череду ночей, каждая из которых требовала новой крови. Она больше не спрашивала себя, правильно ли это. Она просто делала. И мир вокруг неё сжимался, как кожа на горячем теле, оставляя только её — и её жертв.» I. Дом, где пахнет железом Сансет вернулась домой за час до рассвета. Оливер не встретил её у двери — он сидел на подоконнике, свернувшись в клубок, и смотрел на неё жёлтыми глазами, в которых было что-то новое. Не страх. Не узнавание. Что-то похожее на вопрос: «Ты ещё человек?» Она прошла мимо него, не останавливаясь. На кухне она включила воду и долго смотрела, как струя смывает с её рук засохшую кровь, смешиваясь с красными разводами, которые уходили в слив. Она не чувствовала ничего. Ни усталости, ни боли, ни удовлетворения. Только пустоту, которая требовала заполнения. На столе лежала её тетрадь, открытая на последней странице. Она подошла и взяла ручку. «Остались: Флаттершай, Пинки, Рэйнбоу, Эпплджек, Спайк. Их родители, если понадобятся. Я не остановлюсь, пока каждый из них не узнает, что такое предательство. Они думали, что я монстр? Я стану монстром, которого они заслужили.» Она закрыла тетрадь и посмотрела в окно. Город просыпался — первые машины, первые голоса, первые лучи серого, безнадёжного света. Она знала, что сегодняшняя ночь будет последней в этом мире. Завтра она откроет зеркало и войдёт в Эквестрию. Но сначала — остальные. II. Флаттершай — «Та, что знала и молчала» Сансет выбрала Флаттершай следующей, потому что та была самой уязвимой, и её боль должна была быть самой долгой. Она пришла к дому Флаттершай вечером, когда на улице уже стемнело, и тихо проникла через заднюю дверь, которую та всегда оставляла незапертой — слишком доверчивая, слишком добрая, чтобы думать о защите. Флаттершай сидела в гостиной на диване, обняв подушку, и смотрела телевизор. Рядом с ней лежал плюшевый медвежонок — старый, потёртый, с оторванной пуговицей вместо глаза. Сансет помнила его. Она помнила, как Флаттершай показывала его в первый день их знакомства и говорила: «Он мой самый лучший друг, он никогда не предаст». Сансет стояла в дверном проёме, и Флаттершай почувствовала её присутствие раньше, чем увидела. Она повернула голову, и её лицо побледнело. — Сансет... — выдохнула она, и в голосе не было страха — только боль и знание. Она знала, что это произойдёт. Она ждала этого каждую ночь. — Ты знала, что я приду, — сказала Сансет, входя в комнату. — Ты знала, что мне нужно будет прийти к тебе. Почему ты не убежала? Почему не спряталась? Флаттершай смотрела на неё, и в её глазах были слёзы. — Потому что я заслужила это, — тихо сказала она. — Я знала, что они неправы. Я знала, что ты не такая. Но я молчала. Я думала, что если не вмешиваться, всё успокоится. Я была трусихой. Я заслужила... Она не договорила. Сансет подошла и села рядом с ней на диван, положив руку на её колено. Флаттершай вздрогнула, но не отодвинулась. — Ты права, — сказала Сансет, и голос её был мягким, почти ласковым. — Ты заслужила. Но не потому, что ты была трусихой. Потому что ты знала, как мне больно, и предпочла смотреть в сторону. Ты видела, как я умираю внутри, и ничего не сделала. Ты не просто трусиха. Ты — соучастница. Она взяла с колен Флаттершай её плюшевого медведя и посмотрела на него. — Ты говорила, что он никогда не предаст, — сказала Сансет. — А знаешь, что делает настоящий друг? Он говорит правду. Даже когда это больно. Она разорвала медведя пополам, вытряхнув наполнитель на пол. Флаттершай ахнула, и её глаза наполнились слезами. — Это только начало, — сказала Сансет. — Ты будешь смотреть, как я уничтожаю всё, что ты любишь. А потом я заставлю тебя чувствовать то же самое, что чувствовала я. Она связала Флаттершай верёвкой, которую принесла с собой, и привязала её к стулу в центре комнаты. Затем она достала ножницы и начала резать все её мягкие игрушки — одну за другой, вырывая глаза, отрывая лапы, распарывая швы. Флаттершай плакала навзрыд, умоляла остановиться, но Сансет не останавливалась. — Ты любила их, — говорила она, разрезая очередного зайца. — Ты любила их больше, чем людей. Ты пряталась в этом мире, где никто не требует от тебя смелости. Но я требую. Ты будешь смотреть, как умирает твоя невинность. Когда все игрушки были уничтожены, Сансет подошла к Флаттершай и взяла её за лицо, заставляя смотреть в глаза. — Теперь твоя очередь. Она использовала скальпель, чтобы вырезать на спине Флаттершай слово «ТРУС». Она делала это медленно, с наслаждением, снимая тонкие слои кожи и формируя буквы. Флаттершай кричала, но Сансет заклеила ей рот скотчем, чтобы соседи не услышали. — Но это не всё, — сказала Сансет, когда надпись была готова. — Ты всегда была тихой. Ты боялась говорить. Теперь ты будешь молчать навсегда. Она взяла иглу с суровой ниткой и зашила ей рот — грубо, неаккуратно, прокалывая губы насквозь, чтобы они не размыкались. Кровь текла по подбородку, и Флаттершай задыхалась от собственной крови и слёз. — Ты не умрёшь, — сказала Сансет, заживляя раны магией, чтобы предотвратить заражение. — Ты будешь жить с этим. Ты будешь каждое утро просыпаться и чувствовать шрам на спине и нитки на губах. И ты будешь помнить, что я могла сделать больше. Она наклонилась к уху Флаттершай. — Спи спокойно. Но знай — твои кошмары только начинаются. Она ушла, оставляя её сидеть на стуле, с зашитым ртом и вырезанным словом на спине. Она не дала ей магию снов — она оставила это для Луны. Флаттершай будет страдать наяву. III. Пинки Пай — «Та, что назвала меня ненормальной» Сансет знала, что Пинки живёт в доме с родителями и двумя сёстрами, но она не хотела трогать их — пока. Она пришла в ту ночь, когда Пинки была одна — та часто оставалась допоздна, готовя свои вечеринки. Дом был ярко освещён, из окон доносилась музыка. Сансет вошла через открытую дверь на кухню, где Пинки стояла у плиты и мешала что-то в кастрюле. Она была в розовом фартуке, с шариками на волосах, и напевала весёлую мелодию. Она не услышала шагов — только когда Сансет тронула её за плечо, она вздрогнула и обернулась. — Сансет! — глаза Пинки расширились, но она быстро взяла себя в руки. — Ого, ты напугала меня. Что ты здесь делаешь? Я как раз готовила кексы на завтрашнюю вечеринку... — Ты всегда готовишь, Пинки, — сказала Сансет, и её голос был ровным. — Ты всегда что-то празднуешь. Даже когда людям больно. Пинки замерла. Её улыбка начала угасать. — Я... я не понимаю... — Ты прекрасно понимаешь, — сказала Сансет, делая шаг вперёд. — Ты перестала приглашать меня на свои вечеринки. Ты сказала Рэйнбоу, что я "ненормальная" и что "с ней опасно дружить". Ты исключила меня из группы, потому что я мешала твоему идеальному миру. Пинки попятилась, упёршись спиной в плиту. — Я... я просто хотела защитить всех... — Защитить? — Сансет расхохоталась — сухо, без тепла. — Ты защищала себя. Ты боялась, что твоя репутация пострадает, если ты будешь дружить с "бывшей злодейкой". Ты — самая эгоистичная из всех, потому что ты притворяешься доброй. Она схватила Пинки за руку и с силой оттащила от плиты, повалив на пол. — Ты хотела вечеринку? Я устрою тебе вечеринку. Она связала Пинки, заклеила ей рот и усадила на стул в центре кухни. Затем она достала ножницы и начала резать все её вечериночные принадлежности — шарики, гирлянды, плакаты — всё, что висело на стенах. — Ты любишь смех, — говорила Сансет, разрезая очередной шарик. — Ты думаешь, что смех лечит всё. Но он не лечит предательство. И я сделаю так, что ты больше никогда не будешь смеяться. Она взяла иглу с ниткой и подошла к Пинки. Та попыталась вырваться, но верёвки держали крепко. Сансет взяла её за щёки и сказала: — Ты всегда слишком широко открываешь рот, когда смеёшься. Я сделаю так, что ты не сможешь открыть его вообще. Она начала зашивать ей рот — грубыми стежками, прокалывая кожу и мясо, чтобы губы срослись вместе. Пинки издавала булькающие звуки, её лицо побагровело от боли и удушья. Сансет продолжала шить, пока рот не был закрыт полностью. — Теперь ты будешь улыбаться только глазами, — сказала она, завязывая узел. — Но я вижу твои глаза. Я вижу в них страх. И я хочу, чтобы этот страх был вечным. Затем она взяла плоскогубцы и начала ломать Пинки пальцы — один за другим, по суставам, с хрустом, который разносился по кухне. Пинки билась в конвульсиях, из её зашитого рта вырывались приглушённые крики. — Ты любила показывать фокусы руками, — сказала Сансет, ломая последний палец. — Теперь ты не сможешь показывать даже простые жесты. Твои руки будут всегда напоминать тебе, что бывает с теми, кто предаёт друзей. Она вышла, оставляя Пинки на полу, с зашитым ртом и переломанными пальцами. В углу лежали остатки её вечериночных принадлежностей, и на стене осталось кровавое пятно от разорванного шарика. IV. Рэйнбоу Дэш — «Та, что назвала меня монстром» Рэйнбоу всё ещё лежала в больнице после аварии — переломы ног, рёбер, повреждения позвоночника. Сансет знала, что она там, и ждала подходящего момента. Она пришла ночью, когда медсёстры обходили палаты редко, и проскользнула в палату Рэйнбоу, как тень. Рэйнбоу лежала с закрытыми глазами, но когда Сансет вошла, она открыла их и сразу узнала её. В её взгляде было не удивление, а страх. Настоящий, животный страх. — Ты... — прошептала она, пытаясь отползти, но её ноги были зафиксированы в гипсе. — Я, — сказала Сансет, садясь на стул у кровати. — Ты думала, что я не приду? Ты думала, что я оставлю тебя в покое, потому что ты уже страдаешь? Но ты страдаешь не за то. Ты страдаешь за свою глупость, а не за предательство. Она взяла в руки карту Рэйнбоу, которая висела на стене, и порвала её на куски. — Ты любила скорость. Ты любила свободу. Ты думала, что ты самая быстрая, самая крутая. Но ты была просто трусихой, которая пряталась за громкими словами. Ты кричала громче всех, но когда нужно было защитить меня — ты молчала. Рэйнбоу попыталась закричать, но Сансет зажала ей рот рукой. — Тише, — сказала она. — Сейчас придут медсёстры, и им придётся увидеть, что ты просто слабая девочка, которая не может защитить себя. Но я не дам им войти. Она достала из сумки медицинский скальпель (она взяла его в той же больнице, в операционной) и поднесла к лицу Рэйнбоу. — Ты сказала, что я монстр. Что я никогда не изменюсь. Хорошо. Я стану монстром. И ты будешь моей первой жертвой, которая увидит это своими глазами. Она вырезала на лбу Рэйнбоу слово «МОНСТР» — крупными, глубокими буквами, до кости. Кровь хлынула на подушку, и Рэйнбоу начала терять сознание от боли, но Сансет хлопнула её по щеке. — Не смей отключаться, — прошипела она. — Ты будешь чувствовать каждую секунду. Она взяла иглу и начала прошивать ей ноги в местах переломов — не для лечения, а для наказания, прокалывая кожу и мышцы, чтобы Рэйнбоу чувствовала, как металл входит в тело. — Ты хотела быть быстрой, — сказала она, вдевая нитку в очередное отверстие. — Теперь ты будешь медленно гнить. Твои ноги больше никогда не будут двигаться. Ты будешь прикована к кровати на всю жизнь, и каждый день ты будешь вспоминать меня. Она закончила, оставляя Рэйнбоу с вырезанным словом на лбу и прошитыми ногами. Она не заживляла раны — она хотела, чтобы инфекция сделала своё дело. — Твои друзья скоро умрут, — сказала она на прощание. — Ты будешь последней. И ты будешь знать, что это ты виновата. Она ушла, оставляя Рэйнбоу в агонии. V. Эпплджек — «Та, что сказала, что мы зря тебе доверились» Сансет приехала на ферму Эпплджек на рассвете. Воздух был холодным, и туман стелился по земле, делая всё вокруг похожим на сюрреалистичный сон. Она знала, что Эпплджек работает с раннего утра, и застала её в сарае, где та чистила инструменты. Эпплджек услышала шаги и обернулась. Когда она увидела Сансет, её лицо напряглось, но она не отступила. — Ты пришла, — сказала она сухо. — Я знала, что ты придёшь. — Знала? — Сансет улыбнулась. — Тогда почему ты не убежала? — Потому что я не бегаю от проблем, — ответила Эпплджек, сжимая в руках вилы. — Я честная пони. И я не боялась сказать тебе правду — мы зря тебе доверяли. Ты не изменилась. — Но ты ошиблась, — сказала Сансет, подходя ближе. — Я изменилась. Я стала сильнее. Я стала честнее. Я теперь не боюсь быть той, кем я всегда была — монстром. Она выбила вилы из рук Эпплджек ударом ноги и схватила её за горло. — Ты любишь свою ферму, — сказала она, вдавливая Эпплджек в землю. — Ты любишь свой урожай, свой дом, свою семью. Что ж, я покажу тебе, что остаётся, когда всё это исчезает. Она достала зажигалку и подожгла солому в углу сарая. Огонь быстро распространился, и Эпплджек закричала, пытаясь вырваться. — Я сожгу всё, — сказала Сансет, держа её. — Все твои яблони, все твои амбары, всё твоё наследство. Ты будешь смотреть, как горит твой мир. Она позволила огню разгореться, а затем вытащила Эпплджек из горящего сарая и бросила на землю. Та кашляла от дыма, слёзы текли по её щекам. — Ты сказала, что мы зря тебе доверяли, — сказала Сансет, наклоняясь над ней. — Теперь ты будешь знать, что значит доверять монстру. Потому что монстры не прощают. Она достала паяльник и нагрела его до красна. Затем она прижала его к плечу Эпплджек, выжигая клеймо — слово «ПРЕДАТЕЛЬ». — Ты будешь носить это на своей коже, — сказала она. — И каждый раз, когда ты будешь смотреть в зеркало, ты будешь видеть шрам, который я оставила на тебе. Она оставила Эпплджек на земле, среди дыма и пепла, и ушла, не обернувшись. VI. Спайк — «Тот, кто знал и не сказал» Спайк жил у Тви, но Сансет знала, что она ещё не тронула его. Она пришла в дом Тви через несколько часов после того, как расправилась с Эпплджек. Солнце уже поднялось, но Сансет не боялась. Она знала, что в доме никого нет — Тви была в больнице (она сбежала после встречи с Сансет), а Спайк остался один. Она вошла через чёрный ход и нашла его в гостиной — он сидел на диване, играл в приставку, и когда она появилась, он подскочил, уронив геймпад. — Сансет! — его голос дрожал. — Что ты... как ты... — Пришла за тобой, Спайк, — сказала она, закрывая дверь. — Ты знал о дневнике. Ты знал, что Тви предала меня. Ты ничего не сказал, потому что боялся её. Ты был её маленькой марионеткой. Он попытался убежать, но Сансет схватила его за шиворот и повалила на пол. — Ты всегда был трусом, — сказала она, связывая его. — Ты прятался за юбкой Тви и думал, что тебя не тронут. Но я трону. И я сделаю это особенно больно. Она раздела его и привязала к столу. Затем она взяла ножницы и начала резать его одежду, пока он не остался полностью обнажённым. — Ты никогда не был мужчиной, — сказала она, проводя пальцем по его груди. — Ты был просто мальчиком, который боялся сказать правду. Она взяла электрический провод (она принесла его с собой) и обмотала вокруг его члена. Затем она включила ток. Спайк закричал, его тело выгнулось дугой, и ток прошёл через его гениталии, вызывая ожоги и невыносимую боль. Сансет держала провод, пока он не потерял сознание, затем дала ему прийти в себя и повторила. — Ты думал, что секс — это приятно? — спросила она, когда его крики перешли в мольбы. — Я покажу тебе, что это может быть пыткой. Она взяла раскалённый металлический стержень и вставила в его анус, расширяя и разрывая ткани. Спайк захрипел, и его глаза закатились. — Теперь ты знаешь, что такое быть жертвой, — сказала она, вынимая стержень. — Ты больше никогда не будешь чувствовать себя в безопасности. Она зашила ему рот и привязала к батарее, оставляя его в луже крови и собственной мочи. VII. Последние штрихи Сансет вышла из дома Тви, когда солнце уже стояло высоко. Она чувствовала себя странно — лёгкой и тяжёлой одновременно. Она оставила позади весь мир людей, всех, кто когда-то был ей дорог. Она не чувствовала сожаления. Только пустоту, которая требовала нового заполнения. Она пошла к старой библиотеке, где когда-то читала книги о туманностях. Она вошла внутрь, и библиотека была пуста — она знала, что сегодня выходной, и никто не придёт. Она прошла в самый дальний зал, где стояло зеркало — то самое, которое вело в Эквестрию. Она подошла к нему и посмотрела на своё отражение. На ней не было крови — она смыла её, но шрамы на душе остались. Её лицо было спокойным, глаза — пустыми. — Всё, что я любила, мертво, — сказала она тихо. — Они сделали меня монстром. Теперь они узнают, что такое настоящий монстр. Она провела рукой по гладкой поверхности зеркала, и оно замерцало серебряным светом. — Эквестрия, — прошептала она. — Я возвращаюсь. Но не как ученица. Как судья. Как палач. Как та, кто заберёт у вас всё, что у вас есть. И когда я закончу, останется только я. И тишина. Она шагнула в зеркало, и мир людей исчез за её спиной, оставляя только свет и холод, и запах магии, в которой она узнавала свой новый дом — и новое поле битвы.