Солнце, что погасло

Коридоры Кантерлот-Хай пахли воском и старыми книгами. Этот запах въелся в стены за десятилетия, смешался с лёгкой сыростью, которая поднималась от цокольного этажа по утрам, и с дешёвым освежителем воздуха, который вечно перебарщивала уборщица миссис Грейнджер. Сансет Шиммер шла по третьему этажу, чувствуя, как подошвы её кед оставляют на полированном линолеуме едва слышный скрип, и смотрела в окна, за которыми начинался сентябрь. Сентябрь в Кантерлоте был странным месяцем. Он не мог решиться, лето ему или осень, и поэтому выдавал то дни, пропитанные солнечным светом до самых краёв, когда небо казалось выцветшим от собственной синевы, то внезапные ливни, которые смывали с листьев пыль и оставляли на асфальте тёмные пятна. Сегодня был первый вариант. Солнце стояло высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, ложились на пол неровными золотистыми прямоугольниками. В каждом таком прямоугольнике плясали пылинки — тысячи крошечных точек, кружащихся в вечном, бессмысленном танце. Сансет задержалась у окна на минуту, прислонившись плечом к тёплому стеклу. Внизу, на школьном дворе, несколько ребят играли в баскетбол. Она слышала их голоса приглушённо, сквозь стекло — короткие выкрики, смех, стук мяча об асфальт. Ей не хотелось спускаться. Ей хотелось стоять здесь, в тишине, чувствовать тепло на коже и не думать ни о чём. Ни о прошлом, ни о том, что оно могло вернуться. — Ты опять сбегаешь от реальности? Голос был мягким, с лёгкой хрипотцой. Сансет даже не повернулась — узнала по шагам. Тихим, почти кошачьим, с той особенной осторожностью, с которой двигалась её подруга, когда не хотела никого спугнуть. — Я не сбегаю, — ответила Сансет, всё ещё глядя в окно. — Я созерцаю. — Ого, какое умное слово. — Флаттершай подошла и встала рядом, тоже прислонившись плечом к стеклу. Её бежевая кофта была, как всегда, великовата, и она машинально закатывала рукава — сначала один, потом другой. — Ты уже вторая неделя созерцаешь. Пора бы уже прозреть. — Прозреть до чего? — До того, что сегодня пятница. А в пятницу Пинки устраивает что-то невероятное. Сансет усмехнулась и наконец повернулась к подруге. Флаттершай стояла чуть согнувшись, как будто привыкла прятаться в собственном теле, и её глаза — тёплые, ореховые, с вечной тенью в глубине — смотрели на Сансет с той мягкой, чуть заметной тревогой, которая появлялась всякий раз, когда та слишком долго молчала. — Пинки всегда устраивает что-то невероятное, — сказала Сансет. — Это её суперсила. Доводить всех до нервного тика. — А мне кажется, это твоя суперсила — доводить всех до нервного тика. Ты просто умеешь делать это красиво. Они обе тихо рассмеялись — без напряжения, без необходимости говорить что-то важное. Просто смех, который разливается между людьми, когда они знают, что друг от друга никуда не денутся. Сансет вдохнула полной грудью. Воздух был тёплым, чуть влажным, и пах тем особенным, трудноуловимым запахом, который бывает только в начале осени — смесью увядающих листьев, нагретого асфальта и чего-то сладкого, похожего на яблоки. — Ладно, — сказала она, отталкиваясь от подоконника. — Идём. А то Пинки пришлёт поисковую группу. Они пошли по коридору вместе, и Сансет краем глаза заметила, как Флаттершай смотрит на неё — коротко, вскользь, но с тем особым вниманием, которое трудно не заметить. Она ничего не сказала, но Сансет знала этот взгляд. Она знала его уже три года. В столовой было шумно. Гул голосов смешивался с лязгом подносов и звоном пластиковых стаканов в единый белый шум, к которому ухо привыкало через минуту и переставало замечать. Пинки Пай уже сидела за крайним столом у окна и махала им обеими руками так энергично, что казалось, она пытается взлететь. — Они здесь! Они пришли! — её голос перекрывал общий шум с лёгкостью, которую Сансет всегда находила одновременно восхитительной и немного пугающей. — Садитесь! Садитесь быстрее! Я уже всё придумала! — Что именно? — спросила Сансет, садясь напротив и ставя на стол свой поднос с сэндвичем и яблоком. — Нам бояться? — Бояться — это скучно! Бояться — это для неуверенных. А вы у меня уверенные! Пинки говорила и одновременно жестикулировала — так, что её ярко-розовые волосы подпрыгивали в такт движениям. Она была похожа на взрыв, который случайно принял человеческую форму и теперь никак не мог успокоиться. — Я придумала поездку, — объявила она. — На выходные. За город. Всё уже решено! Рэйнбоу Дэш, сидевшая рядом с Пинки, оторвалась от своего бургера и подняла бровь: — Ты решила за нас? Без обсуждения? Без голосования? — Голосование — это потеря времени! — Пинки хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули пластиковые стаканы. — Я уже всё проверила. Погода — отличная. Место — классное. И вы все — свободны. Это называется планирование, а не диктатура. — Планирование, — повторила Рэйнбоу с сомнением. — То есть, ты просто хочешь нас увезти в неизвестном направлении? — Направление известно! Это старый мост за городом, там поляна и холмы. Там можно смотреть на звёзды! Сансет взяла яблоко и надкусила, слушая, как Пинки объясняет детали с такой скоростью, что слова сливались в одну длинную фразу. Она посмотрела на своих друзей. Рэйнбоу — всегда готовая спорить, всегда с вызовом в голосе, даже когда согласна. Пинки — вихрь, который невозможно остановить. Флаттершай — тихая, с мягкой улыбкой, пьющая чай маленькими глотками. Все они были здесь. Все они были с ней. — Итак! — Пинки резко остановилась, переводя дыхание. — Кто за? Поднимаем руки! Рэйнбоу медленно, с преувеличенной неохотой, подняла руку. Флаттершай — сразу. Эпплджек, подошедшая к столу с подносом в руках, кивнула и села рядом. — Ай знаю это место, — сказала она, ставя поднос на стол. — Если ехать по старой дороге, там хороший вид. И тихо. Никто не мешает. — Тогда решено! — объявила Пинки, подпрыгивая на стуле. — Мы едем завтра вечером. Я уже всё приготовила — у меня список, я его написала и переписала трижды, чтобы ничего не забыть. Вы даже не представляете, как я люблю списки. Списки — это порядок. А порядок — это... — Бедлам? — подсказала Рэйнбоу с усмешкой. — Порядок — это возможность ничего не упустить! — Пинки надула губы, но в глазах у неё уже плясали смешинки. — Вот увидите. Это будет лучшая поездка в вашей жизни. Сансет улыбнулась. Она слушала их голоса, смотрела на их лица, и внутри неё разливалось то тёплое, спокойное чувство, которое она научилась узнавать и ценить. Это чувство было похоже на дом — на тот самый дом, которого у неё когда-то не было. Она доела яблоко, откусила от сэндвича и почувствовала, как Флаттершай снова смотрит на неё — коротко, вскользь, но с той особенной внимательностью, которая не давала покоя. — Ты как? — спросила Флаттершай тихо, почти шёпотом, чтобы другие не слышали. — Хорошо, — ответила Сансет. — Правда. Всё хорошо. Флаттершай улыбнулась — той улыбкой, которая не требовала продолжения — и кивнула, возвращаясь к разговору с Пинки. Но Сансет не могла не заметить, как её взгляд задержался на её лице дольше, чем обычно. И как в этом взгляде проскользнуло что-то едва уловимое — не тревога, нет. Что-то похожее на ожидание. Она не стала спрашивать. Она решила, что это просто показалось. После уроков Сансет шла домой через парк. Листья на деревьях уже начинали желтеть по краям, но в центре ещё оставались зелёными — переход был заметен только приглядевшись. Она шла медленно, не торопясь, вдыхая запах увядающей травы и влажной земли. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался приглушённым, словно шёл из другого мира. Она любила этот маршрут. Он был длиннее, чем прямая дорога через центр, но зато здесь не было машин, не было суеты, не было чужих голосов, от которых уставала голова. Здесь можно было идти и просто думать — или не думать, как получалось лучше. Она прошла мимо старой библиотеки, которую уже второй год собирались закрыть, но почему-то так и не закрыли. Её фасад облупился, и краска отслаивалась большими кусками, открывая серый бетон. Сансет остановилась на секунду, глядя на вывеску, где буквы почти стёрлись. Библиотека работала. Она всегда была открыта, и внутри пахло старыми книгами, которые пахнут иначе, чем современные — более густо, более горько. Она вошла внутрь. Дверь скрипнула, и на мгновение тишина накрыла её с головой — та особая тишина, которая бывает только в местах, где никто не говорит громко. — Здравствуйте, — сказала она библиотекарше — женщине с седыми волосами и очками на цепочке, которая сидела за столом и читала книгу в твёрдом переплёте. — Здравствуй, дорогая, — ответила та, поднимая глаза. — Ты сегодня опять за астрономией? — Попробую поискать что-то новое, — улыбнулась Сансет. — Про туманности. — Второй стеллаж слева, верхняя полка. Сансет кивнула и пошла вглубь зала, между рядами высоких шкафов, которые уходили под потолок. Она любила это место — запах времени, который оседал на страницах, шуршание обложек под пальцами, медленный свет, который просачивался сквозь запылённые окна. Она любила библиотеку за то, что здесь никто не спрашивал, кто она и что с ней было. Здесь просто ждали, когда она возьмёт книгу и уйдёт. Она нашла книгу о туманностях, села на старый диван у окна и раскрыла её на первой странице. Там были чёрно-белые фотографии звёздных скоплений, которые выглядели как облака из света и пыли. Сансет читала текст, но слова не задерживались в голове. Она просто сидела, чувствуя, как солнце греет её лицо сквозь стекло, и слушала, как библиотека живёт своей тихой жизнью — скрип половиц, шелест страниц, далёкое тиканье часов. «Туманность — это облако межзвёздного газа и пыли, в котором рождаются звёзды», — прочитала она вслух. — «Где рождаются звёзды». Она повторила эти слова тихо, почти шёпотом, и почему-то улыбнулась. Она знала это чувство — когда внутри тебя загорается что-то новое, даже если ты не знаешь, как это назвать. Она знала, что такое рождаться заново. Она вышла из библиотеки через час. Солнце уже клонилось к закату, и небо над Кантерлотом окрасилось в розовый и золотой, словно кто-то размазал краски по воде. Сансет шла по пустеющей улице, и тени от деревьев ложились на асфальт длинными, искажёнными полосами. Дома её ждал Оливер. Он сидел на подоконнике, как всегда, и смотрел на улицу с таким видом, будто именно он решает, кому здесь можно ходить, а кому — нет. Когда она вошла, он спрыгнул на пол и потёрся о её ногу. — Ты, наверное, думаешь, что я тебя бросила, да? — сказала она, нагибаясь, чтобы погладить его. Кот зажмурился и начал урчать, и этот звук наполнил маленькую квартиру ровным, спокойным гудением. Она поставила чайник на плиту, достала кружку, насыпала чай. Пахло мятой. За окном уже зажигались огни — первые, робкие, которые ещё не могли победить сумерки, но уже начинали соревноваться с уходящим днём. Сансет села на кухне, обхватив ладонями горячую кружку, и уставилась в стену. На стене висела фотография — её друзья, сделанная в прошлом году на школьном дворе. Все смеются, все смотрят в камеру, и на лицах нет ни капли той тяжести, которую она иногда чувствовала в груди. Она вспомнила разговор сегодня в столовой. Пинки. Рэйнбоу. Флаттершай. Эпплджек. Все они были там. Все они были с ней. И в этом не было ничего, что нужно было бы проверять или доказывать — это просто было. «Я здесь, — подумала она. — Я здесь, и это реально. И я не хочу просыпаться» Она сделала глоток чая. Чай был горячим, мятным, и его вкус разливался по телу теплом. На подоконнике сидел Оливер и смотрел на неё. В его жёлтых глазах отражался свет лампы, и Сансет на мгновение показалось, что он хочет ей что-то сказать. Какой-то важный секрет, который она ещё не готова услышать. — Что? — спросила она его. — Ты тоже думаешь, что я слишком много думаю? Кот моргнул. Медленно, выразительно, как умеют только коты. Сансет усмехнулась и поставила кружку на стол. Она подошла к окну, распахнула его, и в комнату ворвался вечерний воздух — свежий, с запахом росы и нагретого за день асфальта. Звёзды уже начали проступать на небе, пока ещё тусклые, но уже заметные. Она смотрела на них, и внутри неё было то самое чувство, которое она не умела называть. Не страх, не тревога. Что-то другое — похожее на ожидание, но без цели. На обещание, но без слов. За её спиной в комнате было тихо. Только часы тикали на стене, отмеряя время, которое уходило, не оставляя следов. «Завтра, — подумала она. — Завтра будет новый день. И он будет солнечным» Она закрыла окно и пошла в спальню, оставляя за собой тёплый свет и тишину, которая уже начала собираться в углах, чтобы ждать ночи.