Люди без поколения

Закатное солнце било сквозь разбитые окна заброшенного цеха. Razor Waits щурился, сидя на бетонной плите и делая очередную пометку в блокноте. Сигаретный дым поднимался к обвалившемуся потолку. Здесь, среди ржавых механизмов и облупившейся краски, ему писалось лучше всего. После окончания университета каждая строчка казалась важной — будто доказывала правильность его выбора. Внезапно тишину нарушил щелчок затвора. Музыкант поднял голову и замер. У противоположного окна стояла темноволосая девушка в тяжелых ботинках, но в простом летнем платье, синем в белый цветочек, направив фотоаппарат на закатное небо. Ничего готического или индустриального — ни черной помады, ни браслетов с шипами, ни сварочных очков. Обычная. Хотя… кого сейчас можно назвать обычным? Все стало модным и не модным одновременно. Хипстерша — вот самое точное слово. Парню показалось, что по заброшке ходит кусочек неба с ромашками, плывущими по нему. Она даже не заметила его присутствия, полностью поглощенная игрой света в разбитом стекле. От неожиданности его пальцы разжались, и он упустил сигарету — непростительная оплошность для того, кто годами оттачивал элегантную манеру курить. Рэйзор поморщился, глядя на тлеющий окурок у своих ботинок. — Простите, — голос девушки прозвучал неожиданно мелодично, — я вас напугала? — Нет, — ответил он холодно, пытаясь вернуть себе привычную отстраненность. — Просто здесь обычно никого не бывает. Особенно… — он запнулся, не зная, как корректно закончить фразу. — Особенно таких обычных людей? — в её голосе прозвучала легкая, беззлобная ирония. Она опустила фотоаппарат и посмотрела на него: — Интересно, что в этом свете даже ваша шляпа кажется золотой, а не черной. Можно я сфотографирую? Рэйзор почувствовал, что его тщательно выстроенная стена отчуждения дает трещину. Никто раньше не видел его таким — позолоченным закатом, уязвимым, застигнутым врасплох. Сменив псевдоним, он ходил только в черном, лишь изредка добавляя фиолетовые носки или красный галстук. Но сегодня он был в любимом черном пальто: можно было сидеть на бетонной плите, не боясь испачкать остальную одежду, а блокнот и телефон прятать по карманам. Он молча кивнул, не зная, что сказать. Обычно он избегал фотографий — они казались ему вульгарной попыткой запечатлеть неуловимое. Но в её глазах не было любопытства туристки или экзальтированного восхищения фанатки. Только искренний интерес к моменту, к свету, к новому знакомому. Девушка сделала несколько снимков, а затем подошла ближе. Рэйзор встал, пряча телефон в карман плаща. — Вы здесь часто бываете? — спросила она, глядя на его блокнот. — Когда ищу вдохновение, — ответил он, чувствуя себя неловко под её взглядом. — И что, помогает? — она улыбнулась, и Рэйзор вдруг заметил, что у неё очень красивые глаза — не голубые, не зеленые, а какие-то серо-карие, как осеннее небо перед дождем. Или бетон подобный здешнему. — Иногда, — признался он. — А вы что здесь делаете? — Любуюсь красотой, — просто ответила она, обводя рукой заброшенный цех. — Её здесь больше, чем в любом парке. Парень нахмурился. Он привык, что другие видят в этом месте уродство и разруху. Привык, что только он видит здесь, в этих местах, красоту и эстетику. Что это? Творческая ревность? — Вы не понимаете, — сказал он, чуть повысив обычно низкий голос. — Нельзя сравнивать. В этом именно что есть своя красота. Эстетика упадка, непростого детства, музыки, — Он обвел рукой ржавые станки, облупившуюся краску, мусор под ногами. — Здесь настоящая жизнь, а не прилизанные парки с пластмассовыми цветами. Здесь можно почувствовать боль, тоску, отчаяние — то, что делает нас людьми. Она молча смотрела на него, и он почувствовал, что его слова звучат пафосно и глупо. — Простите, — сказал он, потупив взгляд. — Я не хотел вас обидеть. — Вы меня не обидели, — ответила она. — Просто я вижу красоту и в цветах, и в закате, и в этих руинах. Мне кажется, в мире достаточно места для всего. Рэйзор посмотрел на собеседницу с удивлением. Он привык делить мир на черное и белое, на прекрасное и безобразное. Она же видела оттенки серого, разные цвета, полутона, игру света и тени. — Мне это интересно, — продолжила девушка, — я ведь немного фотограф. Люблю снимать такие места. В них есть своя история, своя душа. Его брови удивленно поднялись. Он всегда считал фотографию чем-то поверхностным, но в её словах была какая-то глубина. — А «много» вы кто? — А «много» я — психолог. Правда еще не очень опытный, но это мой единственный источник заработка — лечение душ. В качестве фотографа я пока не заработала ничего. Для меня это чистое искусство. — Вот как! — Рэйзор недоверчиво и криво улыбнулся, — Хотите меня попрепарировать? — Вы ошибаетесь, — мягко возразила девушка, — я работаю только по взаимному согласию. — Как вас зовут? — спросил парень, чувствуя, что лед между ними начинает таять. — Вера, — улыбнулась девушка. — А вас? — Рэйз… Петя, — ответил парень, немного поморщившись. Он не любил представляться сценическим псевдонимом, но это стало привычкой. — Интересное имя, — с улыбкой заметила Вера. — Я где-то его слышала… Вы не музыкант? Он замер. Он не любил говорить о своей музыке с незнакомыми людьми. Ему казалось, что они не поймут его, не почувствуют его боль. — Да, — неохотно ответил он. — Но это неважно. Мало кто знает меня под настоящим именем. — Как раз важно, — возразила Вера. — Музыка — это ведь отражение души. Я всегда мечтала познакомиться с музыкантом. Хотя постойте… — она нахмурилась, пытаясь что-то вспомнить. — Рэйзор? Razor Waits. Это же вы?! Он смущенно кивнул. Петя — это имя из прошлой жизни, из мира, в котором он был обычным студентом. Razor Waits — это его настоящее: его музыка. А также его боль, тоска и проклятие. — Я слушала ваши песни, — продолжала Вера. — Они такие… мрачные. Но в них есть что-то настоящее, что-то, что заставляет задуматься. Рэйзор был ошеломлен. Он привык, что его музыку либо ненавидят, либо боготворят. Но Вера, кажется, видела в ней что-то свое. — Вы понимаете? — спросил он, не веря своему счастью. — Наверное, — ответила она. — Я не знаю точно, что вы хотели сказать своими песнями. Это известно только вам. Но я чувствую, что в них есть какая-то боль, какая-то тоска по чему-то настоящему. Музыкант понял, что пропал: в её глазах не было ни слепого восхищения, ни осуждения, только искренний интерес. И он вдруг захотел рассказать ей всё — о своей музыке, о своей боли, о своей тоске. — Я бы очень хотела послушать вас вживую, — сказала Вера. — У вас скоро концерт? Рэйзор покачал головой. Он давно перестал давать концерты в составе группы — слишком больно было выходить на сцену без Глюка. Намечался один сольный в небольшом клубе, но он не захотел говорить об этом. — Я больше не выступаю, — ответил он. — Почему? — удивилась Вера. — Вы же так талантливы! — Это долгая история, — отмахнулся он, но тут же осекся, поймав её взгляд. — Ладно. Как-нибудь расскажу. Он осознал, что впервые за долгое время хочет выговориться: рассказать кому-то о своей боли, о своей потере, о своём проклятии. Эта обычная девушка видела его насквозь — его тоску, его настоящее. И не осуждала, а просто понимала. — Или сейчас. Знаете, — начал он, запинаясь. — У меня был друг… Глюк. Макс, но он сам и мы все звали его Глюком, в честь его любимого композитора и склонности к психоделической музыке. Он помог нашей группе So’bachki начать, мы вместе писали песни. Он был гением, настоящим веселым безумцем. А потом он покончил с собой… Рэйзор нервно сглотнул, а голос его дрогнул. Парень замолчал, глядя в серые глаза Веры. Она молча ждала, и он продолжил: — Он решил, что никто ему не нужен для осуществления мечты. Оставил нас, своих друзей, поехал на какой-то фестиваль, надеялся прославиться. А когда понял, что это не принесло ему счастья, просто сдался. Решил, что и сам никому не нужен. Кто же знал? Мне писали, что он дознулся прямо в номере отеля. Посчитали, что намеренно. Даже домой не пожелал вернуться, чтобы проститься с нами, так произошедшее надавило на него. Общественности сказали, что просто сердце остановилось. Хотя, конечно, вряд ли хоть кто-то поверил. Вера молча взяла собеседника за холодную руку. Её прикосновение было теплым и искренним. — Это не ваша вина, — сказала она после тяжелой паузы, — вы не могли его спасти. Он сам сделал свой выбор. — Но я мог быть рядом, мы все могли бы поехать, пусть даже напрасно, — возразил Рэйзор. — Я мог его остановить. Мог сказать ему, что он не один, что он важен. — Вы действительно не могли знать, что случится, сами это отмечаете, — ответила Вера. — Вы не должны себя винить. Вы должны жить дальше и помнить его. И помнить также, что его выбор — это не ваша ответственность. Рэйзор почувствовал, что тяжелый груз вины начинает отступать. Вера не осуждала его, не жалела как маленького мальчика, а просто сочувствовала. Это было именно то, что ему нужно. Точнее, обеим его ипостасям — и Рэйзору и Пете. — Знаете, — продолжил он, забыв, с кем разговаривает, — есть такое понятие: синдром вины выжившего. Это когда чувствуешь себя виноватым за то, что жив, а другие умирают. Будто ты должен был умереть вместо них. Или хотя бы вместе. Вера внимательно слушала, не перебивая. — Я знаю, это глупо, — усмехнулся парень. — Но я ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, что это я предал Глюка, мы все предали — я, Череп, Кость. А не он нас. И что я должен был быть там, с ним, даже если и не мы все. — Это не глупо, — возразила Вера. — Это естественно. Вы просто скорбите по своему другу. Вам нужно время, чтобы прожить эту боль. — А что, если я не хочу её проживать? — спросил Рэйзор, неожиданно для самого себя, — Что, если эта боль — единственное, что у меня осталось от Глюка? Что, если, отпустив её, я предам его… себя и лишусь вдохновения? Вера задумалась. — Полагаю, что вдохновение можно найти не только в боли, — осторожно сказала она, отпустив руку собеседника. — Можно найти его в любви, в радости, в надежде. И уверена, что Глюк хотел бы, чтобы вы были счастливы. Чтобы вас не подтачивало то, что его сгубило — чувство одиночества. Парень покачал головой. — Я не знаю, — ответил он. — Не уверен, что заслуживаю счастья. — Конечно, заслуживаете, — улыбнулась Вера. — Все заслуживают счастья. И думаю, что могу вам помочь. — Чем? — спросил Рэйзор, не понимая. — Я могу помочь вам пережить эту боль, — ответила Вера. — Быть рядом с вами, когда вам будет плохо. Выслушать вас, когда вам захочется выговориться. Могу просто держать вас за руку, когда вам будет страшно. Рэйзор посмотрел на Веру и увидел в её глазах столько тепла и искренности, что не смог устоять. — Хорошо, — сказал он. — Помогите мне. Он понял, что наконец-то не один. Что есть кто-то, кто готов разделить с ним его боль, его тоску, его проклятие. — Знаете, — сказал Рэйзор после паузы. — У меня дома есть кое-что, что вам может быть интересно. Старые фотографии с концертов, афиши. И кофе. Хотите? Вера улыбнулась: — Хочу. Только если это не значит, что вы перестанете рассказывать. Парень осторожно спустился с кучи строительного мусора и подал руку девушке. Она оперлась на него и так они вышли из разрушенного цеха. Лишь несколько раз камни хрустнули под ее тяжелыми ботинками, но в остальном все было в порядке. По дороге домой Рэйзор впервые за долгое время чувствовал себя легко. Странно было идти рядом с милой девушкой в синем платье по этим мрачным улицам. По инерции они шли держась за руки, но ему это даже понравилось.