Люди без поколения

Рэйзор вошел в подъезд, приглашая девушку, и вызвал лифт. Этот старый лифт, решетки, за которыми было видно шахту. В хорошем настроении музыкант представлял себя Элдричем, точнее, его героем клипа на песню «Lucretia, my reflection». — А вы давно фотографируете? — спросил парень, открывая дверь своей квартиры. — Всю жизнь, — ответила Вера, осматриваясь и видя комнату, заставленную инструментами и полками книг, — Сначала отцовский «Зенит», потом моя собственная «мыльница». Знаете, фотография — это ведь тоже способ остановить время, сохранить момент. Как ваша музыка. Рэйзор замер. Он никогда не думал об этом так. Для него фотографии всегда были чем-то мертвым, застывшим. Единственное исключение он делал для плакатов. Но в словах Веры была правда. — Покажете мне, как это работает? — спросил он, не желая того, — Как вы видите мир через объектив? Вера кивнула, снимая с шеи фотоаппарат. На кухне парень машинально потянулся к бутылке гранатового вина на верхней полке — любимого вина их группы So’bachki. И Глюка, который мечтал после Британии когда-нибудь попасть в Грецию или Италию, записать там альбом. Но рука замерла на полпути. Слишком много боли, слишком много несбывшихся надежд было связано с этой бутылкой. Он вспомнил и то, как втроем с Черепом и Костью они пили за Глюка. То, как пахло сиренью из окна. — Кофе? — спросил он, отворачиваясь к кофемашине. — С удовольствием, — ответила Вера, доставая фотоаппарат, — У вас потрясающее освещение здесь. Смотрите: луч падает на эту старую афишу. Она подняла камеру, и Рэйзор впервые увидел свою квартиру её глазами: игра света и тени на потертых виниловых пластинках, отражение заката в струнах гитары, пылинки, танцующие в солнечном луче. — Красиво, — произнес он удивленно, — Я никогда не замечал раньше. — В этом и суть фотографии, — улыбнулась Вера, — Научиться видеть красоту в обычных вещах. Хотите попробовать? Держите, — Вера протянула ему фотоаппарат, — Что бы вы хотели сфотографировать? Рэйзор неуверенно взял камеру. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на старой гитаре Глюка, пылящейся в углу. Он никогда не решался к ней прикоснуться после… после всего. Ему казалось, что Глюк вот-вот придет и заберет ее. — Нет, — покачала головой Вера, будто прочитав его мысли, — Начните с чего-то простого. Вот, например, ваша чашка с кофе. Смотрите, как пар поднимается в луче света. Он поднял камеру к глазам. Мир в видоискателе выглядел иначе — более четким, более настоящим. Струйка пара действительно казалась почти материальной в золотистом свете заката. — Теперь нажмите кнопку, — тихо сказала Вера, — И постарайтесь не дышать во время съемки. Щелчок. И этот момент — пар над кофе, закатный луч, тишина — остался пойманным навсегда. — А теперь давайте посмотрим, — Вера взяла камеру, показала ему экран, — Видите? Вы поймали не просто чашку кофе. Вы поймали момент покоя. Рэйзор смотрел на фотографию и чувствовал, как что-то меняется внутри. Может быть, не всё искусство должно обращаться к боли? — Кажется, теперь мне надо начать делать селфи в зеркале? — усмехнулся он, возвращая камеру Вере, — Стать как все эти интернет-девочки? Вера рассмеялась: — Не обязательно. Хотя, в селфи тоже есть своя правда. Это ведь тоже способ показать себя миру, сказать: «Я здесь, я существую». Просто не нужно этим злоупотреблять. — А вы делаете селфи? — с любопытством спросил Рэйзор. Вера пожала плечами: — Иногда. Когда чувствую себя особенно счастливой. Или когда хочу поделиться каким-то важным событием с друзьями. — И что, это работает? — недоверчиво спросил он, — Люди действительно верят этим улыбкам напоказ? — Не знаю, — ответила Вера, — Но иногда это помогает почувствовать себя лучше. Хотя бы ненадолго. Музыкант задумался: он всегда презирал всё, что связано с модой и массовой культурой, даже тех, кто нарочито выставляет это презрение напоказ. Он — и вдруг «блогер», «фотограф». Такое не могло ему присниться и в страшном сне. Но в словах Веры была какая-то логика. Может быть, не все селфи — это ложь? — Ладно, — сказал он, — убедили. Может быть, однажды я даже сделаю селфи. Но только если буду чувствовать себя по-настоящему счастливым. Вера улыбнулась: — Я буду ждать этого. Она обратила внимание на коллекцию винила на полках, стоящих рядом с синтезатором и гитарой. — Вы позволите посмотреть? — вежливо спросила девушка. Рэйзор замялся: эти пластинки были наследством Глюка, как и его гитара и некоторые плакаты. Но почему-то при гостье он больше не так боялся прикасаться к ним. — Да, конечно. Рад, что вы любите хорошую музыку. Вера подошла к полке, осторожно изучая конверты. Она остановилась на пластинке с изображением Элвиса в красном и надписью «Love Songs». Она прижала конверт с пластинкой к своей пышной груди, словно в порыве нежности. «Элвису бы понравилось» — подумал Рэйзор, но вслух говорить этого не стал, опасаясь создать впечатление озабоченного хама. Вера попросила разрешения одолжить пластинку на вечер и парень согласился, бережно упаковав сокровище. Они сидели, пили кофе и слушали музыку. Вера выбрала что-то спокойное, инструментальное — чтобы не мешать разговору. Но Рэйзор вдруг почувствовал, как его начинает накрывать волна тоски. — Простите, — сказал он, внезапно вставая, — Мне нужно выйти на воздух. Девушка удивленно посмотрела на него: — Всё в порядке? — Да, — ответил парень, стараясь говорить как можно спокойнее, — Просто… немного душно. Я сейчас вернусь. Он вышел на балкон и жадно вдохнул прохладный ночной воздух. Сердце бешено колотилось, а в голове крутились обрывки фраз, воспоминания о прошлых отношениях, о потерянных возможностях. — Что такое? — прошептал он, прикрывая глаза, — Почему это происходит именно сейчас? Он знал, что это — его старый невроз, его тоска по сексу и отношениям, загнанная глубоко внутрь из-за страха снова испытать боль. Романтика музыки Элвиса и пышная Вера создали особую атмосферу. И вот теперь, когда появилась Вера, когда забрезжила надежда на что-то большее, может даже на любовь, этот невроз вылез наружу с удвоенной силой. Наступала паническая атака. — Мне нельзя этого допустить, — сказал он себе, — Я не должен её отпугнуть. Я должен быть сильным. Он сделал несколько глубоких вдохов и попытался успокоиться. Но тоска не отступала. Она сверлила его изнутри, напоминая о том, что он одинок, что он жаждет тепла и близости. Рэйзор достал сигарету и закурил. Ночью воздух обжигал легкие, но это помогало немного прийти в себя. Он смотрел в темноту города, пытаясь унять дрожь в руках. Внизу, в лабиринте улиц, горели редкие фонари. А в окнах домов мелькали огни самых разных цветов: теплый желтый, холодный синий, тревожный красный. Иногда проскальзывали даже какие-то странные, неестественные оттенки, будто кто-то баловался с фильтрами или просто сходил с ума. «Что бы это значило? — подумал он, затягиваясь сигаретой», — «Что происходит за этими окнами? Какие истории скрываются за этими огнями? Может быть, за желтым светом кто-то читает книгу, закутавшись в плед, и мечтает о любви. За синим — кто-то смотрит телевизор и пытается забыть о своих проблемах. За красным — кто-то ссорится, кричит, разбивает посуду, а потом страстно мирится. А за этими странными, неестественными оттенками? Кто знает? Может быть, там происходит что-то безумное, что-то, что не поддается объяснению. Или все наоборот? Ведь в жизни не всегда так подчеркнуто кинематографично. И во всем этом хаосе есть место для меня: для моей боли, для моей тоски, для моего проклятия». Он вспомнил старую песню «Московские окна»: Я люблю под окнами мечтать, Я могу, как книги, их читать. И, заветный свет храня, И волнуя, и маня, Они, как люди, смотрят на меня. И вдруг понял, что его распирает какое-то странное, противоречивое чувство: одновременно отчаяние и надежда. Отчаяние — от того, что он так одинок, что он так далек от всего этого. И надежда — может быть, где-то там, за одним из таких огней, его ждет кто-то, кто сможет его понять, кто сможет его полюбить. Похоже, даже прямо здесь такой человек. Интересно, как выглядит окно Веры в этой темноте? Вера тихо подошла к нему на балкон, закутавшись в его куртку. — Всё в порядке? — спросила она, обеспокоенно глядя ему в глаза. Рэйзор затянулся сигаретой и с каменным лицом произнес, выпуская дым в ночное небо. — Да, всё отлично. Просто решил полюбоваться видом. Думал, может, броситься вниз, но передумал. Как-то слишком банально. Вера вздрогнула: — Не смешно. — А я и не смеюсь, — ответил Рэйзор, глядя в темноту города, — Просто констатирую факт. Иногда мне кажется, что этот город хочет меня убить. Или это обычный «зов пустоты»? — Не говори так… не говорите, — попросила Вера, беря его за руку, — В этом городе есть и хорошее. Просто нужно уметь его видеть. — Например? — скептически спросил парень. — Например, вы, — ответила Вера, сжимая его руку. — И ваша музыка. Он посмотрел на неё и вдруг почувствовал, как уголки его губ сами собой приподнимаются в улыбке, и произнес: — Да… вы, наверное, самый странный человек, которого я когда-либо встречал. — Это комплимент? — с улыбкой спросила Вера. — Не знаю, — ответил Рэйзор, — Наверное. Просто вы как будто видите меня насквозь. И вам почему-то это нравится. — Мне не просто нравится, — ответила Вера, — Мне интересно. Вы — сложный, противоречивый человек. Но в вас есть что-то настоящее, что-то, что заставляет меня чувствовать себя живой. И тут Рэйзор понял, что, возможно, теперь он не боится быть собой. Что есть кто-то, кто принимает его таким, какой он есть, со всеми его тараканами и неврозами. Он замолчал, задумавшись. Какой свет и цвет видны из его окна? Он никогда раньше об этом не думал. — Знаете, — начал он, — Я думал о цветах этой ночи. В основном, темнота. Чёрный, серый, иногда немного синего от неба. И ещё огни. Желтые от фонарей на улице и ламп в окнах домов, белые от машин, красные от вывесок. Он посмотрел на Веру: — А вы что видите? Вера улыбнулась: — Я вижу фиолетовый. От смешения красного и синего в ночном небе. И ещё немного зелёного от деревьев в парке внизу. Его почти не видно, но он есть. Рэйзор прищурился, пытаясь разглядеть этот фиолетовый и зелёный. Тут он понял, что действительно начинает видеть мир другими глазами: более ярко, более насыщенно, более живо. — Вы правы, — сказал он, — Я раньше этого не замечал. Как будто смотрел на мир через чёрно-белый фильтр или сепию. — А теперь? — спросила Вера. — А теперь, кажется, кто-то включил цвета. Он на секунду представил свое окно из других окон в этом огромном городе. — Наверное, — сказал он, — из других окон моё окно выглядит подобным чёрной дыре. Или как светящийся прямоугольник с силуэтом курящего человека. Ничего особенного. Он усмехнулся: — Хотя, может быть, кто-то видит в этом что-то романтичное. Какой-нибудь одинокий художник, который рисует ночной город. Или влюблённая девушка, которая ждёт своего парня домой. Вера улыбнулась: — А может быть, кто-то видит в этом загадку. И задаётся вопросом: что происходит за этим окном? Кто там живёт? О чём он думает? Рэйзор посмотрел на неё с любопытством: — А вы что видите? Вера пожала плечами: — Я вижу человека, который пытается найти своё место в этом мире. И который не боится быть собой. Парень почувствовал, как краска смущения заливает его щёки. — И вы думаете, это красиво? — спросил он. — Я думаю, это честно, — ответила Вера, — А честность — это всегда красиво. Может, вернёмся? — предложила она, ёжась от прохлады, — Что-то я замёрзла. Рэйзор на секунду задумался, колеблясь. Ему не хотелось возвращаться в комнату, где его ждали тоска и невроз. Но в то же время ему не хотелось оставаться одному на балконе, наедине со своими мыслями. И в этот момент порыв ветра сорвал с его головы шляпу и унёс её в ночную тьму. Внешне он никак не отреагировал, просто проводил взглядом свою улетающую шляпу и пожал плечами. Но внутри у него всё похолодело. Эта шляпа была для него больше, чем просто головной убор. Это была его маска, его защита от внешнего мира. Это был символ его стиля, его индивидуальности. И вот теперь эта маска улетела, оставив его уязвимым и беззащитным перед Верой. «Что такое!» — подумал он, — «Это как будто напоминание, что я не могу контролировать всё. Что я не могу спрятаться от своих чувств. Что я должен быть настоящим». Но от мысли «быть настоящим» становилось страшно. Это значило открыться, довериться, рискнуть. А он — для всех Рэйзор, а не Петя — боялся рисковать. Он боялся снова испытать боль. К остальным его страхам прибавлялось еще и нежелание демонстрировать волосы, уже подернутые сединой. В тридцать-то лет уже намечается «соль с перцем». — Ладно, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее, — Пойдём… те.