Люди без поколения

Вернувшись в комнату, Рэйзор сделал вид, что ничего не произошло. Он включил музыку — что-то меланхоличное, но не слишком тяжелое — и налил еще кофе. — А вам идет без шляпы, — сказала вдруг Вера, глядя на него и садясь за стол. Парень замер на секунду, но быстро взял себя в руки: — Вот как? Никогда об этом не думал. — Правда, — продолжила она. — Вы кажетесь более настоящим. Более живым. — Более уязвимым, вы хотите сказать? — вырвалось у него прежде, чем он успел задуматься. Вера посмотрела на него внимательно: — А это плохо — быть уязвимым? Рэйзор вздохнул. Он не хотел начинать этот разговор, но что-то в её голосе, в её взгляде заставило его продолжить: — Не знаю. Просто когда ты уязвим, тебя легче ранить. А я? Я устал от ран. — И поэтому вы прячетесь за масками? — спросила она мягко. — За шляпами, — пошутил он, направляясь на кухню за новым кофе. — За музыкой. За сарказмом. За чем угодно, лишь бы не чувствовать. — И что же вы боитесь чувствовать? — спросила Вера, дождавшись его возвращения в комнату и наблюдая, как он разливает кофе по чашкам. Рэйзор сосредоточился на тонкой струйке кофе, стараясь не пролить ни капли. Это помогало ему говорить — когда руки заняты чем-то механическим, слова выходят легче. — Всё, — ответил он, наполняя первую чашку. — Надежду. Потому что за ней всегда следует разочарование. Привязанность. Потому что люди уходят. Любовь? — он замолчал, переходя ко второй чашке. — Потому что любовь делает тебя слабым. Превращает в идиота, который верит в хэппи-энды. Струйка кофе дрогнула, несколько капель пролились на стол. Невезучий бариста выругался себе под нос. — А вы не думали, — сказала Вера, протягивая ему салфетку, — что, может быть, это не слабость? Может быть, способность чувствовать — это и есть настоящая сила? Рэйзор посмотрел Вере в глаза. В полумраке комнаты её лицо казалось особенно мягким, почти светящимся. — Знаете, когда я в последний раз позволял себе быть сильным, как вы говорите? — он усмехнулся. — Три года назад. Я написал песню. Не для альбома, не для публики. Просто для одного человека. Он взял свою чашку, но не стал пить, а поставил обратно на стол, покрутив ее в руках: — И что самое смешное? Я так и не показал ему эту песню. Точнее, ей. Испугался. Решил, что это слишком личное, слишком откровенное. Слишком настоящее. Песня называлась «Горькие волны». Сейчас я и сам понимаю — хорошо, что не показал. Слишком пафосная и глупая. — А сейчас? — тихо спросила Вера. — Вы всё ещё боитесь быть настоящим? Рэйзор посмотрел на свое отражение в чёрной поверхности кофе, словно пропущенное через фильтр сепии. Без шляпы, с растрёпанными темными волосами, бледный, он выглядел почти беззащитным. — Да, — ответил он честно. — Боюсь. Но… — он поднял глаза на Веру, — может быть, это не так уж плохо. Бояться, но всё равно делать. Вера задумчиво произнесла: — Мне очень нравится ваша песня «Квартира-гробница». В ней есть что-то щемящее. Как будто вы говорите о чём-то очень личном. Рэйзор вздрогнул, словно её слова коснулись чего-то болезненного. «Личное». Как когда-то учил Глюк. — Это просто песня, — пробормотал он, отводя взгляд. — Выдумка. — А мне кажется, что в каждой выдумке есть доля правды, — возразила Вера. — Особенно в такой пронзительной. Она тихонько напела строчки из песни: В квартире-гробнице покой и уют Ждёт тут, Где тебя не найдут Музыкант нахмурился: — Не пойму, к чему вы клоните? — К тому, — ответила Вера, — что мне кажется, будто эта песня — о вас. О вашем страхе перед жизнью, о вашем желании спрятаться от мира. О вашей квартире, которая стала для вас и гробом, и убежищем. Он молчал, глядя в свою чашку и не знал, что ответить. Вера была права: эта песня была о нём, о его жизни, о его страхах. Отчасти. — И что? — наконец спросил он, поднимая на неё глаза, крутя чашку за ручку. — Теперь вы хотите меня пожалеть? — Жалеть? — Вера покачала головой. — Нет, я не хочу вас жалеть. Жалость — это унизительно. Я хочу понять. Она немного помолчала, подбирая слова: — Мне кажется, что за этой бронёй, за этой иронией скрывается очень ранимый человек. И я хочу узнать, что заставило вас построить вокруг себя такие стены. Вера снова отпила кофе. Рэйзор залюбовался ее родинкой над верхней губой. Он помолчал и вздохнул: — Ну, если вам так интересно, расскажу. Я написал эту песню после смерти Глюка. Выйти на сцену не мог. Чувствовал себя полным дерьмом. И эта квартира, где больше нет бабушки с дедушкой, родителей, казалась мне идеальным местом, чтобы спрятаться от всего мира. Я избавился от всего антиквариата, что напоминал мне о прошлом. Не поднялась рука только на инструменты и пластинки с плакатами, — Он усмехнулся. — Тихо, спокойно, никто не достанет. Гробница, а не квартира. Но знаете что? Со временем я понял, что в этой гробнице можно не только умирать, но и жить. Писать музыку, читать книги, пить кофе по утрам. — Он посмотрел на Веру. — Иногда мне даже кажется, что я счастлив в этой своей гробнице. Но потом… Он вздохнул, боясь начать заикаться и начал заново: — Иногда мне даже кажется, что я счастлив в этой своей гробнице. Но потом я вспоминаю историю одного парня. И снова замолчал, словно не решаясь продолжать. — Какого парня? — тихо спросила Вера. — Да так, — собрался с духом Рэйзор. — Просто однажды прочитал в интернете. Жил человек в своей квартире, и решил он как-то разогреть лавовую лампу в микроволновке, начитавшись дурацких советов, что это делает лампы ярче. Ну и, естественно, она взорвалась вместе с печью, а его закидало. Горячий воск, или что там в этих лампах, осколки, один пробил артерию. Мгновенная смерть. — Он горько усмехнулся. — Самое жуткое знаете что? Его тело нашли только через пятнадцать лет! Коммуналка большая накопилась, но никто не заметил пропажи человека. Просто долг решили взыскать. Коммунальщики квартиру вскрыли, а там… Он замолчал, не в силах произнести последнее слово. — Мумия? — шепотом подсказала Вера. — Ага, — кивнул Рэйзор. — Мумия с удивлением на лице. Не успел даже почувствовать боль, только удивиться. — Он посмотрел на Веру, — Иногда мне кажется, что я тоже так живу. В своей гробнице. И однажды просто исчезну из-за какой-нибудь глупости. А никто и не заметит. Вера немного помолчала, обдумывая его слова. — Ну, лавовую лампу в микроволновке я вам точно греть не позволю, — сказала она с улыбкой. — Разве что мы сделаем это вместе и снимем на видео для модного челленджа: взорви лампу и прячься. Но я бы не советовала: слишком много беспечных дурачков захочет повторить, несмотря на дисклеймеры и устные предупреждения. Рэйзор невольно улыбнулся в ответ: — Это уже интересно. Но боюсь, мой блог не будет пользоваться популярностью. — Почему же? — возразила Вера. — Уверена, найдутся любители чёрного юмора. А если серьёзно? — Она снова посмотрела на него внимательно. — Мне кажется, вы ошибаетесь: вас заметят. И не только после смерти, когда долги по коммуналке накопятся. Вы слишком талантливы, слишком интересны, чтобы остаться незамеченным. — Хм-м-м? — смог полувопросительно протянуть Рэйзор. Вера немного помолчала и продолжила. — И потом, теперь у вас есть я. Я точно замечу, если вы вдруг решите разогреть лавовую лампу в микроволновке. — Почему же вы так во мне уверены? — спросил Рэйзор, слегка приподняв бровь. — Вы же меня почти не знаете. — Он усмехнулся. — Может, я на самом деле такой же парень, который греет лавовые лампы в микроволновке? Только выжил и теперь ищу новую жертву для своего безумного эксперимента. Вера покачала головой. — Я вижу, что вы тянетесь ко мне, но одновременно пытаетесь отгородиться. Но у вас плохо получается. Я вижу в вас то, чего вы сами в себе не видите. — Она немного помолчала. — И потом… я знаю, что такое быть на грани. Я сама там была. Рэйзор нахмурился: — Вы хотите сказать…? — Да, — кивнула Вера. — Я пыталась покончить с собой. Несколько лет назад. Не буду вдаваться в подробности, но это был очень тёмный период в моей жизни. — Она посмотрела на Рэйзора. — Именно поэтому я так хорошо вас понимаю. Я знаю, что такое хотеть исчезнуть. Но я также знаю, что это не выход. Что всегда есть шанс на лучшее. Что всегда есть кто-то, кто может тебя заметить и спасти. — И что же вас спасло? — спросил парень, глядя на Веру с любопытством. — Что заставило вас передумать? Девушка улыбнулась: — Любовь к жизни, наверное. И ещё… музыка. И фотографии. Тогда я начала вести блог, где писала всякую суицидальную жуть. Рэйзор заинтересовался: — А можно где-нибудь почитать? Девушка достала телефон. Пролистав свою ленту, она показала новому знакомому старую запись: Пользователь FaithMD1996: Она слышала, что свежий маникюр и новая одежда идеальны при ее состоянии. Ей уже давно хотелось, но решиться не могла. Она знала — если не сделает это сейчас или завтра, ее состояние будет только ухудшаться. С сегодняшнего дня все должно было быть по-другому: в комнате стоял новый обеденный столик с разноцветными стульями; на полу лежали новые коврики из синего шелка со звездами под черным небом, а еще рядом висела новая корзинка для цветов, которую она подарила себе сама на какое-то казавшееся ей важным событие. Взяв оставшиеся деньги, она отправилась за новыми покупками. Ну, и что ж, что деньги последние? Главное — привести себя в порядок. Дом уже достаточно красив, пришла пора взяться за тело. В салоне красоты ее встретили с улыбкой, как старую знакомую. Мастер маникюра, как ему казалось, с полуслова понял ее настроение, предложив нежный оттенок лака, напоминающий цвет утреннего неба. Однако, он ошибся: она предпочитала оттенок заката. Заодно она решила нарастить ресницы и отправилась в соседний зал, предвкушая преображение. Сидя в очереди, она листала глянцевый журнал, представляя себя героиней одной из модных фотосессий. Мастер, приветливо улыбаясь, усадила ее в удобное кресло и принялась колдовать над ее взглядом. Выбор пал на классическое наращивание — аккуратные, естественные реснички, которые должны были подчеркнуть глубину ее глаз. Процедура оказалась на удивление расслабляющей. Закрыв глаза, она погрузилась в полудрему, ощущая лишь легкие прикосновения. Время пролетело незаметно, и вот, мастер попросила ее открыть глаза. В зеркале она увидела совершенно другую себя. Взгляд стал более выразительным, открытым, словно она только что проснулась после долгого и приятного сна. Ресницы выглядели естественно и элегантно, отлично дополняя ее образ. Ей показалось, что и во сне она будет выглядеть идеально с этими ресницами. Она вышла из салона, чувствуя себя обновленной и уверенной в себе. Легкий ветерок играл с ее новыми ресницами, а на губах, которые она недавно увеличила, играла улыбка. После салона она направилась в бутик, где ее ждало новое платье. Легкое, воздушное, оно идеально подчеркивало ее фигуру и скрывало следы усталости. Она посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Да, это была она, но обновленная, полная сил и уверенности. Домой она вернулась с пакетами, полными косметики и мелочей, которые, как ей казалось, были жизненно необходимы. Разложив покупки, она почувствовала прилив энергии и наконец ощутила решимость, которой ей так не хватало для столь важного шага. В гробу она лежала как живая и выглядела идеально. Пришедшие проститься восхищались ее красотой и понятия не имели, что идеальный наряд и густой слой косметики скрывают уродливый след от веревки на шее. Рэйзор долго читал этот текст и все больше удивлялся диссонансу между очаровательной улыбчивой брюнеткой и мрачными мыслями на ее странице. — Не волнуйтесь, — прошептала Вера, — это было давно, и сейчас мне гораздо лучше. Но все равно все психологи ходят к другим психологам. Такова жизнь. Рэйзор улыбнулся: — Знакомая история. Меня тоже творчество спасло. — Он немного помолчал. — Хотя, если честно, меня спасла не просто музыка, а одна безумная идея. Я решил писать пост-панк песни на стихи русских классиков. Представляете? Вера рассмеялась: — Это гениально! Я слышала несколько песен. — Ну, не знаю, насколько это гениально, — пожал плечами музыкант. — Но это сработало. Я вдруг понял, что могу выразить свои чувства через чужие слова. Что могу превратить свою тоску и отчаяние в искусство, пусть даже не только своими силами. — Он посмотрел на Веру. — Так что, если вдруг мне снова захочется разогреть лавовую лампу в микроволновке, просто напомните мне о Пушкине и о героях Достоевского. И о том, что из нашей классики можно сделать отличную песню. Хотите, я вам почитаю что-нибудь из моих вдохновителей? — предложил Рэйзор, вставая с места. — У меня тут как раз томик любимых классиков под рукой. Он подошёл к книжной полке и взял наугад первую попавшуюся книгу. Открыв на середине любимый синий томик, он немного замялся: — Здесь прошелся загадки… Ой, — пробормотал он, пробегая глазами по строчкам. — Кажется, я немного не то выбрал. — Что там такое? — с любопытством спросила Вера. Рэйзор покраснел: — Да ничего особенного. Просто… немного чувственное стихотворение. Не хочу, чтобы вы подумали, будто я на что-то намекаю. Он захлопнул книгу и хотел было положить её обратно на полку, но Вера встала из-за стола и подошла к нему, перехватив книгу: — Постойте! Мне интересно. Прочитайте. Парень колебался: — Я правда не уверен. Может, лучше что-нибудь другое? — Нет, я настаиваю, — улыбнулась девушка. — Неужели вы боитесь прочитать мне стихи? Да ещё и классика? Рэйзор сглотнул. Ситуация становилась всё более неловкой — с одной стороны, Вера явно флиртовала, с другой — он не хотел показаться озабоченным придурком, который только и ждёт момента. — Знаете что, — сказал он, мягко забирая и захлопывая книгу. — Давайте я лучше покажу вам свои черновики. Там есть пара интересных переложений Фета и Тютчева на пост-панк. Он положил злополучный томик Пастернака обратно на полку, стараясь не встречаться с Верой взглядом. Чёрт возьми, почему именно сейчас его предательское тело решило напомнить о том, как давно у него не было близости, подгоняя кровь… не к голове? И почему Вера так очаровательно улыбается? — Трусите? — поддразнила она. — Нет, — соврал он. — Просто… не хочу, чтобы вы неправильно меня поняли. Мы ведь даже не на свидании. — А жаль, — тихо сказала Вера, но так, чтобы было слышно. Рэйзор попытался сделать вид, что не расслышал её слов. Правда получилось у него откровенно паршиво — он слишком долго простоял у книжной полки, неестественно разглядывая корешки книг. — Знаете, — наконец сказал он, поворачиваясь к Вере, — на сцене я гораздо лучший актёр. Она улыбнулась: — А сейчас вы пытаетесь играть? — Пытаюсь, — честно признался он. — Но выходит хре… неважнецки. Я слышал, что вы сказали. Чёрт возьми, я не знаю, что с этим делать. — Может быть, — предложила Вера, — не нужно ничего делать? Может быть, достаточно просто быть собой? Без игры, без маски? Рэйзор провёл рукой по волосам, машинально пытаясь поправить несуществующую шляпу. — Быть собой — это сложно. Особенно когда ты… когда я… Быть собой — это сложно. Особенно когда… — Он замолчал, вспомнив что-то. — У меня есть одна песня. Мы записали её ещё с Глюком. Преодолев наконец-то страх, он взял гитару Глюка, и, сев за стол рядом с Верой, запел, сам себе аккомпанируя: «The walls rise high into the sky…» — Their shadows stretch where dreams can’t lie, — подхватила девушка. — Я знаю эту песню*. Музыкант удивлённо посмотрел на неё: — Правда? Она же не из популярных. — Но одна из самых сильных, — возразила Вера. — «Each stone a tale of ancient lore, a monument to what’s come before» — это ведь не просто о башне, верно? Это о вас. И кстати, я помню розыгрыш, связанный с этой песней. Тогда она была очень популярна. Я сразу поняла, что это не ранние Skinny Puppy и не сайд-проекты KMFDM, как писали некоторые — слишком отличается стиль. Но я подумала на The Sisters of Mercy: вокал и саунд похожи. А учитывая, что официальных альбомов нет уже давно, все могло быть. Рэйзор кивнул: — О том, как я пытаюсь быть сильным. Неприступным. «The storms may rage, the ground may quake, but still you stand, you never break…» — И как? Получается? — спросила Вера. Рэйзор горько усмехнулся: — Не очень. Особенно сейчас. Знаете, — тихо продолжил он, глядя в сторону, — я устал. Устал быть сильным, устал строить из себя неприступную башню. — Он вздохнул, возвращая гитару на место. — Иногда мне хочется просто разрушить всё это к чертям собачьим. Разобрать по кирпичику и… не знаю, построить что-нибудь другое. Что-нибудь более настоящее. — Он посмотрел на Веру. — Но я боюсь. Боюсь, что если я разрушу свою башню, то окажусь совершенно беззащитным. Что меня просто сметёт первым же порывом ветра. Он замолчал, ожидая её реакции. Вера слушала, склонив голову набок. — Вы видите во мне что-нибудь, кроме этой башни? — тихо спросил парень, глядя на Веру с надеждой. — Что-нибудь, кроме этих стен, теней и древней истории? Он боялся услышать ответ и глубоко вздохнул, собираясь с духом, желая сказать ей что-то важное, что-то вроде: «Я думаю, что влюбляюсь в тебя», но вместо этого из его уст вырвалось совсем другое: — Слушайте, у нас тут скоро концерт намечается. Хотите пойти? Можете поснимать нас, если хотите. Вы же фотограф, верно? Он тут же мысленно дал себе подзатыльник. Ну что за идиотский способ признаться в любви? Пригласить девушку поработать на своём концерте? Вера удивлённо приподняла бровь: — Вы хотите, чтобы я фотографировала вас? А как же «я больше не выступаю»? — Ну да, — пробормотал Рэйзор, чувствуя, как краска приливает к его щекам. — Я сказал так, потому что мероприятие намечается не из масштабных. Но если вам интересно, то конечно. Просто… ваши фотографии очень крутые. И… да. Он замолчал, беспомощно крутя пальцами, не зная, что ещё сказать. — Это интересное предложение, — сказала Вера, улыбаясь, — Я согласна. С удовольствием поснимаю вас на концерте. Рэйзор почувствовал облегчение. — Отлично! — произнес он. — Тогда я пришлю вам все детали. Спасибо. — Он немного помедлил. — И ещё… Может быть, после концерта мы сможем куда-нибудь сходить? Просто как два друга, а не как фотограф и музыкант? — С удовольствием! — согласилась Вера. — Хорошо бы пойти туда, где можно поесть крыжовенное варенье. Они обменялись номерами. Рэйзор хотел проводить Веру, но она вежливо отказалась. Он застегнул запылившийся чехол, размышляя о прошедшем вечере. Затем сел за стол и начал писать текст песни, заброшенной когда-то.