Повеситься?

Молодой человек лежит на кровати с подушкой в обнимку. Он лежит уже не первый час, глядя в темноту, изредка хватаясь за своё лицо в приступах особенно сильного стыда. Сна не было — вместо него в голове по кругу шёл прошедший день, снова и снова, отдельными кусками, которые с каждым повтором становились только хуже. Ему хотелось, чтобы всё дело было в простой усталости, но это было совсем не так. На её месте было что-то более въедливое — каждое (не)сказанное слово, (не)совершённое действие, каждый момент жизни, непонятно почему казавшиеся неправильными. Такие бессонные ночи были регулярными и случались достаточно часто, однако эта ночь была особенной. Ей настолько было неприятно, когда кто-то из её знакомых замалчивал свои чувства, переживания и просто настроение, что она начинала чувствовать физическую боль, при этом не имевшую чёткого места — мозг горел, глаза кололи, руки ломало, а всё тело слабело. Она призывала всех не скрываться, она призывала всех кричать — в этом она видела спасение всего человечества. Какое-то время назад к нему пришло озарение, что проповедник всеобщего крика оказался великим молчуном. Он, как ему казалось, никогда никому не раскрывался. Он написал своей знакомой. Сообщение, по его мнению, вышло крайне неудачным. Оно было неуклюжим и неловким, а сам процесс написания растянулся на часы, хотя проблем с текстом он никогда не испытывал; ему, наоборот, было чрезвычайно сложно говорить. Ответом на сообщение стало короткое «понятно». Он хотел извиниться, но не смог сформулировать за что, и решил оставить диалог на этом завершённым. «Понятно» в момент получения лишь слегка его укололо, но впоследствии «понятно» стало незаметным спутником всей его жизни. Понятно. Всё стало понятно. Понятно Понятнопонятнопонятно Понятнопонятнопонятнопонятнопонятнопонятнопонятнопонятнопонятнопонятнопонятно Ей вдруг стало понятно, что она есть источник всех своих проблем. Она говорила немому миру кричать, хотя сама не издала ни звука; она указывала слепым, но сама ничего не видела; она брала всех в свои объятия, но отстранялась от чужих рук. Она осознала, что всё это время была в плену собственных чувств, а её разум лишь создавал иллюзию, что все, кого она встречала, были неправильными, и только она дошла до истины, той истины, к познанию которой стремился её любимый Сократ; на деле же постигнутая ей истина оказалась величайшей ложью из всей лжи, которую она вообще могла себе представить! Она выпала из ровно марширующего строя и уже не смогла вернуться обратно — в этом заключалась вся её ошибка, которую она почему-то осознала только сейчас. Это осознание вызвало странный прилив сил и энергии, доселе в нём не водившихся; их стало так много, что они изменили своей же сути. Протяжный вздох вырвался из его рта. Кричать было нельзя, иначе он всех разбудит. Впрочем, он не понимал, хотел он крикнуть или только вздохнуть, но ему это уже было не важно. Свет был выключен, но комната ему казалась настолько яркой, будто она находилась в эпицентре ядерного взрыва. Ему хотелось оказаться именно там. На неделе он открыл для себя Бориса Рыжего. Его стихов он не оценил: они, как и большинство поэзии в целом, казались фальшивыми, а разнообразные рифмы и игры слов ему представлялись лишь напыщенным самолюбованием. Повешение на дверной ручке было примечательным фактом из биографии Рыжего ровно до этого момента — теперь это способ избавиться от проблем, увиденных после прозрения. Он действовал быстро — ещё никогда он не проявлял такого энтузиазма. За несколько мгновений он успел найти в темноте зарядку от телефона, отсоединить провод, подскочить к двери, кое-как обвязать этот провод вокруг ручки и продеть шею через получившийся узел. Он сел на пол и обхватил провод с намерением наконец дойти до истины, на полпути к которой он споткнулся. Споткнулся он и сейчас — он медлил и чего-то ждал. Собирался с силами. Он так просидел некоторое время. Мыслей в его голове не было. Если вернее, их было великое море, вот-вот готовое обрушиться на и без того перегруженный мозг, но он их старательно не замечал; он пытался убедить себя в том, что ни о чём не думал, и всё, что было в его голове, — шум. Одна мысль всё же проскочила сквозь бесконечно громкий шум, кажущийся самым болезненным звуком на свете, — написать записку. Эту идею она отмела, ведь, как ей показалось, тот, кто её прочитает, не будет выполнять никаких оставленных поручений, пусть даже ещё не придуманных, или, того хуже, сочтёт записку за доказательство инфантильности и попытку сыскать хотя бы сколько-то внимания. Такого впечатления о себе она не хотела. В это же время за дверью послышался тихий топот и цоканье по полу. Спустя несколько мгновений в дверь, где-то на уровне его поясницы, упёрлось что-то маленькое и округлое; эта округлость поелозила по двери куда-то в сторону, а затем издала тихое мяуканье. — Кошка. Уже посветлело. Кошку нужно было покормить. Его руки сначала разжали провод, обволокший шею, а затем, будто сорвавшись с цепи, он несколько раз ударил этими же руками себя по лицу — первый удар, самый сильный, пришёлся на лоб, и он даже зашипел от боли; второй, уже несколько слабее, попал по щеке; финальный, почти не ощущавшийся, пришёлся в район между носом и глазом. За мгновение у него в голове пронеслась мысль, не ослепнет ли он, — он не помнил, увидел он где-то или откуда-то вычитал, что сильный удар по лбу может привести к слепоте; в следующее мгновение она уже тихо плакала. Вся энергия, ещё недавно переполнявшая её, пропала, и делала это она совсем обессиленно, выдавливала из себя каждую слезу, подступавшую к нижнему веку. Она требовала от себя хотя бы этого, но всё равно осталась недовольной. Вместе с кошкой под ногами она дошла до кухни. Кошку она кормила всегда в 9 часов утра в первый раз и в 8 часов вечера во второй, и от этого графика никогда не отходила. Сейчас ей было не до графика — она просто чувствовала, что ей срочно нужно покормить кошку. Наполнив миску кормом, она подняла свои красные глаза на встроенные в микроволновку часы. Они показывали только 5 часов утра. У неё уже не было сил ругать себя, поэтому всю ненависть — и к себе, и ко времени, постоянно ведущему себя столь странно и подло, — она выразила через тихий вздох. Умываться он не пошёл — на кухне, ему казалось, вода не такая, какая нужна для умывания, а в ванной комнате прямо над раковиной висит зеркало, в которое смотреть в этот момент не хотелось особенно сильно. Вместо этого он вернулся в свою комнату, кинул валяющийся провод, ещё совсем недавно был нужный для совершения столь желанного убийства, затеянного для прекращения вечной борьбы то за жизнь, то за смерть, а теперь только бесящий своим присутствием, на стол, и улёгся на кровать. Мыслей, впервые за долгое время, в его голове действительно не водилось. Он лишь лежал на спине с закрытым руками лицом, тихо сопел и пытался исчезнуть. Одновременно с желанием исчезновения, он ощущал никогда до этого им не испытываемое чувство, которое сам для себя он не мог описать и понимал его крайне смутно — чувство соединения с пространством, временем, своим дыханием, с самой жизнью; чувство крайнего спокойствия, и от этого вызывающее крайнюю тревогу. Чтобы справиться со всем не по его воле происходящим, он включил свой плейлист на телефоне. Она засыпает: пропасть, в которую она непременно должна упасть, всё ближе; перед глазами всплывают мутные образы, похожие и на всё, и ни на что одновременно; голова начинает будто бы качаться в невесомости, а потом это покачивание переходит всё ниже, пока не охватывает всё тело; музыка, всё это время игравшая в её наушниках, перестаёт быть разборчивой; и все звуки, и она сливаются воедино и с покачиванием, и с мутными образами, и с пропастью. Падение наконец свершилось, и больше её ничего не тревожит. В голове у неё вертелась уже почти вечность одна цитата, которую она вычитала около года назад в книжке, и эту книжку она ни с кем так и не обсудила — никто из её окружения такое не читает, что приносило и приносит довольно тяжёлые, не до конца ей понятные горечь и обиду.

«Восстаньте, дорогие Ευμπαρανεχρωνοτ. Ночь прошла, и день снова начинает свою неутомимую деятельность, по-видимому, никогда не уставая вечно и вечно повторять самого себя.»

Не сегодня.