Я вижу твою боль

♫ noah kahan - doors

***

— Чёрт, ну где же он, ну где, не мог же я его выкинуть! Энакин стоял на коленях перед собственным столом, превратившимся в поле битвы, и лихорадочно перебирал содержимое ящиков. Тетради летели в одну сторону, конспекты — в другую, старые ручки катились по полу, теряясь среди пыли, которую он не вытирал уже бог знает сколько. — Ну где же, ну где, где… Скайуокер вытащил третью по счёту папку, рассыпав содержимое по ковру, и в следующую секунду уже рылся в четвёртом ящике, забитым старой электроникой — зарядками, наушниками с перебитым проводом, какой-то древней мышкой, батарейками, старыми флешками. Руки дрожали от нетерпения и нервного возбуждения. Он смотрел на часы, висящие на стене — стрелки неумолимо приближались к десяти, а ещё нужно было доехать до клиники. Под стопкой книг, которые Энакин не открывал со второго курса, под несколькими старыми тетрадями по литературе, среди распечаток лекций, некоторые из которых уже слегка пожелтели от времени, или кто-то просто пролил на них кофе, он наконец нащупал то, что искал. Простая, почти невесомая вещь. Браслет. Тот самый, который Кэл сплел ему в конце первого курса, когда они отмечали сдачу последнего экзамена. Энакин помнил тот вечер так ярко — Кестис сидел за этим же столом, перебирая разноцветные ленточки, которые купил в каком-то маленьком магазинчике на Ковент-Гарден. Тогда Скайуокер смеялся, говорил, что это слишком по-детски, а Кэл с серьёзным лицом заплетал красную и голубую нити в сложный узор, объясняя, что красный — цвет любви и страсти, а голубой — понимания и верности. Энакин помнил, как надел браслет в тот же вечер и не снимал почти год. Пока всё не пошло под откос. Пока Падме не стало. Он снял его в день похорон, потому что красный цвет казался слишком ярким, слишком… её цветом, полным той самой любви и страсти. А теперь нашел, перерыв все ящики. Скайуокер дрожащими пальцами подхватил браслет и торопливо завязал на запястье. Ленты легли на кожу, касаясь шрамов, и он на мгновение замер, чувствуя прохладное прикосновение. Красный и синий. Два цвета, которые когда-то что-то значили, или, может, были всем. Он резко поднял глаза на часы, стоящие на тумбочке, и сердце пропустило удар. — Чёрт! Двадцать минут до начала приёма. Если он не выйдет прямо сейчас, то опоздает. А опаздывать к Кеноби... почему-то эта мысль вызывала в нём странное беспокойство. Как будто Энакин подведёт того человека, который поверил в него, искренне. Скайуокер вскочил на ноги, едва не споткнувшись о разбросанные по полу тетради, накинул лёгкую осеннюю куртку — старую, потёртую на локтях, но любимую — и уже схватился за дверную ручку, когда взгляд упал на стол. Там, среди бумажного хаоса, лежала тетрадь со стихами. Он резко развернулся, бросился обратно, схватил её и сунул в карман куртки, поверх телефона. Край тетради немного топорщился, выпирая из кармана, но Энакину было всё равно. — Так, ключи, — пробормотал он, хлопая по карманам. — Ключи есть, телефон, тетрадь есть... браслет, студенческий есть. Всё. Скайуокер вылетел из комнаты, хлопнув дверью, и понёсся по коридору общежития, едва не сбив с ног какого-то первокурсника, который с испугом отскочил в сторону. Лондон этим утром был необычайно солнечным. Энакин вышел из общежития и на мгновение зажмурился от света, который заливал улицы. Октябрьское солнце низкое и тёплое, пробивалось сквозь кроны старых деревьев, оставляя на асфальте причудливые тени, а листья, устилающие тротуары, переливались всеми оттенками меди и багрянца. Скайуокер шёл быстрым шагом, и вдруг поймал себя на том, что смотрит на людей, проходящих мимо. Женщина с коляской — улыбалась своему ребёнку, и в этом жесте было столько нежности, что на мгновение Энакин даже засмотрелся. Пожилой мужчина в берете, со спокойным и добрым лицом кормил голубей на скамейке. Две студентки, смеясь, прошли мимо, держа в руках бумажные стаканчики с кофе, смеясь легко и беззаботно, словно летний ветер в позднюю ночь. Энакин не привык замечать такие вещи. Обычно он двигался по городу как тень, не поднимая глаз, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, но сегодня мир почему-то казался другим? «Странно» — подумал Энакин пряча руки в карманы. Или может он просто сегодня встал с нужной ноги? Скайуокер спустился в метро, и привычный гул поездов, запах рельсов и электричества, гомон людей — всё вдруг не было таким давящим, как обычно. Он сел в вагон, устроился у окна и достал телефон, чтобы проверить время. Поезд тронулся, за окном замелькали тёмные тоннели, сменяющиеся редкими проблесками света. Энакин почувствовал лёгкое головокружение. Знакомое, привычное, почти родное, оно всегда появлялось через час после утреннего приёма нужной дозы таблеток. Он вздохнул и прикрыл глаза, прижимаясь затылком к холодному стеклу. Каждое утро — одна и та же рутина. Он просыпался, шёл в ванную, открывал пластиковый органайзер с отделениями для дней недели, и глотал маленькие белые таблетки: флуоксетин, кветиапин и лоразепам. Иногда Энакин смотрел на них и думал о том, как же это похоже на жизнь, которой он живёт сейчас — такая же серая, безвкусная, безжизненная и горькая, как эти пилюли, которые он глотает, чтобы просто не развалиться на части. Скайуокер ненавидел их. Ненавидел то, как таблетки делали его тупым и вялым, как размазывали все эмоции в одно серое пятно, как убивали способность чувствовать что-то яркое, сильное, настоящее, как внушали чувство безразличия и мнимой безопасности. Но он боялся не принять. Потому что знал, что будет, если пропустит хотя бы день. Сначала тревога, которая накатывает волной и захлёстывает с головой, потом паника, сжимающая грудь так, что невозможно дышать и в завершении тот голос в голове — тихий, настойчивый, шепчущий: «Ты можешь все закончить, просто решись еще раз». Поэтому Энакин принимал лекарства, каждое утро, как послушный пациент, или вернее робот, выполняющий программу. Головокружение понемногу утихало, сменяясь привычной тягучей сонливостью. Энакин открыл глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна — бледное, слегка опухшее и меланхоличное, но почему-то сегодня взгляд был чуть более живым, чем обычно. Он не мог объяснить, с чем это связано, может, с тем, что едет к Кеноби? Или с тем, что в кармане лежит тетрадь со стихами? Поезд замедлял ход, объявляя станцию. Энакин встал и направился к выходу, чувствуя, как внутри зарождается странное, почти забытое чувство, похожее на предвкушение. Улица, на которой находилась клиника, тихая и ухоженая, была застроенна старыми зданиями из красного кирпича с белыми окнами. Энакин уже знал этот путь наизусть — прошёл столько раз, что мог бы с закрытыми глазами. Но сегодня шёл медленнее, пускай до начала приема и оставалось несколько минут, давая себе время рассмотреть детали: гравий на дорожке, кованую ограду, пару горшков с осенними цветами у входа, большие окна, завешанные белыми шторами. Скайуокер толкнул тяжёлую дверь, вошёл в вестибюль и направился к лестнице. Секретарша подняла голову, и узнав пациента улыбнулась. — Доктор Кеноби уже ждёт вас, мистер Скайуокер. Проходите. Энакин кивнул и двинулся по коридору, чувствуя, как сердце с каждым шагом бьется все сильнее. Он остановился перед дверью кабинета, и глубоко вдохнув, постучал. — Войдите, — раздался знакомый голос. Оби-Ван сидел за своим столом, склонившись над бумагами. Когда дверь открылась, он поднял голову, и его лицо осветилось той же тёплой, почти домашней улыбкой, которую Энакин запомнил с прошлой встречи. Кеноби выглядел чуть иначе, чем в прошлый раз. Светлые волосы, обычно уложенные, сегодня спадали на лоб небрежной прядью. На нём был надет простой бежевый теплый свитер и тёмные брюки шоколадного цвета, а без халата Оби-Ван казался менее официальным что ли. — Доброе утро, Энакин, — сказал Оби-Ван, откладывая ручку. — Рад, что ты пришёл, присаживайся. Энакин прошёл к знакомому креслу и сел, чувствуя, как ладони начинают потеть от волнения. Он не знал, как начать разговор, и как блин подвести к стихам, всё, что он репетировал по дороге, вдруг вылетело из головы, и Скайуокер сидел, уставившись в свои руки, сжимая край куртки. — Как прошли эти два дня? — спросил Оби-Ван, откидываясь на спинку кресла, внимательно наблюдая. — Хорошо, — ответил Энакин слишком быстро. — Нормально, всё в порядке. Кеноби наклонил голову, всматриваясь в лицо пациента, но настаивать и приставать с расспросами не стал. — Как учёба? Справляешься с нагрузкой? Энакин замялся. Посмотрел в сторону, на книжный шкаф, на стопку бумаг на столе, на картины на стенах, но только не в глаза психиатра. — Я... временно на заочном, — признался тихо Скайуокер. — После... после того, что случилось, мне дали академический отпуск, а потом перевели на заочную форму, я почти не посещаю универ. Энакин ощутил, как внутри поднимается волна стыда. Стыд за то, что он не может, как все нормальные студенты, ходить на пары, общаться с однокурсниками, жить обычной жизнью, он сломлен, а весь мир продолжает существовать дальше. Оби-Ван встал из-за стола и пересел в кресло напротив Энакина — намеревался снова быть на одном уровне с ним. — А ты хотел бы возобновить очное посещение? Энакин от легкого шока резко поднял глаза на Кеноби, вопрос застал врасплох. Он не ожидал, что Оби-Ван спросит об этом, даже скорее не ожидал, что кто-то вообще спросит, чего хочет он сам, а не то что от него него требуют врачи или университет. — Я... — начал Энакин, и слова застряли в горле. Внутри боролись два голоса. Один кричал: «Да, хочу! Я так хочу вернуться! Хочу сидеть в аудитории, слушать лекции, спорить с преподавателями, сидеть в библиотеке до ночи, чувствовать себя нормальным!». А другой, тихий, злой, шептал: «Все знают, что ты пытался покончить с собой, они будут смотреть с жалостью, будут бояться тебя, шептаться за спиной». Скайуокер закрыл глаза, и перед ним на мгновение всплыли картинки из прошлого. Первый курс. Он сидит на лекции истории искусств, профессор рассказывает об античности в архитектуре, и Энакин записывает каждое слово, потому что это кажется ему бесконечно важным и интересным. Перерыв в кафетерии, где они с Падме и Кэлом едят сэндвичи и обсуждают дурацкие фильмы, просмотренные на выходных. Затем вечер в библиотеке, когда Энакин находит книгу о сюрреализме и читает её до самого закрытия, забыв про время. Смех однокурсников на практическом занятии, когда кто-то тщательно пытался прочесть на французском одну из пьес Шекспира. Тёплый свет ламп в читальном зале, запах старых книг, звук переворачиваемых страниц... Там господствовало счастье, та непередаваемая атмосфера одной из граней первых шагов в взрослой, студенческой жизни. Энакин открыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок. Он сглотнул и попытался взять себя в руки. — Да, — голос дрогнул. — Я очень хотел бы, но... — Энакин замолчал, кусая нижнюю губу. — Я боюсь, что меня будут сторониться, из-за... из-за того, что я сделал, весь университет знает. Это было в местных новостях… Господи, какой позор… Скайуокер смотрел в пол, не в силах поднять глаза на Оби-Вана. Ему было стыдно за слабость, за то, что его история стала достоянием общественности и что он сидит здесь, жалея себя, пока Кеноби тратит на него время. Оби-Ван наклонился вперёд, и мягко, видя, как переживает Энакин, спросил: — А как насчёт Кэла? Твоего соседа по комнате? Он мог бы поддержать тебя, когда ты вернёшься. — Он учится на международных отношениях, — сказал Скайуокер неуверенно. — У нас нет общих пар, только перемены и обед, но он... он хороший.. Оби-Ван улыбнулся, и его взгляд упал на запястье Энакина, где красная и голубая ленточки мягко переливались на свету. — Что это у тебя? Энакин посмотрел на браслет и тоже невольно улыбнулся — впервые за весь разговор. — Подарок, — сказал он, проведя пальцем по изделию. — От Кэла, он сплёл его в конце первого курса, просто любит такие вещи делать — плетёт браслеты, вяжет шарфы, делает всякие поделки, говорит, что успокаивает. Оби-Ван смотрел на самодельное украшение с тёплым любопытством, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Это очень трогательный жест, — сказал он. — У тебя прекрасный друг, Энакин. Скайуокер кивнул и вдруг почувствовал, как в груди поднимается волна решимости. Он достал из кармана тетрадь, понимая, что пальцы внезапно начали дрожать. — У меня для вас тоже кое-что есть… — голос Энакина сорвался на неловкий шёпот. Он открыл тетрадь на нужной странице и достал тот самый тетрадный лист. Бумага была мятой, с глубокими складками, Энакин протянул его Оби-Вану, и рука дрожала так сильно, что листок колыхался в воздухе, как осенний лист на ветру. Оби-Ван с интересом принял протянутое, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Энакин отдёрнул руку, словно обжегся, чувствуя, как щёки заливаются краской. Руки Кеноби бережно коснулись помятого края, разворачивая листок, и он начал читать про себя. Скайуокер смотрел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он видел, как Оби-Ван пробегает взглядом по строкам, как брови слегка приподнимаются, и как читая последнюю строчку замирает. Энакину хотелось провалиться сквозь землю. Зачем он это сделал? Зачем показал этот жалкий, мрачный, убогий стих? Сейчас Кеноби поймёт, какой он никчёмный, безнадёжный, странный и жалкий пациент, от которого все отказывались. Скайуокер закусил губу так сильно, что на ней блеснула капелька крови. Оби-Ван поднял голову, но в глазах было что-то тёплое и удивительно нежное, а не жалость и разочарование. — Спасибо, — сказал Кеноби тихо. — Это очень красиво, грустно правда, очень грустно, но красиво. У тебя талант, Энакин, я и не знал, что ты пишешь стихи. Скайуокер теребил край тетради, не зная, куда деть глаза. — Я пишу с детства, сколько себя помню. Это был способ выразить то, что я не всегда мог сказать, и когда слова застревали в горле, я переносил их на бумагу. Он замолчал, чувствуя, что говорит слишком много, но не мог остановиться. — Иногда полезно выражать свои чувства так, — мягко сказал Оби-Ван. — Это помогает структурировать мысли, выплеснуть то, что накипело. Я рад, что у тебя есть такой способ. — Да, — согласился Энакин, и в его голосе появилось что-то новое. Живость. Он открыл тетрадь, начал перелистывать страницы, наполняя каждое движение энтузиазмом. — Вот здесь я писал, когда поступил, вот это — про весну в парке. Каждый стих, какая-то история, понимаете? Я помню, как писал каждый из них. Скайуокер говорил, и его глаза загорались. Он забыл, где находится, забыл, что сидит перед психиатром, забыл о всех тревогах, просто делился тем, что любил. Оби-Ван слушал, заворожённый, смотрел на Энакина и не мог отвести глаз. В эти минуты парень казался другим — настоящим, горящим изнутри, словно светлячок, который на мгновение зажегся в темноте. — Не хочешь прочитать мне что-нибудь? — перебил Оби-Ван. — Один из своих стихов? Или ты ещё не готов? Энакин не задумывался, ответ пришел сразу: хотел. Он хотел, чтобы Кеноби услышал его голос, читающий строки, написанные когда-то давно. Но все эти стихи из прошлой жизни, где была Падме, свет, где он сам был целым, здоровым, счастливым, полным надежд, но каждая строчка в тетради болела сейчас так, как открытая рана. — Я... я лучше напишу что-то новое, к следующему приёму. Оби-Ван коротко кивнул и понимающе улыбнулся. — Буду ждать с нетерпением. Повисла короткая пауза. Кеноби снова посмотрел на листок в руках — на смятый край, на складки, которые не разгладились. — Почему он помятый? Энакин замер. Внутри него всё похолодело. Перед глазами снова всплыл вчерашний вечер: он сидит на кровати, трясётся, скидывает всё со стола, рвёт листок из тетради и швыряет в стену, вспомнил, как кричал, плакал, как ненавидел себя за слабость. Скайуокер молчал. Очень долго молчал. Пальцы заламывались, хрустя суставами, он снова закусил губу, чувствуя, как в глазах начинает щипать. Стыд захлёстывал с головой, хотелось забрать листок обратно и убежать. — Просто переволновался, — выдавил он наконец, не поднимая глаз. — А если подробнее? — спросил Оби-Ван, мягким, как бархат, без тени настаивания или осуждения голосом. Энакин снова молчал. Он чувствовал, как по спине пробегает толпа мурашек, руки начинают не слушаться, а воздух в лёгких становится тяжёлым. Оби-Ван наклонился ближе. Его голос стал тише, глубже, почти переходя на шепот, и в нём была такая далеко не врачебная нежность, что у Скайуокера перехватило дыхание. — Энакин… если не хочешь, ты можешь не говорить, — сказал Оби-Ван. — Но мне важно знать, что с тобой происходит вне стен этого кабинета, понимаешь? Иначе я никак не помогу, могу попросить чуточку твоего доверия? Энакин поднял глаза на психиатра. Несмелые, напуганные, влажные от слёз, которые он изо всех сил сдерживал, но увидев во взгляде Оби-Вана столько тепла, столько заботы — стена рухнула. — Паническая атака, — выдохнул Энакин, чуть ли не зарыдав. — Я словил паническую атаку, когда писал вчера вечером. Меня накрыло так сильно, что я...не мог дышать... Слёзы хлынули из глаз, Скайуокер поспешил вытереть их рукавом, но они текли снова, заставляя чувствовать себя робким, открытым и уязвимым. Кеноби протянул упаковку сухих салфеток, и Энакин взял их дрожащими пальцами, вытирая лицо. — Расскажи мне, — Оби-Вану хотелось на самом деле крепко опять Энакина, убедить что все будет хорошо, и он попытается укрыть его от любых проблем, но пока, у него была задача заслужить доверие. — Как это было? И Энакин рассказал, как сел писать стих, как накрыло воспоминание о Падме в парке, о том, как они вместе придумывали рифмы, как она смеялась, как её глаза блестели на солнце. Рассказал, как вдруг мир перестал быть реальным, как начали трястись руки, как сердце забилось так сильно, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Как ему казалось, что он задыхается, умирает, что всё вокруг рушится, и никто может это остановить. Энакин говорил, и слёзы продолжали течь по щекам, а он даже не пытался их скрыть. Говорил о том, как стало стыдно за слабость, как он ненавидел себя за то, что не может контролировать своё тело, как хотел исчезнуть, раствориться в воздухе и стереться из памяти всех людей, кто его знал. Оби-Ван слушал, не перебивал, не делал заметок, не смотрел на часы. Он просто сидел напротив, глядя на Энакина с той же мягкой, ненавязчивой заботой, и Скайуокер чувствовал, что его слышат, по-настоящему слышат. — Это была первая паничка за четыре месяца, — закончил он, вытирая глаза. — До этого они были стабильно раз в неделю. Кеноби кивнул. Ясно было одно, лекарства работают — атаки стали реже, но в моменты сильного триггера даже они не спасали. Он понял причину, но не стал говорить об этом Энакину. Они обсудят это позже, когда тот будет готов. — Спасибо, что поделился, ты храбрый. Энакин шмыгнул носом и попытался снова улыбнуться. Улыбка вышла кривой и мокрой, но настоящей. — У меня к тебе сейчас будет парочка вопросов, — продолжил Оби-Ван, вставая и подходя к столу. Он положил смятый листок под стекло на столе, на самое видное место, где лежали важные документы, напоминания, рецепты, куда взгляд сам невольно опускался. Энакин наблюдал, и внутри разливалось странное, тёплое чувство, Кеноби сохранил стих, как что-то важное. Оби-Ван сел за рабочее место и взял из стопки бумаг чистый бланк для рецептов лекарств. — Ты говорил, что принимаешь таблетки каждое утро, — сказал он, беря ручку. — Как себя чувствуешь на них? Есть какие-то побочные эффекты? — Сонливость, — ответил Энакин сразу. — Она была в начале, но я привык, теперь просто голова иногда кружится, и чувствую себя... ну, как будто в вате и что всё происходит не со мной. Кеноби слушал, делая пометки на бланке, быстрым и размашистым почерком, Энакин не мог разобрать ни слова — врачебный шифр, нечитаемое заклинание для непосвящённых и обычных смертных. — Понятно, хочу немного изменить твою схему, — продолжил Оби-Ван, поднимая глаза. — Дозировки, которые тебе назначили, слишком высоки, я оставлю некоторые препараты, но в меньших дозах, и постепенно мы попробуем заменить их на более современные, с меньшим количеством побочных эффектов, хорошо? Это не произойдёт за один день, но хочу, чтобы ты был в курсе. Энакин кивнул. Он не до конца понимал, что именно говорил Кеноби, но в голосе врача была такая уверенность, что Скайуокер поверил практически сразу. Оби-Ван закончил писать, поднялся и подошёл к Энакину, протягивая бланк. — Это рецепт. Отдашь его медсестре на ресепшене, она поставит нужную печать, и сможешь идти в аптеку. Энакин взял бумажку, разглядывая написанное. Почерк действительно был ужасным — резкие, почти нечитаемые буквы, которые сливались в одну сплошную каракуль. — У вас ужасный почерк, доктор, — сказал он, с ноткой шутки в голосе. Оби-Ван улыбнулся, и слова вылетели у него изо рта прежде, чем он успел подумать: — Зато у тебя очень красивый. Повисло неловкое молчание. Они смотрели друг на друга несколько секунд — слишком долгих, слишком значимых. Энакин чувствовал, как щёки начинают гореть, а в груди появляется странное, щекочущее чувство, которого он не испытывал уже очень давно. Оби-Ван понял, что сказал что-то не то, и поспешил сгладить неловкость: — Я имею в виду, твой почерк очень разборчивый, это редкость для пациентов. Обычно я с трудом разбираю, что они пишут в своих дневниках, а твой... твой стих был написан очень аккуратно. Энакин робко кивнул, но в сознании всё ещё звучало: «Зато у тебя очень красивый». Что это значит? Почему Кеноби так сказал? И почему у самого Энакина внутри всё переворачивается стоит только подумать? — Отдашь рецепт медсестре, — повторил Оби-Ван, возвращаясь к профессиональному тону. — Хорошо, — ответил Энакин, пряча рецепт в карман рядом с тетрадью. Оби-Ван бросил взгляд на часы, резко меняясь в лице. — Энакин, извини, но у меня через десять минут совещание, уже опаздываю немного, придётся закончить сегодня чуть раньше, но в следующий раз мы обязательно задержимся, чтобы отбить положенное время. Кеноби начал торопливо собирать бумаги со стола, и нервно поправив воротник свитера, взял в руки несколько папок. — Ничего страшного, — успокоил врача Энакин, тоже вставая. — Я понимаю. Оби-Ван открыл дверь пропуская Скайуокера вперёд. Они вышли в коридор, и секретарша тут же подхватилась: — Доктор Кеноби, вас уже все заждались! — Да-да, иду, — ответил Оби-Ван, и затем, наклонившись к Энакину, почти шёпотом произнес: — Подумай над возвращением в университет, тебе пойдет на пользу. Он подмигнул — быстро, почти незаметно, — и направился в сторону лестницы, ведущей на третий этаж. Энакин остался стоять в коридоре, чувствуя, как сердце бьётся где-то в ушах оглушительно громко. «Подумай над возвращением в университет». Подмигнул. Кеноби подмигнул ему. Энакин стоял, пытаясь осознать, что только что произошло, голова гудела и была переполнена мыслями — о стихе, о лекарствах, о панической атаке, о той фразе про почерк, о подмигивании, всё смешалось в один странный, пугающий клубок. «Что, черт возьми, происходит?!» — Мистер Скайуокер, — голос медсестры вывел из оцепенения. — Вы не поставили печати на рецепт. Пройдёмте со мной. Энакин растерянно моргнул. — А… да… иду. Он проследовал за медсестрой в маленький кабинет, где она взяла рецепт, поставила одну печать на внешней стороне, вторую на обратной, и через несколько минут вернула назад. — Всё, теперь просто в аптеке предъявите, — улыбнулась она. Энакин взял назначение, и взгляд упал на подпись внизу. Роспись Кеноби. Аккуратная, с красивым изгибом, буква «К» была выведена с особым нажимом, а за ней следовали остальные буквы, плавно переходящие в длинную, изящную линию. Он провёл пальцем по подписи, чувствуя, как на губах расплывается довольная глупая ухмылка, совершенно неуместная в этом здании с белыми стенами и стерильным запахом. «Что ж, ладно, мистер красивая роспись, я попробую», — подумал Скайуокер, пряча рецепт в карман.

***

Вечером, когда Лондон снова накрыла серая пелена, Энакин сидел в комнате общежития и ждал Кэла. Кестис появился около семи, нагруженный пакетами с продуктами и с неизменной довольной веснушчатой рожей. — Ну как всё прошло? — спросил он, скидывая пакеты на кухонный столик. — Рассказывай! Энакин усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он даже не пытался скрыть свою улыбку и отличное настроение. — Хорошо, всё… прошло хорошо. Кэл остановился и уставился на него с притворным изумлением: — Кто это у нас тут так улыбается! Давно я тебя таким не видел. Что случилось? Доктор Кеноби — волшебник? Энакин засмеялся — легко, почти беззаботно. Он и сам заметил, что сидит ужасно довольный. И это было так странно, что ему захотелось запомнить этот момент навсегда. — Он просто… другой, и действительно слушает, и еще…он предложил мне перейти на очное обучение. Кэл присвистнул: — Нихрена себе! И что ты думаешь? — Думаю, что попробую, — сказал Энакин, откидываясь на подушку — На днях схожу в деканат, узнаю, что нужно для перевода. Зацени кстати, — Скайуокер поднял руку, показывая браслет. Кэл ахнул. — Это же мой браслет! Ахринеть, Энакин, я думал, ты его выкинул! — Нашёл под кучей конспектов, он сегодня мне пригодился, как талисман. Кэл подскочил ближе, сел рядом и крепко обнял его — порывисто, по-дружески. — Я так рад, что ты снова его носишь! Энакин обнял в ответ, осторожно, скорее в знак уважения. — Спасибо, Кэл. — Брось, это мелочь, — Кестис отстранился и хлопнул друга по плечу. — Кстати, у тебя же в конце года экзамен-проект по истории кино, да? Персональное задание? Это же важная часть учёбы, поэтому если ты вернёшься на очку, будет больше времени на подготовку. Энакин кивнул. Он правда забыл об этом проекте, но сейчас, когда Кэл напомнил, внутри него зажглась маленькая творческая искра, готовая вот-вот взорваться. Скайуокер посмотрел на браслет — красную и голубую ленточки, переплетённые в узор. Кажется, все начинает налаживаться.