Я вижу твою боль

♫ mitski - fireworks,

dexter and the moonrocks - freakin' out

Полтора месяца спустя. Декабрь. Что мы знаем о смерти? Она приходит без стука, ей плевать на наши планы, на надежды, на то, что мы ещё не доделали, не договорили, не дожили, не успели. Смерть не ждёт удобного момента, не выбирает безоблачный день и не интересуется, готовы ли мы, а просто приходит — молча, словно тень, которая всегда рядом, но которую мы предпочитали не замечать. Мы знаем, что смерть бывает разной. Первая тихая, почти мирная, когда человек уходит во сне, и его лицо остаётся спокойным, будто он просто решил отдохнуть подольше. Вторая, громкая, когда всё рушится в один миг, когда небо обрушивается на землю, и ты остаёшься стоять в эпицентре катастрофы с пустыми руками. Третья, которую ждут — как старую знакомую, задержавшуюся в дверях, ты уже устал, но она всё не входит. И четвертая, смерть, которая приходит слишком рано, когда годы ещё не прожиты, смех не отзвучал, а свет в глазах не померк. Но есть и то, чего мы не знаем — что остаётся после, есть ли там хоть что-нибудь. Чувствует ли тот, кто ушёл, что мы остались здесь, держимся за образ, и не готовы отпустить. Мы можем верить, можем надеяться, представлять себе облака, ангелов, и свет в конце тоннеля — но мы не знаем. Остаётся только стоять на холодной земле и смотреть на камень с высеченным именем. Так и Энакин стоял перед могилой Падме, чувствуя холод. Не тот, что забирался под одежду и оставлял на коже мурашки — с этим он уже научился мириться, кутаясь в шарф и пряча руки в карманы. Другой холод. Тот, что живёт внутри, где-то в самой глубине груди, там, где когда-то бушевал пожар, а теперь — зияющая пустота, которая никогда не затянется до конца. Декабрьский Лондон беспощаден. Мороз сковал землю, превратив мокрую траву в хрупкие ледяные иглы, хрустящие под ногами, деревья стояли голые, их чёрные ветви тянулись к серому небу, как просящие руки, и казалось, что даже они не выдерживают морозной пытки. Особенно сакура — её тонкие веточки дрожали на ветру, будто вот-вот сломаются, не выдержав тяжести собственной хрупкости. Энакин так долго находился здесь, что дыхание превратилось в облачка пара, тут же растворяясь в утреннем воздухе. Он не говорил ни слова — те застревали в горле, слишком тяжёлые, чтобы вырваться наружу. Рана в груди всё ещё кровоточила, она никогда не заживёт, и Энакин знал это. Он знал, что каждый раз, приходя сюда, будет чувствовать её — острую, пульсирующую, как в первый день, но уже не так сильно. Смерть Падме перестала быть открытой раной, из которой хлещет кровь, стала глубоким шрамом, ноющим по ночам и напоминающим о себе в самые неожиданные моменты. Скайуокер злился на неё. На судьбу, на жестокость мира, который забирает лучших, злился, что Падме ушла, что оставила его одного, что не дала шанса сказать всё, что хотелось. Но Энакин знал, что злость — бесполезна, что она никого не вернёт, что Падме, будь она здесь, посмотрела бы на него с лёгкой укоризной и сказала:       «Эни, цени жизнь, она так хрупка и быстротечна, не растрать её зря». Энакин помнил её голос. Тихий, уставший, но с той же тёплой ноткой, которая всегда появлялась, когда Падме говорила с ним. Она лежала на больничной койке, худая, бледная, с платком, повязанным на голове, и её рука в его ладони была такой лёгкой, почти невесомой, что хватило бы одного дуновения ветра, чтоб сломать. Падме улыбалась, несмотря на боль, потому что всегда так делала, даже когда мир рушился вокруг.        «Ты ещё будешь счастлив, ты должен быть счастлив. Это единственное, что я прошу у тебя. Пообещай мне». И он обещал. Сейчас, Энакин чувствовал, как две горячие слезы скатываются по щекам и падают на твёрдую, промёрзшую землю. Он не пытался их вытирать. Позволил упасть, позволил этой маленькой капле боли раствориться в безразличной почве. Скайуокер посмотрел на свои руки, на длинные рукава куртки и свитера, под которыми скрывались уже побелевшие шрамы от порезов. Они напоминали ему о слабости каждый день, о том, что он сдался, и о том, что солгал.       «Цени жизнь, Эни». — Ей так же холодно, как тебе, — сказал Энакин вслух, поворачиваясь к сакуре. Тонкие ветви дрожали, и казалось, что дерево совсем не готово к зиме, оно слишком хрупкое и нежное для этой жестокой погоды. В груди запульсировала боль, стоило снова посмотреть на памятник, но она уже не была той всепоглощающей тьмой, толкнувшая в тот кровавый омут. Боль стала частью Энакина — такая же привычная, как дыхание, сердцебиение, как звон будильник по утрам. Скайуокер хотел рассказать Падме так много. О стихах, которые начал писать снова, о том, как Кэл спас ему жизнь, не оставил, даже когда проще отвернуться. О том, как восстановился в университете, как расписание снова заполнилось лекциями и семинарами, как он начал чувствовать себя частью чего-то большего. И конечно же, о Кеноби, который стал для него опорой, даже не подозревая об этом. Оби-Ван Кеноби. Энакин чувствовал, как при одной мысли о нём внутри разливается что-то тёплое. Сначала он не придавал этому значения — просто врач, который хорошо делает свою работу. Но со временем заметил, что хочется делиться с ним не только тем, как прошла неделя, но и мелочами — шуткой, удачной фразой из лекции, смешной ситуацией в буфете, интересными фактами из литературы. Энакин замечал, как Кеноби слушает его, как взгляд становится мягче, когда Скайуокер рассказывает что-то хорошее, как улыбается краешками губ, когда тот радуется маленьким достижениям. Ох эта улыбка... она застревала под рёбрами и пульсировала там странным, почти пугающим жаром. Энакин не знал, что это, не хотел задумываться. Слишком сложно, страшно, слишком... неправильно. Он же пациент, а Кеноби — врач. Между ними не должно быть ничего, кроме профессиональных отношений. Но почему-то, когда Энакин закрывал глаза по ночам, видел не только лицо Падме, но и Оби-Вана тоже. Глубокие голубые глаза, мягкий голос, руки, которые не касались его, но которым хотелось довериться. Он отогнал лишние мысли и снова попытался сосредоточиться. Но слова не вязались. Может быть, из-за таблеток, которые Энакин принял пару часов назад — они действовали пока слабо, но уже начинали притуплять остроту ощущений. А может быть, потому что говорить было не обязательно. Падме и так знала, она всегда знала, что у него внутри. Энакин не верил в Бога. Не верил в Рай или Ад, в ангелов и в свет в конце тоннеля. Для него смерть была темнотой, после которой уже ничего не было. Но почему-то мысль о том, что Падме где-то там — на облаке — согревала. Каждому человеку нужна вера, иначе он столкнётся с суровой жестокостью реальности и сломается. Энакин верил в Падме. В то, что она не оставила его. В то, что она просто молчаливо смотрит, и старается уберечь от глупых поступков. — Я любил тебя, — прошептал Энакин в шарф, и изо рта вырвалось облачко пара, тут же исчезнувшее в морозном воздухе. Он ушел не обернувшись. Наконец-то ему хватило смелости признаться, спустя сколько времени, упущенного сквозь пальцы. У смерти была одна слабость — неспособность заткнуть рот живым.

***

Аудитория, где проходили лекции по литературной культуре, всегда была забита до отказа. Этот предмет преподавали с первого по третий курс, и каждый раз здесь собиралось столько народу, что яблоку негде упасть. Энакин сидел на третьем ряду, недалеко от окна, и пытался сосредоточиться на голосе преподавателя. Профессор Генри Уоллес — пожилой мужчина с седой бородкой и тихим, убаюкивающим тембром — стоял у доски и что-то рассказывал о романтизме в английской литературе. Его голос был, монотонным, словно читал колыбельную, и некоторые студенты уже начали клевать носом, Энакин тоже чувствовал, как веки тяжелеют, но заставлял себя записывать. У него не было отдельных папок под каждый предмет, как у многих студентов, только две тетради. Одна — для стихов, вторая — всего остального, типа лекций, семинаров, практических работ и прочего. Открыв нужную страницу с конспектом, он начал записывать, но предложения получались рваными, обрывались на полуслове, потому что мысли постоянно уносились в другую сторону. Стих. Он должен был написать стих для Оби-Вана. Энакин опять открыл заветную тетрадь — ту, в которой хранились все стихотворные наброски. Страницы были исписаны, зачёркнуты, переписаны заново, пять стихотворений, полностью зачеркнутых, от начала до конца. Сначала Скайуокеру не нравился тон, потом рифма, потом размер, ямб внезапно переходил в хорей, и темп терялся, и всё это выглядело фальшивым и неискренним. Хотелось написать что-то уникальное, особенное, такое, что он никогда бы не писал ни про кого и никогда. Но вдохновение упорно не приходило, словно специально дразня, прячась за горизонтом недосягаемости. Энакин вывел очередные четыре строчки, прочитал, поморщился и решительно зачеркнул. Затем упал лицом на руки, прямо на раскрытую тетрадь. Студенты вокруг вяло потягивались, кто-то уже начал собирать вещи — лекция подходила к концу. Скайуокер чувствовал, как его накрывает усталость. Не физическая — нет, спал он нормально в последнее время, а та, другая, ментальная, которая появляется, когда пытаешься сделать что-то важное и не можешь. Сеанс у Кеноби сегодня после занятий. Идти на него с пустыми руками совсем не хотелось. Он напишет стих, обязательно напишет, у него ещё целый день впереди. «Может я смогу написать после обеденного перерыва...» Он улыбнулся при мысли о еде и булочках, которые они с Кэлом снова стали покупать в магазине неподалеку. Аппетит начал возвращаться к Энакину недавно, и это было так странно — чувствовать голод, снова хотеть есть, получать удовольствие от вкусной еды и капельку дофамина. Если лекции по литературной культуре Энакин мог ещё как-то пережить, то практические занятия по анализу поэзии ненавидел с самого первого дня восстановления. Преподавательница, профессор Маргарет Хенингтон — сухая женщина лет пятидесяти с острым взглядом и пронзительным голосом — будто специально искала способы достать его. Придиралась к любой мелочи, находила ошибки там, где их не было, задавала колкие вопросы и смотрела с таким выражением, будто он лично оскорбил всю её семью. Методы Хенингтон были особенно изматывающими. Каждый раз, когда группа начинала занятие, она раскладывала у себя на столе маленькие бумажки с названиями литературных произведений, по которым нужно было сделать устный анализ, а студент тянул одну из них. И было совершенно всё равно, читал ты произведение или нет — твои проблемы, разбирайся как хочешь и телефон, разумеется, нужно сдать перед началом занятий. «Мы что, в школе?» — возмущался про себя Энакин каждый раз, когда она объявляла это правило. Но спорить бесполезно, профессор была непоколебима. В прошлый раз Энакину попался «Война и мир». Он промучился с ним сорок минут и получил три сомнительных комментария и кучу ненужных уточнений. До этого была «Илиада» — и он вообще не понял, что должен был анализировать. А сегодня… Энакин подошёл к столу, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. Он протянул руку и взяв бумажку, развернул. «Джейн Эйр. Шарлотта Бронте». Боже. Если бы не окружение и не место, можно было бы поклясться, что позади вспыхнули фанфары. Энакин чуть не закричал от радости — внутри всё ликовало, сердце забилось быстрее, а на лице расплылась такая довольная улыбка, что сидящие рядом студенты удивлённо на него покосились. Сестры Бронте. Его любимые сестры Бронте. А «Джейн Эйр»… ох сколько раз он перечитывал этот роман. Сначала в старших классах, потом при подготовке к поступлению, потом просто урывками чтоб освежить в памяти любимые моменты. — У вас двадцать минут на подготовку, потом посмотрим, что вы там… проанализировали, — сказала профессор, окинув аудиторию высокомерным взглядом. Но Энакин её уже не слушал, открыв тетрадь и начав писать. «Джейн Эйр — история о борьбе за самостоятельность в мире, который пытается тебя сломать. Шарлотта Бронте создала героиню, которая не хочет быть жертвой. Джейн отказывается от любви, когда понимает, что она требует от неё предать себя...» Он писал, чувствуя, как слова льются легко и свободно. Энакин вспоминал отрывки, которые помнил наизусть: сцену, где Джейн говорит Рочестеру: «Я не птица, и никакая сеть не удержит меня. Я свободный человек со своей собственной волей». Или тот, когда она отказывается стать его любовницей, даже любя всем сердцем. В строках романа столько силы, столько достоинства, что Скайуокер каждый раз восхищался, как в первый. Он выписывал цитаты, добавлял свои комментарии, вспоминал критические работы, которые читал когда-то. Это был тот редкий момент, когда его мозг работал на полную мощность, выдавая одну идею за другой, и оставалось только успевать записывать. Когда преподавательница сказала «стоп», Энакин отложил ручку и выдохнул. Он посмотрел на записи — четыре страницы мелким, но разборчивым почерком, и понял — победа почти у него в руках. Начались выступления. Хенингтон вызывала студентов по одному, и Энакин смотрел, как она методично разбирала их ответы. Студентка, которой достался «Гордость и предубеждение» — начала анализ, но преподавательница перебила её на второй минуте: — Мисс Тёрн, вы прочитали роман? — Да, профессор, я... — Тогда почему вы не упомянули социальный контекст эпохи? Вы понимаете, что без этого ваш анализ — просто пустые слова? Студентка замялась, покраснела и попыталась что-то добавить, но профессор уже перешла к следующему вопросу, не дав договорить. Парень, которому достался «Дэвид Копперфильд», не выдержал и половины вопросов — Хенингтон докапывалась до каждой мелочи, требовала цитаты, даты, исторические справки. Он стоял, как побитый, и Энакину стало почти жаль его. — Скайуокер, — голос женщины прорезал тишину. — Что вам попалось? Энакин встал, чувствуя, как внутри поднимается волна предвкушения. Это был его шанс. — «Джейн Эйр», Шарлотта Бронте, — ответил он, ровно и уверенно. — Что ж, начинайте. Энакин говорил о том, как Шарлотта Бронте использовала образы природы, чтобы отразить внутреннее состояние героини, о том, как Джейн — портрет женщины, которая не подчиняется диктату мужчин и общества, и о том, как тема любви и самоуважения переплетена в романе с поиском свободы и собственного «я». Хенингтон перебила его: — Скайуокер, вы утверждаете, что Джейн отказывается от любви из-за самоуважения. Но не кажется ли вам, что это просто страх перед настоящей близостью и обязательствами? Энакин улыбнулся про себя, очевидный вопрос, слишком легкий. — Джейн боится не близости, профессор, — ответил он спокойно. — Она боится потерять себя. Рочестер предлагает ей любовь, которая требует отказа от принципов, хочет сделать её любовницей, а это — позиция, в которой Джейн не может быть собой и поэтому выбирает не страх, а достоинство, не отвергает любовь, а условия, на которых ей предлагают эту самую любовь. Преподавательница прищурилась. — А как вы интерпретируете финал? После всех страданий, после того как Рочестер теряет зрение и становится зависимым от неё, Джейн возвращается. Это не выглядит как триумф свободы, не находите? Энакин покачал головой. — Это выглядит как выбор, когда Джейн уходит от Рочестера, она уходит, потому что остаться означало бы предать себя, а возвращается потому что теперь она — равная ему, обеспечена, независима, и может выбирать, а Рочестер как раз больше не господин, а человек нуждающийся в ней. И Джейн приходит к нему не как рабыня, а как равная, сумевшая сделать выбор по своей воле. Профессор открыла рот, чтобы задать ещё один вопрос, но Энакин продолжил: — Вы, возможно, удивитесь, но я вижу здесь отражение философии экзистенциализма, которая появится спустя полвека после написания романа. Джейн создаёт свою сущность через решения. Каждый её выбор — отказ или согласие — акт самоопределения. Она не жертва обстоятельств, а хозяйка собственной жизни и разве это не самый сильный посыл, который писательница могла вложить в роман? В аудитории повисла тишина. Несколько студентов смотрели на Энакина с уважением, кто-то — с удивлением. Преподавательница медленно выдохнула, хмыкнула и сделала какую-то пометку в своём журнале. — Садитесь, Скайуокер, — сказала она, и в голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. — У вас очень интересный подход к анализу. Нестандартный, но... обоснованный. Энакин сел на место, чувствуя, как внутри разливается триумф. Он сделал это. Выиграл эту маленькую дуэль, и было так приятно, так тепло, что он не мог сдержать улыбку. Остальные выступления прошли более спокойно. Хенингтон уже не докапывалась так жёстко, будто устала от поединка с Энакином. И он сидел, слушая ответы других студентов, чувствовал, как переполняет то самое давно забытое чувство — гордость. Гордость за себя. За то, что смог, и что мозг снова работал как надо, и он был не просто бледной тенью в аудитории, а студентом, который знал, что говорит. Когда лекция закончилась, Энакин выбежал из аудитории, едва сдерживаясь, чтобы не кричать от радости. Он нашёл Кэла у буфета — тот стоял у столика с пакетом в руках и явно его ждал. — Ты чего такой довольный? — спросил Кестис, поднимая бровь. — Я урыл её! — выпалил Энакин, не в силах сдержать улыбку. — Я урыл эту старую ведьму по анализу поэзии! Она заваливала меня вопросами, а я ей так ответил, что она хмыкнула и больше ничего не могла сказать! Прямо на глазах у всего курса! Кэл рассмеялся — громко, искренне, так, что на них обернулись несколько студентов. — Получается, Скайуокер вернулся к жизни? — спросил он, хлопая Энакина по плечу. — Определённо да, — кивнул он. — Кстати, мы за булочками идём? Кэл загадочно улыбнулся и достал из пакета знакомый свёрток. — За этими? — он помахал булочками с маком перед лицом Энакина. — Ты серьёзно? — Скайуокер схватил свёрток, чувствуя, как голод усиливается при виде любимой выпечки. — Когда успел? — Перед универом, знаю, что ты их любишь, — Кэл пожал плечами. — Ну и мне впадлу выходить на мороз ещё раз, так что пойдём, найдём столик. Энакин усмехнулся, чувствуя, как от этих слов внутри становится ещё радостнее. Он вспомнил, как ещё несколько месяцев назад не мог даже поднять голову на людях, боялся каждого взгляда, как мерещилось, что все знают и все осуждают, а теперь он здесь, в шумном буфете, и чувствует себя почти счастливым. С тех пор как Кеноби снизил дозу лекарств, Энакин перестал быть апатичным и грустным к середине дня, как раньше, перестал бояться радоваться, делиться такими мелочами как сейчас — маленькими победами, возвращающими к жизни. Они сели за свободный столик у окна, и Энакин принялся с наслаждением есть булочку, чувствуя, как сладкое тесто тает на языке. Кэл что-то рассказывал про мировую экономику — увлекался этим предметом и мог говорить часами, — но Энакин слушал вполуха, снова и снова возвращаясь мыслями к стихотворению. Он достал тетрадь и начал пытаться вывести хотя бы одну строчку. Слова не шли. Но потом, в какой-то момент, когда Кестис уже почти закончил лекцию о международных финансовых кризисах, Энакин вдруг почувствовал, как что-то щёлкнуло в голове. Как будто пазл вот-вот сложится. — Кому пишешь? — спросил Кэл, заметив, как задумался сосед. — Чего? — Энакин непонимающе поднял глаза. — Стих. Кому пишешь? — Никому. Почему обязательно кому? Может, просто для себя. — О том, как ешь со мной в буфете? — Даже если так, тебе какое дело? — Врать ты совсем не умеешь, — хмыкнул Кэл, ткнув пальцем в кучу перечёркнутых строк в тетради. — Всё ещё "никому"? Энакин закатил глаза и цокнул языком. В буфете было шумно — студенты смеялись, за стойкой гремела посуда, кто-то громко обсуждал предстоящий экзамен, и он никак не мог сосредоточиться, а времени оставалось всё меньше. — Ладно, это для Кеноби, — признался Скайуокер, ощущая, как щёки начинают гореть. — Оу, любовное признание? — поддел Кэл. — Завали, — Энакин шутливо толкнул того в плечо. — Я просто обещал ему стих, ничего больше. — Так пиши. Чего-сложного-то? Энакин разозлился. Ну конечно, Кэлу кажется, что всё просто, он не понимает, как трудно написать стих, который был бы искренним и в то же время не звучал как дешёвая мелодрама, не понимает, что рифма может быть убийственно банальной, а размер — топорным и неестественным. — Не знаю, с чего начать и за что зацепиться, — Энакин смотрел, пустым взглядом на тетрадь. — Начни с простого, — предложил Кэл, неожиданно став серьёзным. — С того, что чувствуешь, когда к нему ходишь, или не знаю... я не спец, прости. «С того, что чувствуешь». Энакин замер. Слова Кестита отозвались чем-то глубоким, почти болезненным, смотря на чистую страницу перед собой, Скайуокер попытался отгородиться от шума, людей, и всего прочего вокруг. И вдруг мир сузился, сжался до размеров тетради, ощущения в груди, того тепла, которое разливалось по телу каждый раз, когда Энакин открывал дверь кабинета Кеноби и видел его улыбку. Странное чувство — горячее, почти жгучее, как будто Скайуокер горел изнутри всегда, когда Оби-Ван смотрел с той особенной, и снисходительной заботой. Он сгорал заживо во время сеансов. И это… казалось правильным. Энакин не осознавал, как пальцы начали двигаться по бумаге. Строчки появлялись сами собой, будто кто-то другой водил рукой. Он думал о Кеноби — о голосе, глазах, о том, как он слушает, понимает, не осуждает, шутит, просто является самим собой. Скайуокер думал о том, что с каждым днём привязанность к этому человеку становится только сильнее.       «В груди пылает тайный, жаркий зной,       Едва лишь взглядом встречусь я с тобой». — Энакин! Эй, Энакин! Голос Кэла вывел из оцепенения. Кэл тряс друга за плечо, и в глазах читалось беспокойство. — А? Что? Что такое? — Энакин моргнул, возвращаясь в реальность. — Ты слышал, что я сказал? — Да-да. — И что же? Энакин не мог вспомнить, о чём Кестис говорил. Он просто пожал плечами и улыбнулся — виновато, смущённо. Мысли всё ещё были там, в кабинете, под мягким взглядом голубых глаз. — Заканчивай в облаках летать, — хмыкнул Кэл, вставая. — Я говорю, мне надо ещё к практике по менеджменту подготовиться, вечером в общаге увидимся. Он ушёл, а Энакин остался сидеть за столиком, глядя на две строчки, которые успел написать, даже не ожидая, что те появятся. Они были такими... тёплыми, живыми, и что-то внутри подсказывало, что это именно то, что он хотел сказать, но не мог найти слов. Однако, где-то на подкорке, появился легкий страх и отвращение, липкое, неправильное, мерзкое. Скайуокер не придал этому значения. Но двух строчек мало. Он закрыл тетрадь и убрал в рюкзак. Впереди было ещё две лекции по теории литературы и поездка в метро до больницы, времени полно чтоб дописать.

***

Но как Энакин ни старался, вдохновение больше не возвращалось. Лекции по теории литературы прошли мимо сознания, он сидел, слушал профессора, но слова проходили сквозь него, как вода через сито. Энакин пытался писать, выводил несколько строк, зачёркивал их, начинал заново, и снова зачёркивал. Строчек не было. Вдохновение спряталось, и от этого внутри поднималась тревога — глухая, назойливая, горькая, как утренний туман. В метро было шумно. Люди толкались, один разговаривал по телефону, второй слушал музыку в наушниках так громко, что все слышали, какофония звуков смешивалась в монотонный гул. Энакин сидел в углу вагона, сжимая в руках тетрадь, и смотрел на две написанные строки. Две одинокие строки, как два заброшенных острова посреди океана пустоты. Внезапно сердце начало биться быстрее, в бешенном ритме, а воздуха стало резко не хватать. Он ощутил, как ладони покрываются потом, как все становится тяжелее, а страх начинает сжимать горло.       «Я вижу тебя, Энакин». Голос Кеноби. Тёплый, мягкий, как бархат. Скайуокер закрыл глаза и сосредоточился на нём, на том, как звучит его имя в устах этого человека. Вспомнил глаза — спокойные, голубые, смотрящие на него. Вспомнил, как Оби-Ван наклонился к нему в первый раз, и сказал, взяв за руки: «Я здесь для того, чтобы помочь тебе». Вспомнил поддержку, окутывающую безопасностью при каждом диалоге. И вдруг паника отступила. Не исчезла полностью, но стала тише, отодвинулась куда-то на задний план, оставив место странному, почти спокойному умиротворению. Энакин схватился за образ Оби-Вана, как утопающий за спасательный круг, и держался, пока сердце не нашло свой прежний ровный ритм. Когда он открыл глаза, тетрадь была открыта на следующей странице, и там, под двумя строчками, появились ещё несколько.       «Сгорает дух в невидимом огне,       Но ты всё ближе и дороже мне.       Сквозь этот жар, пронзающий покой,       Едва дыша, тянусь к тебе рукой». Энакин прочитал и улыбнулся. Стихотворение готово. Он аккуратно вырвал листок из тетради, свернул и спрятал во внутренний карман куртки. Ближе к сердцу.

***

— Как ты чувствуешь себя там? — спросил Оби-Ван, когда Энакин закончил рассказывать о своём утре. Они сидели в кабинете, и разговор лился легко и непринуждённо, как всегда в последнее время. Энакин перестал чувствовать себя пациентом на приёме — он словно был другом, который пришёл поделиться своими мыслями, и это удивительно. — На кладбище? — переспросил он, хотя знал, что Оби-Ван имел в виду именно это. — Да. Энакин задумался. Раньше это место вызывало в нём только боль и чувство вины, и желание уйти следом, теперь же там присутствовало смирение, и грусть, ставшая почти привычной. — Там всегда так тихо, — сказал Скайуокер вполголоса. — Раньше я винил себя, что не спас её, потом — что подвёл. А теперь... просто испытываю грусть, что она не со мной, не видит всего того, что происходит. — Я думаю, она видит и знает, — тихо сказал Оби-Ван. — Вы верите в жизнь после смерти? — их взгляды встретились. — Нет, — честно ответил Кеноби. — Но Падме явно бы гордилась тобой, что всё налаживается. Энакин грустно улыбнулся. Он был благодарен врачу за слова, он никогда не пытался притворяться тем, кем не был. Они помолчали. А потом Оби-Ван вдруг встал и подошёл к высокому шкафу в углу кабинета. Энакин с любопытством следил за ним, отмечая про себя, как доктору Кеноби идёт синий джемпер поверх белой выглаженной рубашки. В этом образе было что-то ботанское, но и красивое одновременно. — Это... шахматы? — удивился Энакин, когда Кеноби поставил перед ним на стол деревянную коробку. — Какой ты проницательный, — с лёгкой иронией ответил Оби-Ван, садясь обратно в кресло. — В медицине есть много методик лечения, это как раз одна из них. Он раскрыл коробку, и Скайуокер увидел классические шахматы — вырезанные из дерева, покрытые лаком, белые и чёрные, гладкие, приятные на ощупь. — Сыграй со мной одну партию, — продолжил Кеноби, расставляя шахматные элементы. — Но с особыми условиями. Когда буду забирать у тебя фигуру, я смогу задать один вопрос, и ты должен ответить честно. Договорились? — Да, и чур я белыми! — воскликнул Энакин, хватая коня и ставя его на нужную клетку. — Как скажешь. Скайуокер не был спецом в шахматах, знал, как ходят фигуры, но стратегии не понимал. Действовал интуитивно, пытаясь создать оборону вокруг короля, но постоянно отвлекался на новые вопросы, которые возникали в голове. Оби-Ван, в отличие от него, играл уверенно и спокойно. Он любил эту игру — она напоминала ему о Квай-Гоне, который научил играть много лет назад. Каждая партия вызывала позитивные эмоции, они позволяли разбавить тягостные рабочие дни. Кеноби не часто практиковал такую терапию, потому что не все пациенты могли мыслить ясно, и вообще быть собой, но с Энакином все началось на удивление хорошо, может даже эффективно. — Будь чуточку внимательнее, — Оби-Ван, забрал белую ладью и поставил на её место слона. — И так… Какие у тебя планы на будущее? В пределах года. Энакин хмыкнул, делая ход пешкой. — Ну, после нового года я получу тему для курсового проекта по истории кино. Хочу попробовать воплотить, как что-то серьёзное. — Так, и что же за проект? — вырвалось у Оби-Вана. — Это уже второй вопрос, доктор, — ухмыльнулся Энакин. — Не нарушайте правила. — Точно-точно, прошу прощения. Оби-Ван снова уставился на доску, но Энакин заметил, как уголки его губ слегка подрагивают в улыбке. Он знал этот человек получает удовольствие и это не просто терапия, а момент настоящего счастья для него и Скайуокер хотел продлить его как можно дольше. Он играл небрежно, даже глуповато, пытаясь заманить Кеноби в ловушку. Стратегия была простой: если он не может построить оборону, то попытается сломать вражескую наступлением. И сделав, ход, который, как ему казалось, был неожиданным для Оби-Вана — забрал черную пешку, поставив на её место оставшуюся ладью. — Как проходит ваш день, доктор? — спросил хитро Энакин. Оби-Ван удивлённо поднял брови, но виду не подал. — Нормально. Просыпаюсь, гуляю с собакой... — У вас есть собака? — перебил Энакин, в голосе послышалось неподдельное любопытство. — Да, зовут Альта. — А порода какая? — Немецкая овчарка, — улыбнулся Оби-Ван, вспомнив морду любимого животного. — И кто-то задал больше чем один вопрос. — Это уточняющие! Нечестно! — возмутился Энакин. — Всё-всё, на следующие два хода ничего не спрашиваешь. — игриво осадил его Кеноби. — Так вот, гуляю с собакой, еду на работу, потом на совещание если надо, домой и выхожу на пробежки вечером по настроению. — Вы бегаете?! — Энакин. Скайуокер закатил глаза, но был доволен. Он узнал, что у Кеноби есть домашнее животное, это так по-человечески, по-домашнему, что внутри снова разожглось прежнее тепло и умиление. Они играли долго. Шахматная партия превратилась в медленный танец, в котором каждый ход был словом, а движение — продолжением диалога. Оби-Ван спокоен и уверен, его пальцы почти невесомо касались фигур, передвия их. Энакин же, наоборот, нервничал, обдумывал каждое движение, кусал губу, когда не мог найти правильное решение. Через сорок минут у него уже не было половины сильных фигур — только несколько пешек, конь и ферзь против целой армии Оби-Вана. — Неплохо для первого раза, — тихо сказал Кеноби, передвигая коня. — Ты думаешь, но недостаточно далеко. Нужно просчитывать на несколько ходов вперёд. — Я стараюсь, — проворчал Энакин, смотря на доску. И вдруг он заметил. Лазейка. Ошибка в позиции Оби-Вана. Если он сможет провести ферзя в обход, то поставит шах и вынудит короля уйти, а потом... Энакин улыбнулся, чувствуя азарт. Он передвинул пешку на две клетки вперёд, открывая линию для слона.  Оби-Ван нахмурился, но не проговорил ни слова, просто сделал ход пешкой. Затем Энакин сделал ход конём, поставив его в выгодную позицию для атаки. И наконец, через ход, хитро передвинул ферзя. — Вам шах, доктор. Оби-Ван посмотрел на него, и в глазах мелькнула искорка уважения. — Неплохо. Кеноби передвинул короля в сторону. Энакин пошёл конём, перекрывая путь отступления ещё с одной стороны, и теперь у Оби-Вана было всего два выхода, но тот не выглядел обеспокоенным. Кеноби улыбнулся — мягко и снисходительно, — и взял с доски чёрного коня. — А вам, — сказал он бархатным голосом, — мат, Энакин Скайуокер. Конь перекрыл последний путь отхода королю. Если бы Скайуокер попытался отойти вправо, его там ждали ферзь с ладьёй, а если б двинул влево — там стоял конь. Он оказался в ловушке. — Что? Но как? — удивлённо спросил Энакин, глядя на доску, не в силах поверить. Его план был идеален. Он всё просчитал. — Как?.. — Этому трюку меня научил Квай-Гон, — гордо сказал Оби-Ван, но в голосе послышалась лёгкая грусть. — Поверь, я много раз был на твоём месте. — Давайте ещё партию! — воскликнул Энакин. — Я отыграюсь! Оби-Ван рассмеялся — тихо, сдержанно, но этот смех был таким настоящим, теплым, будто шел из самой души, что Скайуокеру захотелось запомнить его навсегда. Он подумал, что никто кроме не должен его слышать. В этой мысли было явно что-то собственническое. — Я бы с удовольствием, Энакин, — сказал Кеноби, начиная собирать фигуры. — Но у меня ещё пациенты сегодня. Энакина постигло мимолетное разочарование. Он не любил проигрывать, и это поражение задело — он был так близок к победе, и так уверен в своём плане. — Кстати, — добавил Оби-Ван, пряча шахматы обратно на верхнюю полку. — Мы с тобой не сможем встретиться на следующей неделе... — Почему?! — вырвалось у Энакина слишком резко. Он даже не заметил, как голос дрогнул. — Я даю лекцию для студентов в медицинском университете. — О, а я могу прийти? Просто посмотреть. Оби-Ван удивлённо обернулся. — Можешь, конечно. Но сомневаюсь, что тебя пропустят без студенческого. — На месте сориентируюсь, не переживайте! Оби-Ван хмыкнул. В голосе Энакина звучала такая уверенность, что он не сомневался: этот парень придёт и еще каким-то образом попадёт внутрь. Они распрощались и Скайуокер вышел из кабинета. Он шёл по коридору, чувствуя себя почти счастливым. Партия в шахматы, разговор, шутки — всё это было таким особенным, немного странным, но живым. Энакин почти забыл, за чем пришёл сегодня. И тут его как током ударило. Стих! Он так увлёкся игрой и разговором, что забыл о самом главном! — Ну как так можно!? — выругался Энакин себе под нос, спускаясь по лестнице. Он точно отдаст стихотворение Оби-Вану, уже даже знал, когда и где. После лекции в медицинском университете.