Сапфировое сердце

      Алиса сидела в кровати, укутанная в одеяло, словно в облако. Её глаза, большие и ясные, были прикованы к Зерефу, который метался по шатру, сжимая и разжимая кулаки.       — Я найду решение! Я разберусь, я обещаю! — его слова сыпались, как камни, полные самоедства и отчаяния. — Я не остановлюсь, пока не...       Она мягко, но настойчиво положила ему свою руку на губы, заставив его замолчать. В её жесте не было упрёка, только бесконечное терпение и нежность. Боль, отразившаяся на его лице, была для неё мучительнее любой немоты. Он, всемогущий некромант, повелитель смерти и наследник древней магии, оказался бессилен вернуть то, что отнял у той, кого любил больше жизни.       Он рухнул на колени у кровати, спрятав лицо в её ладонях. Её пальцы нежно гладили его щёки, виски, пытаясь сгладить морщины боли. Он лихорадочно шептал извинения, проклятия в свой адрес, а она в ответ целовала его макушку, его веки — беззвучные поцелуи, говорившие громче любых слов: «Я здесь. Я жива. Я люблю тебя. Этого достаточно».       — Не в порядке, Алиса, не в порядке... — тихо, почти по-детски бурчал он, боясь грубостью голоса разрушить эту хрупкую идиллию.       Затем в нём проснулся учёный, некромант, одержимый необходимостью действовать. Он взял её руки в свои и закрыл глаза. Две разные магии потекли из него, исследуя её тело. Магия смерти, тёмная и холодная, искала следы разложения, мёртвые ткани — и не находила ничего. Хоть за это можно было благодарить судьбу. Затем он призвал магию своего рода, лазурный свет Аэ'тернов. И она... легла на неё, как второе кожа, мягко укутав её своим сиянием. Она признавала её. Ведь теперь часть его души была вплетена в её сущность.       Он сосредоточился на горле, на голосовых связках. Они были целы, идеальны, живые и здоровые. Ни малейшего изъяна. Ни физического, ни магического. Почему же они не работали?       И тогда, как удар молнии, к нему пришло понимание. Простое и ужасающее.       Он не допел песню.       В панике, увидев слияние душ, он оборвал ритуал, не завершив его. Душа Алисы вернулась в тело, но последний, замыкающий аккорд, который должен был окончательно «включить» её связь с физическим миром, так и не прозвучал. Дверь между её волей и её голосом осталась приоткрытой, но на запоре.       Надежда, острая и болезненная, вспыхнула в нём.       — Я понял, — прошептал он, и в его глазах снова зажёлся огонь. — Я... я должен попробовать.       Он снова взял её за руки, крепко сжав свои пальцы. Сделав глубокий вдох, он закрыл глаза и снова начал петь.       На этот раз это была не Песнь Начала, а её завершение — та самая мелодия, что он оборвал. Гортанные, древние звуки наполнили шатёр. Лазурный свет заструился от него к ней, сосредоточившись в области её горла, мягко пульсируя.       Он пел, вкладывая в каждый звук всю свою надежду, всю свою любовь, всё своё отчаяние. И когда последняя нота растаяла в воздухе, он замер, боясь пошевелиться, не сводя с неё взгляда, в котором молился любой силе, какая только есть во вселенной, увидеть хоть малейший признак того, что это сработало.       — Ну попробуй, произнеси хоть слово! — в его голосе звенела тревога, смешанная с последними крохами надежды.       Алиса сделала медленный, глубокий вдох, словно впервые пробуя дышать. Её губы дрогнули, гортань сработала, и в тишине шатра, еле слышно, словно шелест листа, прозвучало:       — Зереф...?       Одно-единственное слово. Его имя. Для него этого было достаточно. Это было всё.       Он не сдержал рыдания. Всё напряжение, весь ужас, вся вина, что копились в нём все эти долгие дни, вырвались наружу. Он рухнул лицом ей на колени, его могучие плечи сотрясались от беззвучных, горьких и в то же время бесконечно счастливых слез. Он плакал, как ребёнок, найдя потерянное сокровище.       — Тише... тише, мой некромант... — её голос был хриплым от неиспользования, но в нём звучали те самые, родные нотки нежности и лёгкой насмешки. И она тоже плакала, тихими, очищающими слезами, гладя его взъерошенные волосы.       Когда буря эмоций утихла, они молча вытерли друг другу слёзы — не руками, а губами.       Зереф обнял её с бесконечной нежностью, словно она и впрямь была хрупкой, хрустальной любовью, которую можно было разбить одним неловким движением. Но Алиса была сделана не из хрусталя. Она была из плоти, крови и огня, который требовал топлива.       Она мягко высвободилась из его объятий и подняла голову, откинув влажные чёрные волосы. Её зелёные глаза, ещё несколько минут назад полные слёз, теперь горели знакомым вызовом — тем самым, что свел его с ума во дворце, когда она заставила его массировать свои ноги. Она приложила обе ладони к его синей, мощной груди, ощущая бешеный стук его сердца. Затем она выпустила коготки и медленно, с лёгким нажимом, провела ими вниз, по его животу, к самому значимому, уже напряжённому месту.       Его тело содрогнулось, и из груди вырвался сдавленный стон. В её улыбке появилось торжество. Она требовала от него не нежности, а огня — того самого, что он когда-то боялся выпустить, чтобы не обжечь её. Теперь он не собирался её разочаровывать.       Она склонилась над ним, и её пальцы обхватили его, сначала неуверенно, потом всё увереннее, двигаясь вверх-вниз, а её глаза внимательно следили за каждой дрожью, пробегавшей по его телу. Потом её руку сменили губы. Сначала лишь лёгкое, исследующее прикосновение языка, от которого он вздрогнул, впиваясь пальцами в одеяло. А затем она приняла его в свой горячий, влажный рот, полностью, заставляя его голову идти кругом.       Он стонал, его дыхание сбивалось. Это была сладкая, изощрённая пытка, и он был готов терпеть её вечность. Но его терпение лопнуло.       В один миг он, сильный и стремительный, перевернул её на спину и притянул к себе, жадно захватывая её губы в поцелуй, в котором была вся его накопленная страсть. И прежде чем она успела понять, что происходит, он вошёл в неё — глубоко, властно, без предупреждения.       Она вскрикнула — не от боли, а от восторга, от полного, стремительного заполнения. Её тело тут же откликнулось, она сама стала насаживаться на него, принимая его дерзкий, яростный ритм. Не было больше ни нежности, ни осторожности — только первобытный танец, в котором они сливались в одно целое.       Их кульминация настигла их одновременно, как удар молнии. Шатер огласили громкие, срывающиеся стоны полного, абсолютного удовлетворения. Они рухнули в объятия друг друга, тяжело дыша, их тела слиплись от пота.       И в этой тишине, нарушаемой только ровным стуком их сердец, не было ни прошлых ран, ни страха перед будущим. Было только совершенное сейчас. И это было абсолютно.       — Я так испугался... — его шёпот был грубым от нахлынувших чувств, пока они лежали, сплетясь конечностями, вдыхая терпкий, мускусный запах их любви. — Думал, что тебя не вернуть... что навсегда потерял.       В его глазах, таких ясных и жёлтых, она прочитала всю глубину той бездны, в которой он находился. И в ответ она не говорила ничего. Её улыбка, сияющая и безмятежная, была ответом красноречивее любых клятв. Он покрывал её лицо, её веки, её губы бесконечными, нежнейшими поцелуями, словно запечатывая в них своё облегчение.       — А знаешь... — томно протянула она, потягиваясь у него на груди, как разбуженная кошка, её округлости нежно прижимались к его синему телу. — Так захотелось повторить!       Зереф рассмеялся — низко, счастливо, и этот звук был для неё лучшей музыкой.       — Моя ж ты ненасытная! — прошептал он, и его губы вновь нашли её в поцелуе, который уже не был ни нежным, ни благодарным. Он был жарким, требовательным, всепоглощающим. И этот поцелуй снова, будто по мановению волшебной палочки, перерос в страстный, стремительный танец, где они снова стали одним целым — не душами, а плотью, огнём и желанием.       И пока их тела двигались в унисон, на пике страсти, её мысли унеслись в недавнее прошлое. В ту темницу, где не было ничего, кроме холода и одиночества. Она тоже боялась. Боялась, что умерла. Что больше никогда не увидит этих глаз цвета жидкого золота, не почувствует его крепких, жарких объятий, которые были для неё единственной настоящей крепостью в этом мире.       Там, в абсолютной пустоте, она думала только о нём. И молилась. Но молилась она не богам, не святым. Она молилась ему. Его имя, его образ, память о его прикосновениях стали её единственной молитвой, её единственным символом веры. Он, синекожий некромант, изгой и повелитель смерти, стал для неё божеством. И её молитва, в конце концов, была услышана.       И теперь, когда он с рычанием сладострастия прижимал её к себе, а её собственные стоны сливались в единую песнь благодарности, она знала — её вера была не напрасна. Её бог был здесь, с ней. И он был не всемогущим и далёким, а живым, дышащим, любящим и уязвимым. И в этой уязвимости заключалась его настоящая, вечная сила. ***       Медитации Зерефа стали глубже и продолжительнее. В них он находил не просто покой, а мост. Мост к призрачному образу Лаэниль, его матери. Её дух, чистая память, сохранившаяся в потоке магии их рода, была его единственным проводником в прошлое.       — Почему я не могу вернуть тебя? — однажды спросил он, и в его мысленном голосе звучала давняя, недетская тоска. — Я повелеваю смертью. Я могу вдохнуть жизнь в прах. Почему для тебя это невозможно?       Образ Лаэниль, сияющий и печальный, покачал головой.       — Потому что, сын мой, нас не «убили». Нас рассеяли. Тело Малтазара было лишь сосудом, фитилём. Настоящим же пламенем, что испепелил нас, была сама искажённая Бездна этого мира. Наши души не ушли в царство смерти, откуда их можно призвать. Они были... переплавлены, обращены в чистое топливо для его чар. То, что ты видишь — лишь эхо, последний след, отпечатанный в магии нашей крови. Оживить эхо невозможно.       И она поведала ему историю. Не ту, что знал он, а настоящую.       — Мы пришли не из другого мира, сын мой. Мы пришли из промежутков. Из тех мест, где миры, как пузыри, соприкасаются своими гранями. Мы — пыльца, переносимая ветрами между реальностями. Наша цель — находить миры, где баланс между жизнью и смертью нарушен, и исцелять их, вплетая свою песню в саму ткань бытия. Мы не «уходили» отсюда. Мы завершили свою работу в этом мире и должны были двинуться дальше. Но Малтазар, Страж, пожелал приручить саму пыльцу и навеки остаться садовником в одном-единственном саду.       — Я увижу их? Когда-нибудь? — в голосе Зерефа была жажда, которую он не скрывал.       — Смотри на звёзды, сын мой, — прошептала Лаэниль. — Скоро случится то, что бывает раз в тысячу лет. Зеркальные сферы миров на мгновение совпадут. Наши реальности соприкоснутся. И если ты будешь там, в нужном месте... ты сможешь увидеть огни нашего костра на другой стороне неба.       После этих разговоров Зереф возвращался к Алисе окрылённым. Он делился с ней историями о бескрайних пустошах между мирами и о кораблях из застывшего света, на которых путешествовал его народ. Она радовалась вместе с ним, видя, как зажигаются его глаза.       Но когда он, сияя, наконец сказал: «Скоро, совсем скоро я смогу увидеть их! Увидеть своё племя!» — он заметил, как улыбка застыла на её лице, а взгляд ушёл в себя.       Он прикоснулся к её подбородку, заставив её поднять глаза.       — Что опять мучает твою прекрасную головку, моя любимая?       Она не стала лгать и прятаться. Её зелёные глаза, полные незащищённой тревоги, смотрели на него прямо.       — Ты... ты вернёшься к ним? — выдохнула она, и в этом вопросе был страх потерять всё, что она только что обрела.       Она ждала. Ждала его честного ответа, зная, что он может разбить её сердце.       Зереф смотрел на неё — на эту взбалмошную принцессу, которая променяла трон на шатёр некроманта, которая стала его якорем и его молитвой. Он видел её страх, и в его собственном сердце что-то окончательно встало на своё место.       Он мягко обнял её, прижав к своей груди, и его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой твёрдостью:       — Нет, Алиса. Я никуда не вернусь. Потому что я уже дома. Моё племя — там, — он указал пальцем на звёздное небо за пологом шатра. — А мой дом — здесь. С тобой. Я хочу показать тебя им. Хочу, чтобы они увидели, ради чего я остался. Ради кого я обрёл свою истинную силу. Я не вернусь к ним. Я лишь хочу, чтобы они знали, что их последний сын — счастлив.       И в этот миг её страх растаял, уступая место чувству, которое было глубже и сильнее любой тревоги. Он не выбирал между прошлым и ею. Он строил с ней будущее, в котором находилось место и для его наследия.       — А если меня не одобрит твое племя? — её голос прозвучал тихо и уязвимо, она отвела взгляд, играя складками на одеяле. — Я же не такая, как они. Как ты… Я просто человек. Вдруг… вдруг тебе понравится девушка из твоего племени, с синей кожей и золотыми глазами… что я тогда… — она рассеянно развела руками, даже не закончив фразу, боясь, что голос предательски дрогнет и выдаст готовые хлынуть слёзы.       Зереф смотрел на неё, и в его сердце, привыкшем к мраку и смерти, расцветала бесконечная нежность. Ему нравилось успокаивать её, развеивать её страхи, снова и снова доказывать, что её место — с ним, и ничто в этом мире и за его пределами не изменит этого.       Он притянул её к себе, заставив прильнуть к своей груди, и прошептал ей в волосы:       — Моё племя, если оно и есть, — это часть меня. Но ты — ты моё сердце. Они могут быть моей кровью, но ты — воздух, которым я дышу. Разве можно предпочесть кровь воздуху? — он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. — И мне не нужна никакая синекожая девушка. Мне нужна ты. Взбалмошная, ревнивая, прекрасная, единственная. Ты — мой выбор. Навсегда.       Чтобы окончательно развеять тень печали на её лице, он мягко улыбнулся и достал из складок своей одежды небольшой свёрток из мягкой чёрной ткани.       — Я приготовил тебе кое-что. Чтобы ты всегда помнила мои слова.       Он развернул ткань. На бархате лежал кулон невероятной работы. Он был выточен из обсидиана Ночи Без Звёзд — редкого минерала, который падал на этот мир лишь во времена великих магических бурь. Камень был абсолютно чёрным, но если в него всмотреться, казалось, что видишь глубины космоса, усеянные крошечными, мерцающими искорками. По краю кулона шла тончайшая серебряная оправа с выгравированными письменами его народа.       — В нём, — Зереф коснулся центра камня, и тот отозвался тусклым багровым свечением, — заключена капля моей крови. Частица моей души и магии. Так я всегда буду рядом с тобой, чувствовать тебя и оберегать.       Он надел кулон на неё. Камень упал чуть ниже ключицы, и Алиса почувствовала, как по её коже разлилось лёгкое, согревающее тепло. Это было не просто тепло металла или камня. Это было ощущение его присутствия, его защиты, его любви.       — И этот кулон будет твоей защитой, — его голос приобрёл оттенок серьёзности. — Ни одна тёмная магия, ни один враг не посмеют приблизиться к тебе, пока ты носишь его. Моя сила будет оберегать тебя, как мои объятия.       Алиса прижала ладонь к тёплому камню. Страх и ревность уступили место чувству глубочайшей принадлежности. Она была не просто его возлюбленной. Она была его единственной, его избранной, носящей частицу его сущности у своего сердца. И в этом не было больше места для сомнений.       — Тогда и у меня есть для тебя подарок. Не такой ценный, конечно, — она любовно коснулась пальцами тёплого обсидианового кулона на своей груди. — Я сейчас вернусь.       Она легко соскочила с кровати, и прежде чем Зереф успел что-то сказать, она собрала несколько горящих свечей и выпорхнула из шатра, оставив за собой шлейф возбуждения и тайны. Зереф, озадаченный и заинтригованный, налил себе вина в кубок и устроился поудобнее, ожидая. Две минуты тянулись как вечность.       И вот полог шатра дрогнул, и она вошла. Она двигалась медленно, томно, и сначала в полумраке он видел лишь её силуэт. На ней было что-то, что в точности повторяло каждый изгиб её тела — тающее, облегающее покрывало из теней и намёков. Она шла, извиваясь, как кобра, готовящаяся к броску. Её танец начался без музыки, подчиняясь лишь ритму её дыхания и биения её сердца.       Зереф понял её мгновенно. Он не стал шевельнуться, лишь на мгновение прикрыл глаза, сконцентрировавшись. За стеной шатра, в ночи, послышались тихие, призрачные аккорды. Это был мелодин — древний струнный инструмент, на котором играла тень когда-то великого музыканта, призванная его волей. Печальная, чувственная мелодия наполнила воздух, став саундтреком её искушения.       Она танцуя приблизилась к нему. Её движения были языком, на котором она говорила о желании. Бёдра выписывали восьмёрки, грудь подавалась вперёд в манящем намёке, а пальцы скользили по её собственным бокам, будто приглашая его повторить этот путь. Зерефу захотелось прикоснуться к этой искрящейся в полумраке коже, но едва он протянул руку, она со смешком шлёпнула его по ладони.       — Смотри, но не трогай! — её голос был хриплым шёпотом, полным обещания и запрета.       И он смотрел. Её танец распалял в нём желание, превращая его в тлеющий уголь, готовый вспыхнуть в любой момент. Она отплясала к центральной жерди, поддерживавшей шатер, и с томной грацией закинула на неё ногу, обнажив длинную, идеальную линию бедра. Её пальцы ласкали собственную грудь, выписывая невидимые узоры вокруг затвердевших сосков, а её взгляд, тяжёлый и тёмный, был прикован к нему.       И тогда он разглядел, в чём же она была одета. Это была не ткань, а мельчайшая, тончайшая рыбацкая сеть, сплетённая из чёрных шелковых нитей. Она не скрывала ровным счётом ничего, лишь облегала её, как вторая кожа, создавая иллюзию покрытия, которая была развратнее любой наготы. Каждый изгиб, каждая тёмная тень между ног, каждый румянец на коже — всё было выставлено напоказ, всё дразнило и обещало.       Он не спешил. Ему нравилось это зрелище. Он пил вино и наслаждался каждым движением, каждым стоном, что вырывался у неё из груди, пока она ласкала себя под грустные мелодины призрака.       И вот она снова подошла к нему. Прижималась к нему всей длиной тела, чувствуя, как его мышцы напрягаются под её прикосновением. Она призывно наклонялась, чтобы её груди, едва прикрытые сеткой, касались его синей кожи, и это прикосновение было подобно удару тока. Её глаза горели зелёным огнём, в них читалось торжество и жажда.       И он её поймал. Его рука метнулась вперёд с быстротой змеи, впилась в её сетку у поясницы и резко притянул её к себе. Воздух с силой вырвался из её лёгких, и её торжествующий смешок превратился в стон, когда их тела столкнулись. Его губы нашли её губы в поцелуе, который был не слиянием, а завоеванием. Он был жёстким, требовательным, полным сдерживаемой всё это время страсти. Он не стал срывать с неё сетку. Ему нравилось, как она выглядит. Вместо этого его руки скользнули под неё, и его большие, сильные ладони обхватили её ягодицы, сжимая их, прижимая её низ к его мощному, уже напряжённому возбуждению. Она издала долгий, вибрирующий стон и впилась пальцами в его волосы, отвечая на поцелуй с той же яростью.       Он поднял её, и она обвила его талию ногами, всё так же не отпуская его губ. Он донёс её до кровати и опустил на меха, не размыкая поцелуя. Его губы нашли её шею, он кусал и целовал нежную кожу, оставляя багровые отметины владения, пока его руки скользили по её бёдрам, раздвигая их.       — Смотри, но не трогай? — прошептал он хрипло ей на ухо, его дыхание обжигало. — Слишком поздно для правил.       Он не стал входить в неё сразу. Сначала он опустился между её ног, откинул смущающую сетку и заставил её кричать своим языком, доводя до трепетного, сбивчивого предварительного оргазма. Она извивалась под ним, впиваясь пальцами в одеяло, её бёдра сами ритмично двигались навстречу его лицу.       И только когда её стоны стали мольбами, он поднялся над ней. Он смотрел ей в глаза, в эти зелёные, полные слёз экстаза и любви озёра, и одним мощным, но плавным движением вошёл в неё, заполняя её полностью, до самой матки.       Она вскрикнула, её тело выгнулось, принимая его. Он не двигался несколько секунд, давая ей привыкнуть, наслаждаясь тем, как она сжимается вокруг него. А затем начал двигаться. Медленно, глубоко, выверяя каждый толчок, чтобы он достигал самой её сути. Её ноги обвились вокруг его спины, пятки упирались в его ягодицы, заставляя его входить ещё глубже.       Ритм их любви задавал мелодин за стеной — то ускоряясь, то замедляясь, то взрываясь страстными, яростными аккордами. Зереф покрывал её лицо, шею, грудь поцелуями, шепча на своём древнем языке слова любви и одержимости. Алиса отвечала ему на родном, её слова распаляли его ещё сильнее.       Он перевернул её, заставляя встать на колени, и вошёл в неё сзади, и этот новый угол заставил её закричать в очередной раз. Его руки держали её за бёдра, направляя её движения, пока она сама не начала двигаться навстречу, откинув голову и закатив глаза от нахлынувшего наслаждения.       Их кульминация настигла их одновременно, как удар стихии. Он с рыком вонзился в неё в последний раз, заполняя её своим семенем, а её тело затрепетало в серии бесконечных, сокрушительных спазмов. Они рухнули на кровать, тяжело дыша, их тела слиплись от пота, её сетка была безнадёжно смята, а призрачная музыка за стенами шатра медленно затихла, растворившись в ночи.       Он лежал на спине, а она прильнула к его груди, слушая бешеный стук его сердца. Он обнял её, и его пальцы снова нашли обсидиановый кулон на её шее.       — Лучший подарок, — прошептал он, целуя её макушку. — За всю мою долгую жизнь.