Сапфировое сердце

      Они вернулись к тому месту, где их ждал их недостроенный дом — старый приют Зерефа, где он когда-то учился выживать в одиночку. Воздух уже кусался предзимним холодом, и утро выдалось по-настоящему морозным. Алиса, измученная дорогой, дремала, сидя в его объятиях, и он не стал её будить. Он залюбовался её лицом, безмятежным и прекрасным в своём покое. Но колючий ветер пробирался даже сквозь его плащ, и Зереф, боясь, что его драгоценность заболеет, вызвал из небытия тёплый магический шатёр и перенёс её внутрь, на мягкую кровать. Укрыв её, он сам отправился к водопаду — месту силы, где лёд и вода встречались с мёртвой землёй. Ему нужно было помедитировать. Поговорить с матерью.       Войдя в транс, он сразу же нашёл её сияющий образ.       — Мать, я хочу взять в жены женщину, которую полюбил, — выпалил он, без предисловий.       Образ Лаэниль помрачнел.       — Нет, Кассиус, не спеши. Вот войдёшь в права в племени, обретёшь свой истинный статус... тогда и выберешь себе достойную жену для продолжения рода. Ту, что даст тебе сильных наследников, хранителей нашей крови.       — Нет, так не пойдёт! — мысленный голос Зерефа прозвучал твёрже стали. — Я люблю Алису! Она — моя судьба и часть моей души! Разве ты не видишь?       — Не спеши, сын мой, — настаивала мать, и в её голосе зазвучала холодная, неумолимая логика рода. — То, что ты испытываешь... это лишь страсть. Привязанность. Тебе нравится проводить с ней время, не более. Настоящая любовь, союз душ, тебя найдёт только с девушкой из Аэ'тернов, нашей крови. Только она поймёт тебя полностью. Только она сможет разделить с тобой бремя нашей магии и дать тебе тех наследников, которых ты заслуживаешь. Человеческая женщина ... не такая, как мы. Она — лишь мимолётный цветок, что завянет, не успев расцвести.       Всё внутри Зерефа запротестовало. Гнев, горький и беспомощный, подступил к горлу. Он не стал больше спорить. Он резко разорвал связь, образ матери рассыпался у него в сознании, как хрустальная ваза. Он вышел из транса с таким напряжением, что лёд вокруг него треснул.       Вернувшись к стройке, он увидел мертвецов, бездумно выполняющих его прежние команды. Вся ярость, всё негодование на слепые традиции и предсказуемость судьбы выплеснулись наружу. Он с силой разжал кулак, и чёрная молния некротической энергии прошила пространство. Скелеты и зомби, не успев издать звука, рассыпались в пыль, которая тут же развеялась на ледяном ветру.       Тишина. Он тяжело дышал, стоя среди внезапно опустевшей поляны.       — Ты ходил к водопаду?       Он обернулся. Алиса сидела на валуне недалеко от шатра, закутавшись в плащ. На коленях у неё лежал лист бумаги, на котором она что-то чертила углём. Она уже проснулась и наблюдала за ним. И, отложив свои наброски, она заметила перемену в его настроении. Он был хмур и мрачен, как это утро, и ей стало зябко не от мороза, а от его вида.       Зереф заставил себя успокоиться и подошёл к ней, обняв.       — Откуда ты знаешь? — спросил он, пытаясь отвлечься от давящих мыслей.       Она нежно провела пальцами по его волосам у виска.       — Я вижу застывшие капли у тебя в волосах.       Он прижался лицом к её шее, вдыхая её запах — единственное, что сейчас могло его успокоить. Он не сказал ей о разговоре с матерью. Не сказал, что их любовь, которую он считал нерушимой, кто-то считает мимолётным увлечением. Эта ложь горьким комком застряла у него в горле, но он промолчал, просто держа её крепче, как будто боясь, что ветер перемен может унести её прочь.       Зереф снова погрузился в подвалы старого дома — это царство пыльных фолиантов, стеклянных реторт и воспоминаний, пахнущих плесенью и могуществом. После разговора с матерью им овладела одержимость. Он лихорадочно перечитывал древние манускрипты, что-то смешивал в колбах, получая жидкости, то дымящиеся едким фиолетовым дымом, то мерцающие тихим серебряным светом. Он искал ответ. Способ доказать, что его выбор — не ошибка.       И вот он дошёл до ритуала, описанного в самой старой книге, с обложкой из застывшей тени. Ритуала, требующего не просто крови, а части плоти — символа абсолютной жертвы и веры. Взяв ритуальный кинжал с черенком из кости, он, не моргнув глазом, провёл лезвием по своей синей коже на предплечье, аккуратно срезая небольшой лоскут.       В этот момент на пороге появилась Алиса.       — Ты что делаешь?! — её крик пронзил затхлую тишину подвала. Она подбежала к нему, глаза полные ужаса. — Убить себя хочешь??? Или меня?! Хочешь, чтобы я умерла от сердечного приступа?!       Она выхватила у него из рук кинжал и швырнула его в угол, где тот со звоном затерялся среди склянок. Затем, дрожащими пальцами, она схватила баночку с заживляющей мазью, которую он же когда-то для неё приготовил, и начала щедро накладывать её на рану, её дыхание сбивалось от волнения.       Зереф смотрел на неё, и его хмурое, озабоченное выражение лица наконец смягчилось. Он улыбнулся — устало, но с безграничной нежностью.       — Ничего страшного ни с кем из нас не произойдёт, — тихо сказал он, позволяя ей перевязывать его руку обрывком чистой ткани. — Чего ты всполошилась, нежная моя? Это всего лишь кожа. Она отрастёт.       — Неужели нельзя обойтись во всех этих твоих ритуалах без твоего убийства на моих глазах?! — продолжала она, и в её голосе уже сквозили не только испуг, но и ярость. Её глаза сверкали. — Ты знаешь, я могу и придушить за такое! Я не для того сбежала сюда, чтобы смотреть, как ты по кусочкам разбираешь себя на запчасти!       Он рассмеялся — коротко, но искренне. Её гнев был лекарством от его мрачных мыслей. Он притянул её к себе здоровой рукой и прижал к груди.       — Хорошо, хорошо, — прошептал он ей в волосы. — Буду стараться обходиться без жертвоприношений. Только не души. Ты мне ещё нужна.       Он не сказал ей, что этот ритуал был попыткой создать для неё вечный оберег — артефакт, который навсегда связал бы её жизненную силу с его собственной, чтобы никакая болезнь, никакой яд и никакая магия не могли бы разлучить их. Он не сказал, что срезанная кожа должна была стать основой для амулета, который позволил бы ей, смертной, жить столько, сколько будет жить он. Это был его ответ матери. Его способ доказать, что Алиса — его настоящая судьба.       Но глядя сейчас на её испуганное, разгневанное лицо, он понял, что есть вещи поважнее любых ритуалов. Он просто обнял её, чувствуя, как её сердце колотится в унисон с его собственным. И в этот момент это было единственным доказательством, в котором он нуждался.       Зереф не оставил своих попыток. Отчаяние придавало его поискам яростную, почти безумную энергию. Стопки древних фолиантов росли в его подвальной лаборатории, испещрённые его собственными пометками. Он вгрызался в труды давно истлевших мастеров, но всё чаще обращался внутрь себя, к тайнам своей родовой магии. Он вёл тщательные записи, скрипя пером по пергаменту — он за всю свою долгую жизнь не исписал и десятой доли того, что создал за эти недели. Уже даже мёртвые, призванные им, вставали из могил не для строительства дома, а чтобы переворачивать страницы книг или приносить редкие ингредиенты с самых опасных утёсов.       Алиса всё понимала. Она видела тени под его глазами, слышала его сдержанные проклятия после очередной неудачи. Она подходила к нему и нежно разглаживала его нахмуренный лоб, шепча:       — Хватит, мой некромант. Меня всё устраивает. Будем вместе столько, сколько нам отведено.       Но её глаза, эти большие зелёные озёра, выдавали весь её немой ужас перед грядущей разлукой. Именно этот страх, который она так старательно скрывала, и подпитывал его одержимость.       Однажды вечером, увидев, как он готовит новый ритуал с участием замысловатых символов, нарисованных его же собственной кровью, она не выдержала.       — Я не хочу жить долго, зная, что тебе пришлось заплатить за это своей жизнью или своей душой! — её голос дрогнул, но в нём зазвучала сталь. — Я не хочу, чтобы ты ввязывался в эту чёрную магию как твой учитель! Никаких жертв, никакой крови! Пожалуйста!       Она подошла к нему вплотную, хватая его за рукав.       — Я боюсь за тебя и твою душу! Я не переживу, если ты изменишься, если ты будешь убивать невинных... Твою душу может поработить тьма! Я не допущу этого, слышишь?!       В её глазах горел огонь решимости, смешанный со слезами. И прежде чем он успел что-то ответить, отчитать её или успокоить, она резким движением руки смахнула со стола всё его оборудование. Стеклянные колбы и реторты с оглушительным грохотом разбились о каменный пол, разноцветные жидкости смешались в ядовитую лужу, а пергаменты утонули в ней, уничтожая месяцы кропотливых расчётов.       Наступила мёртвая тишина, звонкая от тишины осколков.       — ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА?! — рёв Зерефа потряс стены подвала. Его лицо исказила чистая, беспримесная ярость. Он шагнул к ней, и на мгновение в его жёлтых глазах вспыхнул такой холодный огонь, что ей стало физически страшно. — Я ЖЕ ДЛЯ ТЕБЯ ВСЁ ЭТО ДЕЛАЛ!       Но Алиса не отступила. Она выпрямилась во весь свой рост, её кулаки сжались.       — Душу свою ты не продашь, ты меня понял?! — выкрикнула она, и её голос был острее любого стекла на полу. — Никогда!       Она не собиралась стоять в стороне и наблюдать, как он губит себя ради неё. Она объявляла войну его саморазрушению. Зереф смотрел на осколки своей работы, на отравленный пол, на её разгневанное, испуганное и бесконечно любимое лицо. Готовый было взорваться, он увидел в её позе не просто разрушение, а отчаянную попытку защиты. Защиты его. От него самого.       Месяц кропотливого труда. Месяц надежд. Всё это теперь лежало в виде бесполезных осколков и мокрых клочьев бумаги. Но посреди этого хаоса стояла она — его самая большая неудача и его единственная настоящая победа. И он не знал, задушить ли её сейчас за это, или прижать к себе так сильно, чтобы их сердца навсегда слились в одно. ***       Зереф почти не медитировал. Его сознание, обычно такое обширное и спокойное, теперь было похоже на бурлящий котёл. Он игнорировал шепот душ в общем потоке, выискивая лишь те немногие, что принадлежали древним алхимикам и магам, пытавшимся обмануть смерть. Он не мог остановиться. Оставить эту задачу нерешённой было для него всё равно что согласиться на медленную, неизбежную казнь их любви.       Настойчивый зов матери, который он так долго отталкивал, наконец прорвался сквозь его барьеры.       — Кассиус, что происходит? Зачем ты делаешь это? — её голос звучал как эхо в пустоте его разума. — Зачем ты копаешься в пыльных знаниях людей? Смотри же, никто из них не живёт вечно. Их путь — тупик.       Зереф молчал, сжимая в кулаке пустую колбу.       — Через три дня наш мир и этот вновь соприкоснутся, и грани сотрутся на несколько суток, — продолжила Лаэниль, и в её тоне не было просьбы, лишь констатация факта. — Ты должен идти на запад от этого места, к кратеру спящего вулкана. Там ты воссоединишься со своим народом, сын. Тебе выбирать, как поступить далее...       Связь прервалась. Мать не стала давить. Она предоставила ему выбор, возложив на его плечи всю тяжесть взрослого решения — решения вождя, а не мальчишки.       Это известие не принесло покоя, а лишь подлило масла в огонь. Он не мог успокоиться. Хмурость стала его постоянной маской, а ледяные струи водопада, в котором он стоял по часу, едва могли остудить жгучую злость, кипевшую в нём. Злость на мать, на традиции, на несправедливость мироздания, но больше всего — на Алису.       Алиса... Она не просто мешала ему сосредоточиться. Она вела против него тотальную войну. И её главным оружием был объявленный бойкот.       «Сегодня спустишься в подвалы — сегодня ко мне не подходи даже».       Она была несгибаема. Она не просто спала отдельно — она нагромоздила себе внушительное гнездо из медвежьих шкур на противоположном конце шатра, демонстративно поворачивалась к нему спиной. Он пытался до неё достучаться. Говорил с ней строго, пробовал мягко уговаривать, предлагал забыть всё и просто быть вместе. Но она была крепостью. Её любовь к нему проявлялась не в уступчивости, а в этом стальном, непоколебимом «нет». Она защищала его душу с таким ожесточением, с каким он пытался защитить её тело от времени.       И сейчас, глядя на её спину, закутанную в шкуры, он чувствовал не просто разочарование. Он чувствовал глухую, яростную обиду. Она не понимала! Не понимала, что он готов на всё, лишь бы не видеть страха в её глазах, когда она думает о будущем. А она, вместо того чтобы принять его жертву, объявила её недействительной и взяла в заложники их близость.       Они оба оказались в осаде — он в осаде у времени, она в осаде у его одержимости. И перемирия не предвиделось. ***       За день до объединения миров Зереф совершил тактический манёвр. Он не пошёл в подвалы. Вместо этого он намеренно, но с видом полнейшей невинности, всё утро повторял Алисе:       — Сегодня я даже не смотрю в сторону подвала.       — Кажется, все мои колбы сами собой разбились навсегда.       — Не подскажешь, чем бы таким заняться на свежем воздухе?       Это вызывало у Алисы лишь сдержанную улыбку. Она-то прекрасно видела его игру. Он пытался напоить её этим дурманящим соком надежды на примирение, найти брешь в стенах её крепости. И надо признать, это работало. Она до боли скучала по нему. Её кожа буквально физически вспоминала прикосновение его сильных рук, её тело жаждало забыться в его объятиях, где не было места ни эликсирам, ни страхам.       Но она знала цену. Ценой была его душа. Его разум, который могла поглотить тьма, если он продолжит свои опасные изыскания. И потому, хоть каждое её клетка рвалась к нему, она не сдавала позиций. Он упрямился, не желая давать обещание отказаться от своих поисков, а уступать она не собиралась.       И тогда, в самый разгар этого хрупкого перемирия, он выложил свою карту.       — Соприкосновение миров начинается, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Мне нужно быть в назначенном месте. Завтра на рассвете мы идём к кратеру спящего вулкана.       Алиса выслушала. Её лицо изменилось. Нижняя челюсть, её верный индикатор гнева, чуть заметно выдвинулась вперёд, но она тут же сжала губы, сдерживая негодование. Их примирение, которое витало в воздухе таким близким, снова откладывалось. Мало того, он сообщил об этом в последний момент, не оставив ей времени на подготовку, на то, чтобы морально собрать доспехи.       Он видел, как волна паники на мгновение накатила ей в глаза, прежде чем она с силой отбросила её и тщательно спрятала под маской равнодушия. Он заметил это. И его собственная тревога за неё, дотоле приглушённая одержимостью, зазвучала с новой силой.       Она не хотела идти. Это было написано в каждом её жесте, в каждом вздохе. Но она шла — тихая, покорная, «как овца, ведомая на заклание», как с горечью подумал он сам. От этого зрелища у него сжималось сердце.       У неё было плохое предчувствие. И у него тоже. Тревога нарастала, как грозовой фронт. Как она, его вспыльчивая, гордая принцесса, перенесёт оценивающие взгляды его племени? Смолчит ли она, услышав их презрение к «хрупкому цветку»? Или, что более вероятно, взорвётся, наговорив такого, что настроит против неё всех разом? А что, если они попытаются его разлучить с ней? Что, если она, не выдержав, сама убежит?       Вариантов было много. И хороших среди них — раз, два, и обчёлся. Он шёл навстречу своей судьбе, ведя за руку самое большое своё сокровище и самое большое своё уязвимое место. И от исхода этой встречи зависело всё.       Воздух в кратере начал вибрировать, наполняясь неслышимым гудением. Мелькающие искры сливались в призрачные спирали, а странные сияния — цвета, для которых в этом мире не было названий, — отбрасывали на стены кратера невероятные тени. У Алисы от всей этой тревожной мистики и нервного напряжения раскалывалась голова, но она стиснула зубы, не проронив ни звука. Мысль о том, что Зереф мог бы сейчас помассировать её виски или, как в старые добрые времена, ноги, заставила её вздрогнуть. «Боги, что со мной? Я готова сама наброситься на него здесь и сейчас...» — с ужасом подумала она, судорожно пытаясь взять себя в руки.       Зереф же стоял, будто вкопанный, его мысли метались. Что сказать? С чего начать? Стоит ли вообще упоминать Алису? Он чувствовал себя мальчишкой, пойманным на шалости.       И в этот миг миры соприкоснулись. Это было проявление. Словно гигантская рука нарисовала поверх реальности ещё один, более древний и странный, пейзаж. В центре кратера, где секунду назад был лишь голый камень, взметнулись остроконечные скалы из чёрного обсидиана, усеянные кристаллами, пульсирующими внутренним светом. Воздух запахол озоном и чем-то чужим — сладковатым и металлическим одновременно.       У подножия этих внезапно возникших скал стояли они.       Пятеро мужчин и трое женщин. Их кожа отливала сапфиром, лазурью и тёмным кобальтом. В их руках были посохи из того же мерцающего кристалла, что и скалы. Тишина повисла гробовая, густая и тяжёлая, будто само время затаило дыхание.       Сердце Зерефа замерло. Он впервые в жизни видел других. Не в видениях, не в медитациях — во плоти. Он не был один. Это осознание ударило в него с такой силой, что у него перехватило дыхание. Его жёлтые глаза, широко раскрытые, с жадностью впитывали каждую деталь, каждое лицо.       И одно лицо он рассматривал очень внимательно. Это была девушка, стоявшая чуть позади других. Её кожа была на тон светлее его собственной, напоминая цвет ночного неба в час перед самым рассветом. Длинные, почти белые волосы были заплетены в сложную косу, а её глаза... её глаза были такого же жидкого золота, как и его, но в них читалась не отчуждённость, а спокойная, глубокая сила. Она смотрела на него с безмятежным, изучающим любопытством, и Зереф не мог оторвать от неё взгляда. Внутренний восторг, смешанный с чем-то первобытным и давно забытым, заставил его кровь бежать быстрее. Это была та самая ... его предначертанная.       Первым нарушил тишину самый старший из мужчин. Его кожа была темнее всех, почти цвета грозовой тучи.       — Я вижу, ты один из нас, воин. Я чувствую твою магию — она сильна, — его голос был низким и вибрирующим, словно гул камня. — Где же остальные соплеменники? Где Лаэниль? Я её брат, Саромиль. Где вождь Тарисан? Где остальные? Мы должны были забрать их из этого мира...       Его пронзительный взгляд скользнул за спину Зерефа и остановился на бледной, испуганной Алисе. В его глазах вспыхнуло не просто недоумение, а холодное, безмолвное осуждение.       — Зачем ты привёл сюда человека?       Последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как приговор. Воздух натянулся, как тетива. Девушка со светло синей кожей чуть склонила голову, и её взгляд из любопытного стал аналитическим, оценивающим. И Зереф понял, что самый трудный разговор в его жизни только что начался.       — Не осталось в живых никого из вашего племени, — голос Зерефа прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я один в этом мире. Меня... — он сглотнул, — воспитывали люди.       Саромиль, не отрывая от него пронзительного взгляда, медленно кивнул.       — Я вижу, ты не врёшь. Кто их уничтожил?       — Они отомщены. Страж, который пошёл против них, уже тоже мёртв.       — Этого не достаточно! — голос Саромиля прогремел, эхом отражаясь от внезапно появившихся скал. — Все люди виновны!       Одобрительный гомон, словно ропот прилива, пронёсся по группе Аэ'тернов. Зереф увидел, как та самая девушка со светло синей кожей склонила голову в знак согласия.       — Нет, — Зереф покачал головой, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. — Может, люди и виноваты, но свидетелей тех времён уже не осталось.       Саромиль, подумав, ответил с холодной снисходительностью:       — Ты мягок. Это понятно, если тебя воспитывала эта раса. Они не могли в тебе воспитать ненависть к своей расе. — Его взгляд снова, как жало, переместился на Алису. — Я вижу, ты привёл их женщину. Зачем? Почему ты держишь её за руку?       Алиса стояла, чуть дыша. Ей было физически не по себе; было ощущение, будто невидимые щупальца пытаются проникнуть в её сознание, а что-то внутри — тёплый камень кулона на её груди — яростно сопротивляется, отбрасывая чужеродное вторжение. Она инстинктивно прикоснулась к месту, где висел подарок Зерефа. Камень обжигал её кожу.       Зереф не успел ответить. Рука Алисы в его руке внезапно ослабла, и она беззвучно пошатнулась, падая на колени и теряя сознание.       Зереф почувствовал её — тонкую, но мощную магию, исходящую от его сородичей. На него она не действовала, но тело и разум Алисы, лишённые защиты, не выдерживали этого давления.       — Прекратите! — его голос прозвучал как удар бича. — Не нужно на неё так давить магией! Зачем вы хотите залезть ей в голову?       — Она всего лишь человек, — надменно произнёс Саромиль.       — Она моя женщина! — рявкнул Зереф, и в его глазах вспыхнул жёлтый огонь. — Не смейте её трогать!       Он даже не подумал, его воля сработала рефлекторно. Тёмная, обволакивающая энергия некромантии, которую он так тщательно скрывал, вырвалась наружу и обвила Алису в защитный кокон из живой тени и запаха старой земли. Давление тут же ослабло. Алиса сделала глубокий, судорожный вдох и поднялась с колен, её глаза были полны ярости и обиды.       Он был готов защищать её. Но он сказал «моя женщина», а не «любимая». Алису это зацепило, как ножом. «Ну ладно, пока проглотим это, потом припомним...» — промелькнуло у неё в голове.       И в этот момент она заметила, как у той самой девицы одна бровь изящно поползла вверх. В её золотых глазах читалось не осуждение, а скорее... интерес. Любопытство хищницы, увидевшей достойную добычу.       «Ага, а вот и конкурентка!»       Весь страх Алисы испарился, как капля воды на раскалённом камне. Тело и разум мгновенно перешли в режим «война за любимого». Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и её зелёные глаза, полные холодного вызова, встретились с золотым взглядом соперницы. Она оценивающе окинула её взглядом — с ног до головы. Но прикасаться к Зерефу, искать у него защиты, она сейчас не решалась. Это была бы слабость. А слабость она сейчас показывать не собиралась. Она сама стала щитом. ***       Саромиль засмеялся — низкий, глумливый звук, в котором не было ни капли веселья.       — Зачем тебе их женщина? — он презрительно кивнул в сторону Алисы. — Она ничего тебе не даст. Ни наследников, ни чести, ни усиления магии... Она пустышка. От неё нет никакого толка!       Волна уничижительного смеха подхватила его слова. Зереф стоял, сжав кулаки, его лицо было каменным. Алиса же, казалось, не слышала насмешек. Её взгляд, холодный и оценивающий, был прикован к Навири.       — Выбери себе жену из племени, — Саромиль сделал широкий жест, словно представляя товар. — Например, Навири. Она уже вошла в брачный возраст.       Девушка со светло синей кожей сделала изящный шаг вперёд, её поза была исполнена врождённой грации и уверенности. Она демонстрировала себя, и Зереф не мог оторвать от неё взгляд, чувствуя, как зов крови отзывается в нём глухим гулом.       И тогда Алиса заговорила. Она внимательно, с ног до головы, оглядела Навири, будто оценивая товар на рынке. В её взгляде не было ни страха, ни злобы — лишь снисходительное любопытство.       — Я понимаю, — сказала она, обращаясь прямо к Навири, и её тон был сладок, как яд. — Когда у женщины нет ничего, кроме «правильной» крови, ей остаётся только ждать, пока мужчину приведут к ней на поводке старейшины.       Она бросила короткий, уничтожающий взгляд на Зерефа, в котором читалось: «И это твой выбор? Существо, которое даже не само за себя говорит?»       — Жаль, что мой некромант уже отвык от поводков, — заключила она, и в её голосе зазвучала лёгкая, почти насмешливая жалость. — Он предпочитает... добровольное пленение.       Эффект был ошеломляющим. Насмешки стихли. Навири, которую только что представляли как идеал, вдруг оказалась в положении пассивной вещи, которую пытаются «вручить». Её гордое лицо исказила обида, а уверенная поза сломалась. Она не была воительницей, захватившей внимание мужчины — она была предложением, от которого Зереф, судя по всему, не спешил отказаться.       Саромиль смотрел на Алису с новым, настороженным уважением. Он ожидал слёз или истерики, но получил отточенный клинок презрения.       А Зереф, почувствовав на себе этот взгляд, резко отвел глаза от Навири. Слова Алисы вонзились в него острее любого ножа. Они задели его гордость. Он был повелителем смерти, а не щенком на сворке. И его молчаливое восхищение Навири в этот миг показалось ему самому внезапно... постыдным.       Зереф понял свою ошибку с мучительной ясностью. Всё произошло именно так, как предупреждала мать — его ослепила кровь, родство, обещание лёгкого пути, где всё понятно. Он увидел в Навири отражение себя и на мгновение забыл, кто он есть на самом деле.       — Саромиль, — его голос прозвучал твёрдо, разрезая напряжённую тишину, — я могу вызвать душу матери. Уверен, вам есть что сказать друг другу.       — В каком смысле «вызвать душу»? — Саромиль нахмурился, но в его глазах вспыхнул интерес, смешанный с недоверием.       Зереф не стал отвечать. Он закрыл глаза и шагнул вглубь себя. Его сознание нырнуло в море мёртвых душ. Человеческие души были лёгкими, как пух, они невесомо колыхались в течениях. Но душа его матери... она была иной. Тяжёлой, как отполированный водой обсидиан. Он ступил на дно и нашёл её — сияющий сгусток памяти и воли, сохранивший её форму. Он молча протянул ей руку. Лаэниль посмотрела на него с безмерной печалью и пониманием, затем приняла его руку. И вместе они поплыли наверх, к границе миров.       Зереф открыл глаза в физическом мире. И все увидели, как прямо в воздухе, рядом с ним, проступила полупрозрачная, но отчётливая фигура в позе лотоса. Это была Лаэниль. Она медленно открыла глаза, и её взгляд, полный древней скорби, упал на брата.       — Брат... — её голос прозвучал как далёкий звон хрустального колокола.       Саромиль замер. Его надменность исчезла, смытая волной изумления и боли.       — Лаэниль... — он прошептал на их гортанном, певучем наречии.       Начался быстрый, эмоциональный разговор, недоступный для понимания Алисы. Зереф стоял, чувствуя себя мостом между двумя мирами, наблюдая, как ожившее прошлое говорит с настоящим.       И в этот момент Алиса тихо подошла к нему. Её лицо было спокойным, но в глазах стояла решимость, от которой сжималось сердце.       — Ну вот, — тихо прошептала она, так, чтобы слышал только он. — И пришло время делать выбор, дорогой...       Она больше не сказала ему ничего. Ни упрёков, ни мольбы. Лишь взяла его руку, разжала его сжатые пальцы и вложила в ладонь тот самый кулон из обсидиана Ночи Без Звёзд — её главный оберег и символ его любви. Её прикосновение было твёрдым и окончательным.       Затем она отступила на несколько шагов назад. Не как отвергнутая, а как полководец, отдающий поле битвы, чтобы посмотреть, какую сторону выберет его союзник. Она возвращала ему его дар. Возвращала ему его свободу. И всем своим видом говорила: «Выбирай. Но знай, я не буду ждать, если твой выбор окажется не мной».       Этот безмолвный жест был красноречивее любых слов. Зереф сжал в ладони тёплый камень, чувствуя, как его магия, когда-то отданная ей для защиты, теперь жжёт ему кожу упрёком. Весь мир, всё его будущее, сжалось до размеров этого кулона в его руке и до зелёных глаз, которые смотрели на него без тени страха, но с прощающейся нежностью.       Зереф оглянулся, чтобы найти её глаза. Он увидел её тень, её силуэт, отступающий к краю кратера. Он хотел крикнуть. Хотел, чтобы слова — «останься», «ты — моя судьба», «я люблю тебя» — вырвались наружу и приковали её к месту. Но они застряли у него в горле тяжёлым, беззвучным комом.       Он был на распутье. За его спиной — голоса его крови, его рода, призрачное обещание дома, который он никогда не знал. Перед ним — уходящая в ночь тень того, кто и был его настоящим домом. И ему предстояло принять решение не просто о женщине, а о том, как ему жить дальше: в плену долга и крови или в плену собственного сердца.       Алисы уже не было рядом. Она не убежала в слезах. Не бросилась в отчаянную атаку. Она отстояла — с холодным ядом на устах и сталью во взгляде — своё гордое право не быть униженной. Она пришла с ним сюда, зная о риске, и когда этот риск материализовался в виде прекрасной соперницы и восхищённого взгляда своего же возлюбленного, она не стала бороться грязно. Она нанесла один, точеный удар по самомнению своих обидчиков и... ушла.       Её гордость не была показной. Она была глубокой, выстраданной, костяной. Она, принцесса, научившаяся быть сильной в мире некромантов, не могла позволить себе быть разменной монетой в споре двух миров. Она вернула ему его дар — не как отказ от любви, а как возвращение ему его выбора. Ты свободен. И я свободна. Я не вещь, за которую нужно торговаться.       И теперь, уходя прочь по холодному камню, она не чувствовала себя побеждённой. Сквозь разрывающую душу боль (потому что она любила его, боги, как же она его любила!) пробивалось странное, горькое торжество. Она не позволила им сломать себя. Не позволила Зерефу увидеть её униженной. Она оставила его там, в кругу его синекожих сородичей, с кулоном в руке и с тяжестью решения, которое теперь целиком лежало на нём.       Она больше не хотела быть на этом «празднике воссоединения». Потому что любое воссоединение, построенное на жертвоприношении одной души ради другой, — не праздник, а похороны. А она не собиралась быть жертвой. Никогда.       И каждый её шаг, удаляющийся от кратера, был безмолвным укором и самым сильным её словом, которое она могла ему сказать. ***       Лаэниль и Саромиль общались недолго. Эфирная связь с миром мёртвых, да ещё с душой такого могущества, была подобна удержанию на весу целой горы. Зереф чувствовал, как его собственная сила истощается с каждой секундой, холодный пот выступил у него на висках. Сквозь нарастающую усталость в его сознании билась одна мысль: Алиса. Мне нужно найти Алису. Зачем она вернула подарок?       Она ушла. Потому что ревновала. И он, чёрт возьми, был сам виноват. «Сам хорош!» — с горьким самоедством подумал он. Он смотрел на Навири слишком пристально, позволил зову крови затмить всё остальное. И вот Алиса... его Алиса, которая была готова сражаться за него со всем его мрачным прошлым, но не стала бороться, когда его собственная душа дрогнула, — ушла.       Он вновь бросил взгляд на Навири. Да, она была невероятна. Каждая черта её лица, каждый изгиб тела отзывались в нём глубинным, почти животным эхом. Она была его мечтой, воплощением всего, чего он был лишён. Она привлекала его с силой гравитации.       Но Алиса... Алиса была его душой. Она вошла в его одинокий, тёмный мир и зажгла в нём свет. Она научила его смеяться, злиться, чувствовать. Она была его болью и его исцелением. И он не мог, не имел права допустить, чтобы она страдала из-за его минутной слабости.       Собрав последние силы, он мягко разорвал связь. Образ Лаэниль померк, словно тающий дым, и исчез с тихим вздохом. Зереф едва не пошатнулся от истощения.       Саромиль странно смотрел на него — не с гневом, а с изучающим интересом, будто видел перед собой не просто племянника, а сложную, неразгаданную формулу. Навири же не скрывала своего взгляда — её золотые глаза, широко раскрытые, были прикованы к нему с немым вопросом и нескрываемым восхищением его силой.       Но всё это больше не имело значения. Эхо уходящих шагов Алисы звучало в его ушах громче любого голоса из его прошлого. Он сжал в кулаке возвращённый кулон, ощущая его острые грани.       Его выбор был сделан. Ещё до того, как он его осознал. Он повернулся к Саромилю, и в его голосе, хриплом от усталости, прозвучала неоспоримая твёрдость:       — Мне нужно идти.       И, не дожидаясь ответа, не оглядываясь на Навири, он шагнул в ночь — туда, где растворился его настоящий дом. Туда, где была его душа.