Gossamer/Вуаль

Сумерки опустились на Хогвартс незаметно, как всегда зимой: только что за окнами был серый, тусклый день, и вот уже тьма подобралась к самым стёклам, и только снег, падающий густой белой стеной, светился в темноте, отражая невидимую луну. Коридоры замка в этот час были пустынны и гулкие: шаги отдавались от каменных стен долгим эхом, факелы горели вполнакала, отбрасывая на пол дрожащие тени, а сквозняки гуляли по галереям, заставляя пламя пригибаться и трепетать. Гермиона шла, сама не зная куда. Она вышла из своей комнаты, потому что оставаться там дольше было невыносимо. Четыре стены давили на неё, воздух казался спёртым, и даже знакомые книги на полках смотрели на неё с укором: «Ты думала, что ты чего-то стоишь? Ты думала, что ты нужна?» Она не могла больше сидеть на кровати, обхватив колени руками, и ждать, пока слёзы кончатся, потому что они не кончались. Они просто текли и текли, беззвучно, непрерывно, как вода из плохо закрученного крана. Она умылась ледяной водой из кувшина, в комнате не было своего крана, и вода успела остыть, но это не помогло. Глаза всё равно оставались красными и опухшими, а лицо приобрело тот особый, болезненно-бледный оттенок, который бывает только после долгих рыданий. Она даже не попыталась привести себя в порядок. Просто накинула на плечи всё тот же вязаный кардиган – он был слишком лёгким для декабрьских коридоров, но у неё не было сил искать что-то теплее, взяла письмо, которое подобрала с пола, и вышла. Ей нужно было к Макгонагалл. Единственному человеку, который мог что-то объяснить. Или хотя бы подтвердить, что это правда, что это не ошибка, не чья-то глупая шутка. Что она действительно больше не нужна ни Министерству, ни Хогвартсу. Путь до кабинета директора лежал через восточную галерею – длинный коридор с высокими окнами, выходящими на Чёрное озеро. В обычное время это был один из самых красивых коридоров замка: днём здесь играли солнечные блики на цветных витражах, а ночью луна отражалась в тёмной воде, и казалось, будто идёшь по мосту между двумя небесами. Но сейчас окна были чёрными, небо затянуло облаками, и только снег бился в стёкла, гонимый усиливающимся ветром. Где-то далеко, над горами, уже начиналась буря: порывы ветра становились всё сильнее, снег падал не просто густо, а почти горизонтально, и стёкла едва заметно дрожали. Гермиона шла медленно, потому что ноги не слушались. Она всё ещё сжимала письмо в руке – пергамент смялся и стал влажным от её пальцев, и думала о том, что скажет Минерве. «Профессор, я получила это. Это правда?» Глупо. Конечно, правда. Министерство не рассылает ложные уведомления об отстранении. «Профессор, могу ли я остаться? Хотя бы до конца Турнира?» Ещё глупее. Если её полномочия аннулированы, Макгонагалл не сможет её оставить – это нарушило бы десяток протоколов и дало бы Сикандеру ещё один повод для атаки. Она была в ловушке. В ловушке, которую даже её знаменитый гриффиндорский ум не мог взломать. За этими мыслями гриффиндорка не сразу заметила, что в коридоре кто-то есть. Только когда её собственная тень пересеклась с чужой, она подняла глаза и замерла. Теодор Бёрк стоял у окна, в нескольких футах от неё. Она не слышала его шагов. Он вообще передвигался удивительно тихо для человека, который не был ни аврором, ни шпионом – впрочем, может быть, он как раз и был шпионом. Он стоял, опершись плечом о каменную кладку между окнами, и смотрел прямо на неё. Свет факела падал на его лицо, и в этом свете оно казалось... странным. Не испуганным, как тогда, при первой встрече. Не нервным, как обычно. А каким-то другим. Сосредоточенным. Почти голодным. – Мисс Грейнджер, – произнёс мужчина, и его голос прозвучал неожиданно низко, без обычных заискивающих ноток. — Вы сегодня поздно гуляете. Гермиона сглотнула. Во рту пересохло, и ком, который она пыталась проглотить весь день, снова подступил к горлу. – Я иду к директору, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень. – Прошу меня извинить, мистер Бёрк. Она попыталась обойти его, но он сделал шаг в сторону, ровно настолько, чтобы преградить ей путь. Движение было плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась какая-то новая, пугающая уверенность. Как будто этот человек, который всегда сутулился и прятал глаза, вдруг решил, что ему больше не нужно притворяться. – Вы неважно выглядите, – заметил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на... участие? Нет, не участие. Хуже. Любопытство. То самое, с которым разглядывают сломанную вещь, прикидывая, можно ли её починить или проще выбросить. – Что-то случилось? Плохие новости? — Это не ваше дело, – ответила Гермиона и снова попыталась обойти его, но он снова шагнул в сторону. Теперь она оказалась прижатой к холодной стене, не буквально, он не касался её, но пространства для манёвра почти не осталось. От него пахло чернилами, пылью и чем-то кисловатым – потом? страхом? И этот запах ударил ей в нос, заставив поморщиться. – О, я думаю, это моё дело, – произнёс Бёрк, и его губы растянулись в улыбке – тонкой, неприятной, совсем не вяжущейся с его обычным обликом. – В конце концов, это я помог профессору Сикандеру собрать... необходимые материалы. Ну, знаете, архивные записи. Медицинские отчёты. Кое-какие свидетельства. Вы ведь уже знаете, что Министерство аннулировало вашу проверку? – Он кивнул на смятое письмо в её руке. – Я вижу, вы в курсе. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. Бёрк знал. Знал о письме. Знал, что она отстранена. И он был здесь, в тёмном коридоре, один, без свидетелей, и смотрел на неё так, будто она была... добычей. – Что вам нужно? – спросила она, и на этот раз её голос дрогнул по-настоящему. – Мне? – Бёрк сделал ещё полшага вперёд. Теперь он был совсем близко – достаточно, чтобы она могла разглядеть красные прожилки в его глазах и мелкую дрожь в уголке губ. – Мне нужно, чтобы вы исчезли, мисс Грейнджер. Вы и ваша... покровительница. Вы обе мешаете. Особенно вы, – мужчина протянул руку и коснулся легко её плеча, почти невесомо, но Гермиона вздрогнула так, будто её ударило током. – Знаете, я долго наблюдал за вами. Вы такая... правильная. Такая умная, недоступная, – его голос стал тише, интимнее, и от этого сделался ещё отвратительнее. – А теперь вы здесь. Одна, в лёгком кардигане. Замёрзшая. Кажется, испуганная? И никто не знает, где вы... Забавно, правда? – Отойдите от меня, – сказала гриффиндорка. Она хотела, чтобы это прозвучало твёрдо, но голос сорвался на полуслове. В горле стоял ком, сердце колотилось где-то в висках, и холод от каменной стены просачивался сквозь тонкую ткань кардигана, заставляя всё тело дрожать. Она попыталась нащупать палочку в кармане, но пальцы не слушались, а Бёрк заметил это движение и усмехнулся. – Не стоит, – сказал он. – Я не причиню вам вреда. Я просто хочу, чтобы вы поняли своё положение. Вы – никто. У вас нет должности, нет покровителей, нет будущего. Единственное, что у вас есть, – это ваша связь с Блэк. А её скоро не будет... Так что... Он не договорил. Потому что в конце коридора раздались быстрые шаги, уверенные, совсем не похожие на шарканье Филча или семенящую походку кого-то из студентов. Бёрк обернулся, и его лицо, которое только что было самоуверенным и почти торжествующим, вдруг побледнело. Из темноты выступила Беллатрикс. Она была в своей обычной чёрной мантии, но без преподавательского воротника, видимо, вышла в спешке. Волосы, распущенные, падали на плечи, и в свете факелов они казались потоком расплавленного обсидиана. Глаза её горели – не метафорически, а почти буквально: в них отражалось пламя, и от этого взгляд казался не просто яростным, а по-настоящему опасным. Она двигалась как хищник – быстро, бесшумно, с той особой грацией, от которой кровь стыла в жилах, и в её правой руке уже была палочка. – Бёрк, – произнесла женщина, и это единственное слово прозвучало как приговор. – Отойдите от неё. Сейчас же. Бёрк отступил – резко, едва не споткнувшись о собственную мантию. Его самоуверенность исчезла так же быстро, как появилась: перед Беллатрикс он снова стал тем самым жалким, дрожащим ассистентом, который не мог выдержать её взгляда. – Я... я просто разговаривал с мисс Грейнджер, – залепетал он. – Мы обсуждали... – Вы обсуждали, как близко вам можно подойти к ней, прежде чем я превращу ваши пальцы в дождевых червей, – перебила его Блэк. Она не повысила голоса, но каждое слово было острым, как лезвие. – Я видела вас и слышала достаточно. И если вы сейчас же не исчезнете из этого коридора, я забуду, что связана профессиональной этикой. Вам ясно? Бёрк открыл рот, закрыл и, не сказав больше ни слова, попятился. Через секунду он уже почти бежал по коридору, и его шаги затихли где-то в темноте, поглощённые воем ветра за окнами. Старшая ведьма опустила палочку. Её лицо всё ещё было напряжённым, но ярость в глазах начала уступать место чему-то другому – тревоге? страху? Когда она повернулась к Гермионе. – Ты в порядке? Он тебя ранил? – её голос, только что бывший сталью, вдруг дал трещину. Она шагнула ближе и взяла Гермиону за плечи, осторожно, почти невесомо, и заглянула ей в лицо. Девушка не реагировала на старшую ведьму, смотря в пустоту. – Грейнджер? Эй. Посмотри на меня. И Гермиона посмотрела. Она увидела тёмные глаза, не холодные, не насмешливые, а испуганные, по-настоящему испуганные, и это сломало в ней последний барьер. Она всхлипнула – громко, отчаянно, совсем не так, как плакала раньше, и подалась вперёд, уткнувшись лицом в плечо Беллатрикс. Её пальцы вцепились в чёрную мантию, сжались на ней, как будто это была единственная твёрдая вещь во вселенной, которая начала разваливаться на куски. Блэк замерла. На одно долгое мгновение она стояла неподвижно, будто не зная, что делать с этой плачущей женщиной, которая только что врезалась в неё, как заклинание. А потом её руки – осторожно, почти неуверенно, обняли Гермиону за плечи. Одна ладонь легла на затылок, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Вторая прижала её ближе – крепче, надёжнее. – Тише, – произнесла Беллатрикс, и её голос был низким и хриплым, но странно мягким. – Тише, Львёнок. Всё, я здесь. Он ушёл. Он больше не посмеет к тебе приблизиться. Тише... – Белла... – всхлипнула Гермиона в ткань её мантии. – Я... я больше не... меня отстранили... я никто... – Что? – старшаяведьма отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в её лицо. – Что ты говоришь? Какое отстранение? Грейнджер не ответила – она только мотнула головой и снова уткнулась в плечо, не в силах вымолвить ни слова. Но письмо, которое она всё ещё сжимала в руке, выпало из ослабевших пальцев и спикировало на каменный пол. Блэк заметила это. Она осторожно, стараясь не потревожить девушку, наклонилась и подняла пергамент. А затем, всё ещё придерживая Гермиону одной рукой, поднесла его к свету факела и начала читать. Гермиона не видела её лица. Но она почувствовала, как напряглись мышцы под тканью мантии. Как участилось дыхание. Как пальцы, которые гладили её по голове, вдруг замерли. – Что это? – голос Беллатрикс прозвучал глухо, почти безжизненно. – Грейнджер. Что это за бред? – Правда, – выдавила младшая. – Это правда. Меня отстранили. Мой отчёт признали недействительным. Мою должность аннулировали. Я должна покинуть Хогвартс, – она подняла заплаканное лицо и посмотрела на Беллу. – Это, наверное, наша последняя встреча. Я... я уеду, и... – Чушь, – резко перебила профессор Блэк. Она всё ещё смотрела на письмо, но теперь её глаза метали молнии. – Это чушь, Грейнджер. Я не знаю, кто это подписал, но я лично прослежу, чтобы он... – Это Министерство! – воскликнула Гермиона. – Ты не можешь просто... – Я могу всё, что захочу, – отрезала Беллатрикс. – Я – Блэк. Мы не сдаёмся, когда какие-то идиоты подписывают бумажки. И ты тоже не сдашься. Ты же Грейнджер. Ты пережила Василиска, дементоров и мои уроки ЗОТИ. Ты не можешь сломаться из-за... Она осеклась, потому что Грейнджер вдруг побледнела ещё сильнее – так, что это стало заметно даже в тусклом свете факела. Её глаза расширились, рука метнулась к животу, и она согнулась пополам, издав сдавленный, мучительный звук. – Грейнджер? – голос Беллатрикс дрогнул. – Что с тобой? – Я... – Гермиона попыталась выпрямиться, но её тут же скрутило новым спазмом. К горлу подкатила тошнота – внезапная, непреодолимая, и она поняла, что не успеет добежать до туалета. Она метнулась в сторону, за угол коридора, туда, где, она знала, находилась ванная комната для старост. Блэк бросилась за ней. – Грейнджер! – в её голосе послышалось что-то, чего Гермиона никогда не слышала раньше. Паника. Настоящая, животная паника. – Грейнджер, стой! Не смей! Гермиона ворвалась в ванную, даже не успев закрыть за собой дверь, и упала на колени перед унитазом. Её вырвало – сильно, мучительно, до рези в животе и слёз на глазах. За весь день она почти ничего не ела, только тарелку супа за обедом, но организм, казалось, пытался исторгнуть из себя всё, что в нём было: и страх, и отчаяние, и горечь, и унижение. А потом рядом с ней оказалась Беллатрикс. Она опустилась на колени прямо на холодный каменный пол, не заботясь о своей мантии, и одной рукой отвела волосы Гермионы от лица, а второй придержала её за плечо. – Тихо, тихо, – произнесла женщина, и её голос был уже не паническим, а успокаивающим, почти нежным. – Я здесь. Всё хорошо... Просто дыши. Медленно. Вот так, да. – Я... я не... – Гермиона попыталась что-то сказать, но её снова вырвало. Она задыхалась, кашляла, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с холодным потом. – Ш-ш-ш, – Беллатрикс продолжала гладить её по голове, удерживая волосы. – Не разговаривай, просто дыши. Это просто усталость... и стресс, и этот идиот Бёрк... и письмо. Твой организм просто не выдержал, это нормально. Ну, относительно нормально. Для гриффиндорцев, которые не умеют вовремя останавливаться. Гермиону снова вырвало – на этот раз уже почти нечем, и она обессиленно повисла на руках женщины, которая не дала ей упасть. – Всё, – прошептала Беллатрикс. – Всё закончилось. Больше ничего нет. Ты пустая, Грейнджер. В прямом и переносном смысле, – в её голосе мелькнула тень привычной колкости, но тут же исчезла. – Теперь просто дыши... Блэк помогла Гермионе выпрямиться и сесть, прислонившись спиной к стене ванной. Затем наколдовала стакан воды – простым Агуаменти, без изысков, и поднесла к её губам. – Пей. Маленькими глотками. Не вздумай спорить, я всё ещё твой куратор и имею право приказывать. Гермиона послушно выпила. Вода была холодной и чистой, и на мгновение ей стало немного легче. – Прости, – прошептала она, не глядя на Беллу. – Я... я испачкала твою мантию. – К дементорам мантию, – отозвалась Беллатрикс. – У меня таких три, а ты... у меня одна. Так что не смей извиняться за то, что тебе плохо. Они сидели на холодном полу ванной для старост, и снаружи, за окном, начиналась настоящая буря – снег бился в стекло с такой силой, что казалось, будто сам замок дрожит. Но здесь, внутри, было тихо. Только дыхание двух женщин, одно всё ещё прерывистое и больное, другое – ровное, успокаивающее, как ритм прибоя. Блэк всё ещё гладила Грейнджер по голове, и та, обессиленная, привалилась к её плечу, чувствуя, как по телу разливается странное, неожиданное тепло. Не от заклинания. От присутствия. – Ты не уедешь, – сказала Беллатрикс после долгой паузы. Её голос был тихим, но твёрдым. – Я тебе не позволю, Грейнджер. – Но письмо... – Плевать на письмо, – женщина повернула голову и посмотрела на Гермиону сверху вниз – и в её глазах больше не было ни страха, ни паники. Только холодная, несокрушимая решимость. – Ты – моя, Грейнджер. Моя ученица. Мой партнёр по Турниру. Моя... – она запнулась, и на мгновение что-то промелькнуло в её взгляде – то, чего она так боялась? – мой человек... И я не отдам тебя ни Министерству, ни Сикандеру, ни самому Мерлину, если он вдруг решит, что ты ему нужна. Ты поняла? Гриффиндорка не ответила. Она просто закрыла глаза и прижалась ближе, чувствуя, как последние остатки страха растворяются в этом странном, колючем, невозможном тепле, которое могла дать только одна женщина в этом мире. И этой женщиной была её бывший преподаватель ЗОТИ, Беллатрикс Друэлла Блэк.

***

Канун Нового года опустился на Хогвартс тихо и торжественно, как и подобает самой волшебной ночи в году. Замок, ещё вчера гудевший от предпраздничной суеты – студенты бегали с гирляндами, домовики гремели посудой на кухне, Флитвик репетировал с хором, теперь замер в ожидании. Последние приготовления были закончены, последние украшения развешаны, и огромные часы в вестибюле медленно, неумолимо отсчитывали минуты до полуночи. В малой столовой, где накрыли праздничный ужин, было тепло и людно. Оставшиеся на каникулы студенты – человек двадцать, не больше, сидели за длинным столом, украшенным еловыми ветвями и серебряными шишками, и смеялись чуть громче обычного, как всегда бывает с теми, кто встречает праздник вдали от дома, но не хочет в этом признаваться. Профессора – Синистра, Спраут, Флитвик и, разумеется, Макгонагалл, которая даже в праздничный вечер не снимала свою строгую мантию, хотя и позволила себе небольшую брошь в виде снежинки, сидели во главе стола. Вино лилось рекой (безалкогольное для студентов, разумеется), блюда сменяли друг друга, и воздух был густым от запахов жареного гуся, печёных яблок, корицы и хвои. Беллатрикс появилась ближе к десяти. Она вошла без обычной помпезности, просто отворила дверь и проскользнула внутрь, как тень, надеющаяся остаться незамеченной. На ней было то самое тёмно-вишнёвое платье со Святочного бала – другого праздничного наряда у неё, кажется, не было, да она и не стремилась его заводить, но сегодня она накинула поверх него чёрную бархатную мантию с серебряной оторочкой, которая делала её похожей на королеву, случайно забредшую на крестьянский праздник. Волосы были собраны в низкий узел, но несколько прядей, как всегда, выбились, обрамляя лицо. Она была бледнее обычного – сказались несколько дней почти без сна, но глаза её блестели тем самым опасным, живым блеском, который означал, что Беллатрикс Блэк, несмотря ни на что, в порядке. Или почти в порядке. Гермиона заметила её сразу. Она сидела на дальнем конце стола, между профессором Синистрой и одним из старшекурсников-когтевранцев, и до этого момента рассеянно ковыряла вилкой запечённую картошку, не чувствуя вкуса. Но когда дверь отворилась и в зал вошла Беллатрикс, всё вокруг на мгновение перестало существовать. Они не разговаривали со вчерашнего вечера. После того, что случилось в ванной для старост, после того, как Гермиону вырвало, а женщина держала её волосы и называла «своим человеком», между ними повисла та особенная, хрупкая тишина, которую обе боялись нарушить. Гермиона не знала, что сказать. «Спасибо, что не дала мне захлебнуться рвотой»? «Я тоже считаю тебя своим человеком»? Всё это звучало глупо, недостаточно, неправильно. Поэтому она просто смотрела, как Беллатрикс пересекает зал, кивает Макгонагалл, что-то коротко отвечает Флитвику и занимает свободное место – на противоположном конце стола, как можно дальше от Гермионы. Разумеется. «Ну конечно», – подумала Гермиона с горечью. Опять. Опять она держит дистанцию. Опять прячется за свою броню. Снова. После всего, что было... Она заставила себя отвернуться и вернуться к еде. Картошка всё ещё не имела вкуса. Ужин тянулся долго. Студенты рассказывали истории, профессор Флитвик, уже слегка раскрасневшийся от глинтвейна, травил анекдоты о своих гоблинских предках, профессор Спраут делилась планами на весеннюю посадку мандрагор, а Макгонагалл время от времени вставляла сухие, но неожиданно остроумные замечания. Гермиона участвовала в разговоре механически: улыбалась, когда нужно, кивала, когда спрашивали её мнения, но мысли её были далеко. Вернее – на другом конце стола. Блэк почти ничего не ела. Она пила вино – медленно, маленькими глотками, и смотрела в окно, за которым кружился снег. Один раз их взгляды встретились – случайно, на какую-то долю секунды, и Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. Но Беллатрикс тут же отвела глаза. Ближе к полуночи Макгонагалл поднялась и произнесла короткую речь – о том, что старый год был трудным, но школа выстояла, о том, что новый год принесёт новые надежды, и о том, что она гордится каждым, кто остался в этих стенах. Затем она предложила всем, кто хочет, подняться на астрономическую башню – смотреть фейерверки, которые запустят ровно в полночь. Студенты, радостно загомонив, начали собираться. Профессора – те, кто ещё не устал, последовали за ними. Гриффиндорка тоже встала, но задержалась у стола, делая вид, что поправляет салфетку. Она ждала. Сама не зная, чего... – Грейнджер, – раздался низкий голос за её спиной. Она обернулась. Беллатрикс стояла в двух шагах от неё, и выражение её лица было странным, не холодным, не насмешливым, а каким-то... непривычно серьёзным. – Не поднимайся пока на башню, – сказала она. – Там сейчас будет толпа, шум, эти нелепые хлопушки... Подожди полчаса, а потом приходи. У меня есть для тебя кое-что. – Кое-что? – переспросила Гермиона. – Подарок, – коротко ответила Беллатрикс, и уголок её губ дрогнул. – Не заставляй меня повторять. Это унизительно, дважды произносить слово «подарок». Я не Санта-Клаус, в конце концов. Приходи на башню через полчаса, – глаза женщины опустились на тело девушки напротив. – И... оденься теплее. Там сильный ветер. Блэк развернулась и вышла, не дожидаясь ответа.

***

Через полчаса Гермиона поднималась по винтовой лестнице астрономической башни. Она надела свой самый тёплый свитер, шарф, подаренный Джинни на прошлое Рождество, и мантию с подкладкой из овечьей шерсти, которую ей одолжила мадам Пинс. В руках она несла свой подарок для Беллатрикс – небольшую коробочку, перевязанную золотой лентой. Не могла же она придти без подарка... Фейерверки уже отгремели. Грейнджер слышала их, пока шла по коридорам: далёкие хлопки, смех, восторженные крики студентов. Теперь всё стихло. Гости, должно быть, разошлись по гостиным – праздновать дальше, пить горячий шоколад и обмениваться подарками. Дверь на башню была приоткрыта. Девушка толкнула её и вышла на открытую площадку. Ветер ударил ей в лицо – холодный, но не пронизывающий, пахнущий снегом и далёкими горами. Небо над башней было чистым – облака, которые висели над замком весь день, разошлись, открывая россыпь звёзд, ярких и колючих, как осколки льда. Луна – ещё не полная, но уже близкая к тому – висела низко над Чёрным озером, и её свет заливал площадку серебром. Блэк стояла у парапета, спиной к двери. Она была одна. Снежинки, редкие и лёгкие, кружились вокруг неё, но она, казалось, не замечала их. Женщина смотрела куда-то вдаль, туда, где горы встречались с небом, и её силуэт в лунном свете был чётким и острым, как лезвие. – Ты вовремя, – сказала она, не оборачиваясь. – Я уже начала думать, что ты заблудилась. С тебя станется. – Я не заблудилась, – ответила Гермиона, подходя ближе. – Я ждала, пока все уйдут. – Умница, – Беллатрикс наконец повернулась. В её руке что-то блеснуло – маленький предмет, который она до этого прятала в складках мантии. – Иди сюда и встань рядом. Гриффиндорка подошла. Она встала так близко, что могла чувствовать тепло, исходящее от Блэк, и знакомый запах – шалфей, дым, что-то ещё, неуловимо сладкое. – Дай руку, – сказала старшая ведьма. Гермиона протянула левую ладонь, и Беллатрикс опустила в неё что-то маленькое, холодное и тяжёлое. Девушка поднесла предмет к глазам – и ахнула. Это был ключ. Маленький, изящный, выкованный из серебра с вкраплениями обсидиана, который мерцал в лунном свете. Головка ключа была выполнена в виде расправленных крыльев – тех самых, что были на гобелене, который Гермиона вышила для Беллатрикс на день рождения. Крылья переходили в буквы: «G.G.» – её инициалы, вырезанные тончайшим шрифтом. – Это... – начала Гермиона, но слова застряли у неё в горле. – Ключ от Gravenhurst, – заверила Блэк ровным, деловым тоном, каким обычно объясняла студентам разницу между Протего и Протего Максима. Но в её глазах, устремлённых на Гермиону, было что-то совсем не деловое. – Я подумала... в конце концов, ты провела там почти все каникулы. И, учитывая, что Министерство пытается выставить тебя из Хогвартса, тебе может понадобиться место. На случай, если... ну, ты понимаешь. – Белла... – прошептала Гермиона. Она всё ещё не могла отвести глаз от ключа, который лежал на её ладони и, казалось, пульсировал собственным, внутренним светом. – Не надо благодарностей, – отрезала Беллатрикс. – Это не сентиментальный жест... это практическое решение. Мой дом достаточно велик для двоих, а ты всё равно уже знаешь, где лежат кастрюли и... – Практическое решение, – повторила Гермиона, и её губы дрогнули в улыбке. – Ключ с моими инициалами и крыльями с моего гобелена – это «практическое решение»? – Абсолютно, – Белла скрестила руки на груди, но её собственные губы тоже подрагивали. – Крылья, потому что ты любишь летать. Вернее, не любишь, но теоретически могла бы. А инициалы, чтобы домовики не перепутали, если ты вдруг решишь заказать доставку. Это всё очень рационально. Гермиона рассмеялась, тихо, нежно, и смех этот паром вырвался в морозный воздух. Она всё ещё держала ключ на ладони, боясь сжать пальцы, боясь, что он исчезнет, как мираж. – Я... – начала девушка, но Беллатрикс перебила её. – Подожди. Я не закончила. Она шагнула ближе – на полшага, не больше, но этого было достаточно, чтобы Гермиона снова почувствовала запах шалфея и ощутила тепло её тела. Рука Беллатрикс поднялась, медленно, почти торжественно, и легла на плечо Гермионы. Затем она наклонилась и коснулась губами её щеки. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как снежинка, упавшая на кожу, но от него по телу младшей пробежал электрический разряд. – С наступающим Новым годом, Львёнок, – прошептала Беллатрикс. Она не отстранилась сразу. Её губы задержались, не у щеки, а чуть ниже, у самой линии челюсти, там, где бился пульс. Гермиона почувствовала, как сердце останавливается, а потом пускается в галоп. Дыхание перехватило. Она не могла пошевелиться, не могла заговорить, не могла даже вздохнуть – только стояла, замерев, чувствуя, как тёплое дыхание Беллатрикс касается её шеи, как её губы почти... почти... касаются кожи. И в этой тишине, нарушаемой только ветром и далёким боем часов, Грейнджер вдруг втянула воздух – громко, резко, как человек, который слишком долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность. Блэк тут же отстранилась. Резко, как от ожога. Её щёки – Гермиона могла поклясться в этом даже в лунном свете порозовели. – Вот, – сказала старшая ведьма, и голос её прозвучал на полтона выше обычного. – Теперь ты официально приглашена в мой дом. И вообще, – она отвернулась к парапету, пряча лицо. – А теперь, будь добра, покажи, что ты мне принесла. Я же вижу коробочку. Неужели ты думала, что я не замечу? Гермиона стояла неподвижно ещё несколько секунд, прижимая ключ к груди и пытаясь вспомнить, как дышать. Затем она медленно – очень медленно, потому что руки всё ещё дрожали, протянула Белле коробочку. – Это тебе, – сказала она. – С Новым годом, – лицо девушки сияло.

***

Они спускались с астрономической башни медленно, не торопясь, и винтовая лестница, обычно такая тесная и неудобная, сейчас казалась почти уютной. Свет факелов дрожал на каменных стенах, отбрасывая длинные тени, которые то сливались, то расходились, и шаги их звучали в унисон – размеренный, неторопливый ритм, как дыхание спящего замка. Гермиона всё ещё прижимала ключ к груди, и металл, успевший нагреться от её пальцев, казался живым. Беллатрикс шла чуть впереди, но уже не как раньше, не отстраняясь, не отгораживаясь. Она просто шла, и Грейнджер следовала за ней, и это было... правильно. Женщины миновали площадку седьмого этажа и начали спускаться ниже, когда в коридоре перед ними мелькнула чья-то фигура. Студент. Не из тех, кто обычно попадается на глаза – не когтевранец-отличник и не гриффиндорец, вечно влипающий в истории. Этот был из Слизерина. Высокий, темноволосый, с бледным лицом и теми острыми, чуть хищными чертами, которые часто встречаются у детей старых магических семей. Гермиона смутно помнила его – шестой курс, кажется, фамилия что-то связанное с луной или морем. Мун? Мунк? Он редко появлялся в общей компании, держался особняком и слыл немного странным: говорили, что он увлекается древней магией сна и может видеть чужие сновидения, если захочет. Сейчас он стоял у окна, закутанный в тёмно-зелёную мантию, и смотрел прямо на них. Его лицо было неподвижным, но глаза были светлые, почти прозрачные, блестели в свете факелов с каким-то непонятным выражением. Не насмешка. Не осуждение. Скорее... узнавание. – Профессор Блэк, – произнёс мальчишка, и голос его был тихим и ровным, без обычной студенческой нервозности. – Мисс Грейнджер... Поздравляю с наступившим Новым годом. – Мистер Мун, – отозвалась преподаватель ЗОТИ, и в её голосе прорезалась та самая преподавательская сталь, которая обычно заставляла студентов съёживаться. – Почему вы не в гостиной? Отбой был полчаса назад. – Я мог бы спросить то же самое, – ответил он, и в его тоне не было ни капли дерзости, только спокойная констатация факта. – Но я не буду. У каждого из нас свои причины бродить по замку в новогоднюю ночь. Беллатрикс изогнула бровь. Гриффиндорка ожидала, что сейчас последует язвительный комментарий или угроза снять баллы, но вместо этого Блэк промолчала. Она смотрела на студента так, будто видела его впервые или, наоборот, узнавала что-то давно забытое. – Вы интересуетесь магией сна, мистер Мун? – неожиданно спросила она. – Интересуюсь, – кивнул он. – И не только. Ещё магией времени, магией теней и магией... – юноша сделал паузу, и его светлые глаза скользнули по Гермионе, – ...магией между людьми. – Опасные области, – заметила старшая ведьма. – Опасные, но прекрасные, – ответил он. – Как и большинство вещей, которые имеют значение, – мальчишка слегка поклонился странно-старомодным жестом, и отступил в тень. – Доброй ночи, профессор Блэк, мисс Грейнджер. Пусть ваш новый год начнётся... с хороших снов. И он исчез за поворотом, оставив после себя только слабый запах лаванды и чего-то ещё – горьковатого, как полынь. – Странный мальчик, – пробормотала Гермиона, глядя ему вслед. – Странный, – согласилась Беллатрикс. – Но далеко не глупый... Идём. Тебе нужно поспать. У тебя круги под глазами, как у панды. – Спасибо за комплимент, – фыркнула девушка. – Я не говорила, что это комплимент. Они дошли до развилки, где их пути обычно расходились: налево – преподавательское крыло, направо – восточная галерея, ведущая к комнате Гермионы. Беллатрикс остановилась. – Увидимся завтра, – сказала она, и её голос прозвучал мягче, чем ей, вероятно, хотелось. – Завтра, – эхом повторила Гермиона. Она всё ещё сжимала ключ в руке. –Белла... – Да? – Спасибо. За ключ. За... всё. Женщина посмотрела на неё долгим взглядом – тем самым, от которого обычно цепенели студенты, но сейчас в нём не было ни холода, ни угрозы. Только что-то тёплое, спрятанное глубоко, как огонь под слоем пепла. – Не за что, Львёнок, – сказала она. – А теперь спать! Блэк развернулась и пошла по коридору, и её шаги ещё долго эхом отдавались в тишине. Гермиона стояла, прислушиваясь к этому звуку, пока он не стих окончательно.

***

В комнате было тепло. Камин ещё горел, должно быть, домовики заходили, пока её не было, и отблески пламени танцевали на стенах, на книжных полках, на смятом пледе, который она оставила на кровати. Девушка скинула туфли, стянула мантию и свитер и, не раздеваясь до конца, рухнула в постель. Ключ она положила на прикроватную тумбочку, рядом с веточкой белой фрезии, которая уже начала засыхать, но всё ещё хранила слабый, едва уловимый аромат. Она думала о Беллатрикс. О том, как та стояла на башне – прямая, гордая, с серебром в волосах от лунного света. О том, как она поцеловала её в щеку – невесомо, почти случайно, и как задержалась у шеи, и как у Гермионы перехватило дыхание. О том, как Беллатрикс отстранилась и сказала: «Теперь ты официально приглашена». Как будто это ничего не значило. Как будто это не значило всего...? С этими мыслями Гермиона и уснула.

Сначала был запах. Терпкий, пряный, с нотками шалфея и ладана, и ещё чего-то – сладкого, как тёмный шоколад или выдержанное вино. Он окутывал её, проникал в каждую клеточку тела, и Гермиона, ещё не открывая глаз, уже знала, где она. Вернее – с кем. Комната была незнакомой и в то же время до странности родной. Высокие стены, обитые тёмным бархатом. Камин, в котором пылал огонь, не обычный, а серебристый, лунный, отбрасывающий на всё вокруг призрачное сияние. Свечи, парящие в воздухе без всякой опоры. И кровать – огромная, с балдахином цвета воронова крыла, на которой она лежала. А над ней была профессор Блэк. Она была одета или, вернее, не одета – в тончайший чёрный шёлк, который струился по её телу, как вода, не скрывая, а лишь подчёркивая каждую линию. Её волосы, распущенные, падали вниз тяжёлыми волнами, и их кончики касались лица Грейнджер –мягко, щекотно, дразняще. Её глаза были не чёрными, а тёмно-янтарными, как старый коньяк, и в них плясало пламя. Она улыбалась – той самой улыбкой, от которой у Гермионы всегда подкашивались колени: медленной, хищной, обещающей. – Ты долго шла ко мне, Львёнок, – произнесла она, и её голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. – Но теперь ты здесь... со мной. – Я... – начала Гермиона, но слова застряли в горле, потому что женщина наклонилась и коснулась губами её шеи – чуть ниже уха, там, где бился пульс. Это было не невесомое прикосновение, как на башне. Это было настойчиво, требовательно, и от этого прикосновения по телу Гермионы пробежала дрожь – от затылка до самых пяток. – Тш-ш-ш, – выдохнула Беллатрикс в её кожу. – Молчи. Её руки скользнули по плечам Гермионы – вниз, к локтям, к запястьям, и она перехватила их, прижимая к подушке над головой. Не грубо, но достаточно крепко, чтобы Грейнджер поняла: её не отпустят. Она в плену. И, Мерлин, она не хотела, чтобы этот плен заканчивался. Губы Беллатрикс спустились ниже, к ключицам, к ямочке между ними, и Гермиона выгнулась навстречу, не в силах сдержать тихий стон. Её тело больше не принадлежало ей. Оно принадлежало этой женщине – её губам, её рукам, её дыханию, которое обжигало разгорячённую кожу. – Ты даже не представляешь, как долго я этого хотела, – прошептала Блэк, и её голос был уже не просто бархатным – он был голодным. – Ты. Здесь. Со мной. – Белла... – имя сорвалось с губ Гермионы как молитва. – Да, – ответила Беллатрикс. – Произноси его. Произноси моё имя... Я хочу слышать, как оно звучит на твоих устах. Её бедро скользнуло между ног Гермионы – и мир взорвался. Больше не было ни комнаты, ни камина, ни лунного света. Была только она, Беллатрикс, которая двигалась над ней, с ней, внутри неё, и каждое движение было и мукой, и благословением. Гермиона задыхалась, цеплялась за шёлк, за волосы, за плечи, и Блэк удерживала её – сильными, уверенными руками, не давая упасть в пропасть, но и не давая отступить от края. – Смотри на меня, – приказала она, и гриффиндорка посмотрела. В её глазах, тёмных и бездонных, она увидела то, о чём боялась даже думать: желание... Страсть? И что-то ещё, более глубокое, чему не было названия. – Ты моя. Ты понимаешь это? Моя. Повтори, Львёнок. – Да, – выдохнула Гермиона. – Да. Твоя. И тогда профессор ЗОТИ накрыла её губы поцелуем – глубоким, властным, требующим ответа, и Гермиона ответила... ...и проснулась. Она лежала в своей кровати, тяжело дыша, и сердце её колотилось так, будто она только что пробежала десять лестничных пролётов. Простыни сбились в ком у ног. Подушка была мокрой, не то от слёз, не то от пота. За окном всё ещё падал снег, и серый утренний свет наполнял комнату, смешиваясь с последними отблесками догорающего камина. Гермиона села. Её руки дрожали. Её тело всё ещё помнило – слишком отчётливо, слишком ярко, каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое слово. «Ты моя». Она прижала ладони к щекам и почувствовала, как они горят. – О, Мерлин, – прошептала девушка в пустоту. – О, Мерлин, нет. Нет-нет-нет. Ей приснилось это. Она спала, и ей приснилась Беллатрикс – не просто Беллатрикс, а Беллатрикс, которая доминировала, которая шептала ей на ухо, которая... которая делала с ней то, о чём Гермиона не позволяла себе даже думать наяву. И самое ужасное, самое постыдное – она хотела, чтобы это случилось по-настоящему. Прямо сейчас. В эту самую минуту. Она хотела, чтобы Беллатрикс вошла в эту дверь, подошла к её кровати и сделала всё то, что делала во сне. И от этого желания – острого, почти болезненного, её бросило в жар. – Чёрт, – прошептала она, утыкаясь лицом в подушку. – Чёрт, чёрт, чёрт. Она чувствовала стыд – и не потому, что ей приснилось что-то «неправильное». А потому, что она больше не могла притворяться. Потому что сон сорвал последнюю завесу. Она хотела Блэк. Не как друга, не как союзника, не как «почти-что-то-большее». Она хотела её... в самом прямом, самом плотском смысле этого слова. И как ей теперь смотреть ей в глаза?

***

Утро первого января выдалось ослепительно белым. За окнами Хогвартса расстилался свежий снег – нетронутый, чистый, сверкающий в лучах холодного зимнего солнца так, что больно было смотреть. Замок ещё спал: студенты, утомлённые вчерашним праздником, не спешили вылезать из постелей, преподаватели – тем более. Только домовики уже хлопотали на кухне, готовя праздничный завтрак, да редкие совы бесшумно скользили над башнями, разнося запоздалые новогодние поздравления. Гермиона проснулась с первыми лучами солнца, что было, в общем-то, неудивительно, учитывая, что она почти не спала. После того сна – того самого, который она отчаянно пыталась выбросить из головы и который, напротив, засел в ней занозой, девушка пролежала в постели до рассвета, глядя в потолок и прокручивая в голове каждую деталь. Прикосновения. Голос. Взгляд. «Ты моя». От одной мысли об этом её бросало в жар, а потом – в холод, и она снова и снова твердила себе, что это был всего лишь сон. Всего лишь сон. Но тело помнило. Тело всё ещё помнило, и от этого было только хуже. Она спустилась к завтраку самой первой – намеренно, чтобы не столкнуться с Беллатрикс. В малой столовой было пусто, если не считать одной из домових, которая поправляла салфетки на столе и что-то тихо напевала себе под нос. Гермиона взяла чашку чая и кусочек тоста – аппетита не было, но она знала, что нужно поесть, и села в самом дальнем углу, спиной к двери. Так, по крайней мере, она не увидит Блэк, если та войдёт. Или, что важнее, Беллатрикс не увидит её пылающих щёк. Она доела тост в рекордные сроки и уже собиралась сбежать, когда в столовую вошёл профессор Флитвик, а за ним – невысокая фигура, которую Гермиона поначалу не узнала. Только когда фигура стянула с головы меховой капюшон и стряхнула снег с плеч, гриффиндорка поняла, кто это. Луна Лавгуд. – Луна! – воскликнула она, забыв о своём намерении не привлекать внимания. – Что ты здесь делаешь? Луна обернулась на голос, и её лицо – бледное, с теми же огромными, слегка отсутствующими глазами, что и в школьные годы, осветилось улыбкой. Она была одета в длинное серебристое пальто, которое, казалось, было соткано из лунного света, и в смешную вязаную шапку с помпоном в виде редиски. На плече у неё висела потрёпанная сумка, из которой торчали свёрнутые в трубку пергаменты. – Гермиона! – Луна подошла к столу и села рядом, совершенно не заботясь о том, что это место обычно занимала профессор Синистра. – Какая удача. Я как раз надеялась тебя встретить. Хотя, если честно, я надеялась встретить кого-нибудь, кто не будет спрашивать, зачем я приехала, но ты – это даже лучше! – Я всё равно спрошу, зачем ты приехала, – заметила Грейнджер, но улыбнулась. Присутствие Луны действовало на неё успокаивающе – так было всегда, ещё с пятого курса, когда Луна единственная не смеялась над её идеей создать Армию Дамблдора. – О, это довольно скучно, – Луна взяла с блюда мандарин и начала рассеянно его чистить. – Я собираю материал для книги. Ну, ты знаешь... «Магические существа и где они обитают» уже устарела, а «Фантастические твари» Саламандера – это, конечно, классика, но он совсем не уделил внимания лунным тельцам. И морозным феям. И снежным духам, которые, по моим наблюдениям, особенно активны в Хогвартсе именно в первые дни января. Так что я здесь. И ещё меня пригласил профессор Флитвик, кажется, он хочет, чтобы я прочитала студентам лекцию о полевых исследованиях. – Ты стала исследователем? – удивилась Гермиона. Она помнила Луну как мечтательную, витающую в облаках девушку, которая верила в мозгошмыгов и нарглов. Но теперь, присмотревшись, она заметила в ней перемену. Луна всё ещё была Луной –с её странными украшениями (на шее висел кулон в виде пробки от сливочного пива) и отрешённым взглядом, но в ней появилась какая-то новая уверенность. Спокойная, ненавязчивая, но ощутимая. – Исследователем, писателем, иногда консультантом Министерства, когда они не могут разобраться с чем-то особенно странным, – подтвердила Луна. – Это довольно весело. А ты, я слышала, теперь профессор? И участница Турнира Торквилла? И... Когтевранка замолчала, склонив голову набок, и её светлые глаза вдруг стали очень серьёзными. – И что-то ещё, – закончила она тихо. – Что-то, из-за чего ты сегодня прячешься в углу и вздрагиваешь каждый раз, когда открывается дверь. Гермиона замерла. Чёртова Луна. Чёртова Луна и её чёртова проницательность, которая всегда проявлялась в самые неподходящие моменты. – Я не... – начала она, но Луна мягко перебила. – Ты не обязана мне рассказывать. Но если захочешь – я умею слушать. И я умею хранить секреты. Особенно те, которые связаны с... определёнными профессорами, – девушка подмигнула и сунула в рот дольку мандарина. Грейнджер открыла рот, закрыла и снова открыла. – Ты знаешь? – прошептала она. – Я знаю, что ты смотришь на дверь так, будто за ней стоит гиппогриф, – ответила Луна невозмутимо. – И я знаю, что профессор Блэк вчера на башне стояла к тебе ближе, чем обычно стоят кураторы к своим подопечным. И ещё я знаю, что у тебя в кармане лежит серебряный ключ, который пахнет шалфеем и огневиски, а ещё... Гермиона машинально схватилась за карман мантии. Она не помнила, как положила ключ туда, кажется, машинально, когда одевалась утром, но он действительно был там. – Луна, это не то, что ты думаешь... – Я думаю, что это прекрасно, – сказала Луна просто. – Профессор Блэк – сложный человек. Но сложные люди часто оказываются самыми интересными, как головоломки. Или как мандрагоры – с ними трудно, но если найти правильный подход, они могут исцелить. – она доела мандарин и вытерла пальцы о салфетку. – Только не убегай от неё слишком долго... Она может подумать, что ты её боишься. А ты ведь не боишься, правда? – Нет, – тихо ответила Гермиона. – Я не боюсь. Я просто... не знаю, что делать. С этим. Со всем. – Никто не знает, – философски заметила Лавгуд. – Именно это и называется жизнью, – девушка поднялась и поправила сумку на плече. – Мне пора к профессору Флитвику,но я остановилась в гостевой комнате на четвёртом этаже. Если захочешь поговорить или просто помолчать в компании, приходи. У меня есть чай с сушёными лунными цветами. Он помогает от... всего. Она ушла, оставив после себя лёгкий запах мандаринов и чего-то неуловимо-цветочного. Гермиона ещё долго сидела за столом, глядя на пустую мандариновую кожуру и думая о том, что Луна, как всегда, оказалась права в своей странной, окольной манере. Она не могла убегать вечно. Но прямо сейчас – сегодня, в это первое утро нового года, она всё ещё не была готова встретиться с Беллатрикс лицом к лицу. Гермиона решила пойти в библиотеку. Там было безопасно. Там были книги, которые не задавали неудобных вопросов. Она встала, поправила мантию и направилась к выходу и тут же замерла на пороге. Потому что в коридоре, прямо напротив двери в столовую, стояла Беллатрикс. – Грейнджер, – произнесла она, и её голос звучал ровно, почти лениво. – Ты сегодня рано. И ты забыла допить чай, – деловито указала пальцем на полную чашку Блэк. Грейнджер застыла. Её сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь. Она чувствовала, как краска заливает щёки – предательски, неумолимо, и ничего не могла с этим поделать. – Я... – она сглотнула. – Я как раз собиралась в библиотеку. Нужно... мм... книги. – Книги, – повторила старшая ведьма, и уголок её губ дрогнул. – Разумеется. В первый день нового года нет лучшего занятия, чем книги. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела на Гермиону – тем самым взглядом, от которого у гриффиндорки всегда подкашивались колени. И в этом взгляде было что-то новое: не холод, не насмешка, а... понимание? Она что-то знала. Или догадывалась. Или просто чувствовала. – Что ж, – сказала Беллатрикс после долгой паузы, – не буду тебя задерживать. Но когда закончишь со своими... книгами... зайди ко мне. Нам нужно обсудить подготовку ко второму испытанию. В конце концов, я всё ещё твой куратор. – она помолчала и добавила чуть тише: – И не только. И ушла, оставив Гермиону стоять в коридоре с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем. «И не только». Что это значило? Что она имела в виду? И, Мерлин всемогущий, как ей теперь идти в библиотеку, когда ноги не держат?

***

Утро началось с тишины – той особенной, густой, какая бывает только в середине зимы, когда даже замок, кажется, затаил дыхание. Снегопад, бушевавший два дня, наконец стих, оставив после себя сугробы в человеческий рост и ослепительно белые шапки на каждой башне, на каждой ветке, на каждой каменной горгулье. Небо очистилось и стало бледно-голубым, почти прозрачным, и солнце, хоть и не грело совсем, заливало коридоры Хогвартса таким ярким светом, что факелы казались лишними. Гермиона шла по восточной галерее, возвращаясь из библиотеки. Она провела там всё утро, не столько из-за необходимости, сколько из желания занять себя чем-то, что не требовало бы думать о Беллатрикс. О сне. О ключе, который теперь всегда лежал в кармане её мантии, тёплый от близости к телу. О том, как Блэк сказала «и не только» и ушла, оставив её стоять в коридоре с открытым ртом. Думать об этом было невыносимо. Не думать – невозможно. Она почти поравнялась с дверью в свой кабинет, когда из бокового коридора выступила Макгонагалл. Это было так неожиданно – директор редко покидала свой кабинет в этот час, предпочитая работать с документами, что Гермиона вздрогнула и едва не выронила стопку книг, которую несла в руках. – Мисс Грейнджер, – произнесла Макгонагалл, и в её голосе было что-то такое, отчего у гриффиндорки сразу же оборвалось сердце. Не суровость или раздражение. Скорее усталое, почти сочувственное выражение, которое появлялось у директора только в самых трудных обстоятельствах. – Я рада, что встретила вас. Нам нужно поговорить. – Что-то случилось? – спросила Гермиона, хотя уже знала ответ. – Пойдёмте, – вместо ответа сказала Макгонагалл и направилась не в сторону своего кабинета, а к лестнице, ведущей вниз. – Я не хочу обсуждать это в четырёх стенах. Свежий воздух... помогает думать. Они спустились по мраморной лестнице, миновали вестибюль и вышли во внутренний двор. Точнее, в то, что от него осталось: снег здесь лежал таким толстым слоем, что каменные скамьи превратились в безымянные холмики, а фонтан в центре двора замёрз, и его струи застыли причудливыми ледяными скульптурами. Дорожки были расчищены – домовики постарались, но по бокам от них высились сугробы, и идти приходилось как по белому коридору, стены которого искрились на солнце. Воздух был колючим и чистым, пахнущим морозом и далёким дымом из труб Хогсмида. Макгонагалл остановилась у застывшего фонтана. Она была без мантии, только в тёплом шерстяном пальто и клетчатом шарфе, и в этом наряде выглядела не как директор, а как уставшая женщина, которая слишком много работает и слишком мало спит. Гермиона вдруг остро почувствовала, насколько она постарела за последние годы. Или, может быть, это просто утренний свет так безжалостно вычерчивал морщины на её лице. – Я получила ещё одно письмо из Министерства, – сказала Макгонагалл без предисловий. Она не смотрела на Гермиону – её взгляд был устремлён на ледяные скульптуры фонтана, но голос звучал твёрдо, как всегда. – Сегодня утром. Подписано лично старшим инспектором Тикнессом. Грейнджер молчала. Она чувствовала, как холод пробирается сквозь подошвы туфель, как ветер кусает щёки, как сердце, только что бившееся спокойно, начинает ускоряться. – Они требуют, чтобы вы освободили комнату в течение трёх дней, – продолжала Макгонагалл. – Не десяти, как было в первом письме, а трёх. Они также настаивают на том, чтобы вы прекратили всякую преподавательскую деятельность. Никаких уроков, никаких консультаций, никакого участия в школьных мероприятиях. Вы больше не сотрудник Хогвартса, мисс Грейнджер, и они... они очень ясно дали это понять. Каждое слово падало как камень в ледяную воду. Гермиона стояла неподвижно, вцепившись в свои книги, и чувствовала, как земля уходит из-под ног – уже не в первый раз за эту неделю. – А Турнир? – спросила она, и её голос прозвучал глухо, почти бесцветно. – Я всё ещё могу участвовать? Макгонагалл наконец повернулась к ней. В её глазах читалось что-то среднее между жалостью и гневом – гневом, который был направлен не на Гермиону, а на тех, кто поставил её в такое положение. – Технически – да, – сказала женщина. – Турнир Торквилла проводится под эгидой не Министерства, а независимой комиссии. Министерство не может отстранить вас от участия. Но... – она замолчала, поджав губы. – Но? – эхом повторила Гермиона. – Но они могут сделать ваше пребывание здесь невыносимым, – закончила Макгонагалл. – И они уже это делают. Без должности, без жалованья, без официального статуса... вы будете здесь... – директор запнулась, подбирая слово. – Никем, – тихо сказала девушка. – Я буду здесь никем. Макгонагалл не ответила, и это молчание было хуже любого подтверждения. Ветер пронёсся по двору, взметнув снежную пыль. Где-то далеко, в башне Когтеврана, пробили часы – десять утра. Гермиона смотрела на застывший фонтан и думала о том, что она чувствовала, когда впервые вошла в Хогвартс одиннадцатилетней девочкой. Тогда этот замок казался ей воплощением всего волшебного, всего возможного. Теперь он становился местом, где для неё не было места. – Есть ли что-то, что я могу сделать? – спросила она. – Что-то, что вы можете сделать? Макгонагалл вздохнула. Этот вздох был таким тяжёлым, что Гермионе на мгновение показалось, будто директор постарела ещё на десять лет. – Я пыталась оспорить решение, – сказала она. – Я написала три письма. Я связалась с отделом магического образования, с отделом кадров, с самим Тикнессом. Я использовала все свои связи, все свои аргументы. Я говорила им, что ты – одна из лучших молодых специалистов, которых видел этот замок за последние десятилетия. Что ваша работа с библиотекой была безупречна. Что ваши уроки получали высшие оценки от студентов. Что вы нужны этой школе. – Она замолчала, и её лицо исказилось на какую-то долю секунды, как будто она проглотила что-то горькое. – Но есть вещи, мисс Грейнджер, которые даже я не могу изменить. Решение Министерства окончательное. По крайней мере, на данный момент. И если вы останетесь здесь вопреки их требованиям, они могут... применить санкции. Не только к вам. К школе. Гермиона закрыла глаза. Она ожидала этого – с того самого момента, как прочитала первое письмо. Но одно дело – ожидать, и совсем другое – услышать подтверждение из уст человека, на которого ты всегда смотрела как на образец справедливости и силы. Если даже Макгонагалл не может ничего сделать, то кто может? – Я понимаю, – сказала она, и голос её прозвучал на удивление ровно. – Я... я соберу вещи. Я уеду завтра. – Мисс Грейнджер... – А Турнир? – перебила она, открывая глаза. – Если я не могу жить в Хогвартсе, могу ли я хотя бы продолжать тренировки? Приезжать на испытания? Макгонагалл помолчала, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. – Турнир – это отдельный договор, – сказала она. – Министерство не может разорвать его в одностороннем порядке. Вы зарегистрированы как участница, и ваш куратор, профессор Блэк, также зарегистрирована. Пока идёт Турнир, вы имеете право находиться на территории школы во время тренировок и испытаний. Но жить здесь вы не можете... – Значит, я буду приезжать, – сказала Гермиона, и в её голосе зазвенела сталь – та самая, гриффиндорская, которая всегда появлялась в самые трудные минуты. – Я буду приезжать на тренировки. На испытания. Я не брошу Турнир. Я не брошу... – она осеклась. «Я не брошу Беллатрикс» – хотела сказать Грейнджер, но слова застряли в горле. Макгонагалл посмотрела на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего Гермиона не ожидала увидеть. Гордость? Да, пожалуй. Но ещё и печаль – глубокая, почти материнская. – Вы напоминаете мне одну мою бывшую студентку, – сказала она негромко. – Упрямую, блестящую, невозможную. Она тоже отказывалась сдаваться, даже когда весь мир был против неё, – женщина сделала паузу. – Эта студентка сейчас стоит передо мной. И я хочу, чтобы вы знали: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть вас сюда. Не как временного помощника. Как полноценного преподавателя. Но для этого нужно время. И... терпение. – Терпение, – повторила Гермиона, и её губы дрогнули в горькой усмешке. – Этого у меня никогда не было в избытке. – Я знаю, – ответила Макгонагалл, и уголки её собственных губ чуть приподнялись. – Поэтому я и верю, что вы справитесь. Они стояли у застывшего фонтана, две женщины – одна в начале своего пути, другая в его зените, и молчали. Ветер трепал край шарфа Макгонагалл и выбивал пряди из причёски Гермионы. Снег искрился на солнце. Где-то вдалеке, над Чёрным озером, кружила одинокая сова. – Мне нужно идти, – сказала наконец Макгонагалл. – У меня встреча с попечительским советом. Но, мисс Грейнджер... – она помедлила, – если вам понадобится помощь любая помощь, вы знаете, где меня найти. – Спасибо, профессор, – ответила Гермиона. Макгонагалл кивнула и направилась обратно к замку, оставляя на снегу цепочку глубоких следов. Гриффиндорка осталась у фонтана одна. Она стояла и смотрела на замёрзшую воду, и в её голове крутилась одна-единственная мысль, навязчивая, как мелодия, которую невозможно забыть. Она должна уехать. Завтра. Собрать вещи, попрощаться.. с кем? со студентами? с коллегами? с Блэк?... и покинуть замок, который она считала своим домом. А потом – что? Вернуться в Лондон? К родителям? В Министерство, где её отстранили? Нет. Она не вернётся в Министерство. Она не доставит им такого удовольствия. Если они хотят, чтобы она исчезла, что ж, она исчезнет из их поля зрения. Но не из Хогвартса. Не из жизни тех, кто ей дорог. Она достала из кармана ключ – серебряный, с крыльями и инициалами «G.G.», и посмотрела на него. Он всё ещё был тёплым. – Gravenhurst, – прошептала она. – Что ж. Кажется, у меня есть дом. Она развернулась и пошла к замку. Нужно было собрать вещи. Нужно было рассказать женщине. Нужно было придумать, как жить дальше. Но прежде всего, нужно было найти в себе силы не сломаться. А с этим, как ни странно, у неё никогда не было проблем. Она была Гермионой Джин Грейнджер, и если кто-то думал, что письмо из Министерства может её остановить, этот кто-то её совсем не знал.

***

Гермиона стояла посреди своей комнаты и методично, одну за другой, снимала с полок книги. Это было её любимое заклинание – простое, почти детское, которому она научилась ещё на втором курсе, когда переезжала из одной спальни в другую после ремонта в башне Гриффиндора. Вингардиум Левиоса, лёгкое движение палочкой, и книги сами поднимались в воздух, выстраивались ровной стопкой и аккуратно, одна за другой, опускались в раскрытый чемодан. Она могла бы упаковать всё за полчаса, если бы захотела. Но она не хотела. Каждая книга, которую она снимала с полки, была воспоминанием. Вот этот потрёпанный томик «Истории магии» – она купила его в «Флориш и Блоттс» на втором курсе, перед тем как они с Гарри и Роном отправились в Хогвартс на летающем «Форде». Вот «Продвинутая трансфигурация» – учебник для шестого курса, весь испещрённый пометками на полях, её собственным убористым почерком. Вот сборник стихов викторианских ведьм – тот самый, что подарила ей Беллатрикс вместе с перчатками. Она задержала его в руках чуть дольше, чем остальные, и на мгновение ей показалось, что страницы всё ещё хранят запах шалфея и горького шоколада. Она отложила книгу в сторону. Не в чемодан. Эту она возьмёт с собой отдельно. Комната постепенно пустела. Исчезли безделушки с подоконника – засушенная веточка белой фрезии, которую она завернула в шёлковый платок, камешек с берега Чёрного озера, подобранный во время одной из прогулок с Хагридом. Исчезли пергаменты с рабочего стола – отчёты, заметки, черновики писем. Исчез плед, который она купила в Хогсмиде, его она сложила особенно аккуратно. Остались только голые стены, голая кровать да тусклый свет зимнего дня, пробивавшийся сквозь заиндевевшее окно. Она как раз снимала гирлянду – ту самую, зачарованную, которую повесила перед Рождеством, когда в дверь постучали. Стук был резким, требовательным – Гермиона узнала бы его из тысячи. Так стучала только Беллатрикс Блэк: не просительно, а так, будто само её присутствие у двери уже было достаточным основанием, чтобы ей открыли. – Открыто, – сказала Гермиона, не оборачиваясь. Дверь отворилась. В комнату вплыл знакомый запах – шалфей, ладан, капля огневиски, и Гермиона почувствовала, как сердце, которое она весь день старательно держала в узде, снова пускается вскачь. – Мне сказали, что ты собираешь вещи, – произнесла Блэк от двери. Её голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, как в натянутой струне, готовой лопнуть. – Я решила, что это какая-то глупая шутка. Но, судя по всему, нет. – Это не шутка, – ответила младшая, всё ещё не оборачиваясь. Она взмахнула палочкой, и гирлянда послушно свернулась в аккуратный клубок. – Я уезжаю завтра утром. – Уезжаешь, – повторила Беллатрикс, и в её голосе прозвучало что-то опасное. – И куда, позволь спросить, милая? В Лондон? К родителям? В Министерство, где тебя отстранили? Куда? – В Gravenhurst, – спокойно ответила Гермиона. – У меня есть ключ... Ты сама мне его дала, помнишь? Вот, я и решила им воспользоваться, если можно... В комнате повисла тишина. Грейнджер наконец обернулась и увидела Беллатрикс, стоящую в дверях. Она была в своей обычной чёрной мантии, но без преподавательского воротника, видимо, пришла прямо из своих покоев. Её волосы были распущены и слегка растрёпаны, будто она только что провела по ним рукой – жест, который у неё всегда означал раздражение. Глаза горели тем самым опасным огнём, который Гермиона слишком хорошо знала. – В Gravenhurst, – медленно произнесла Беллатрикс, и в её голосе послышалась нотка, которую Гермиона не сразу смогла распознать. – Одна...В пустом доме? Без домовиков, поскольку они приходят только раз в неделю, без нормального отопления в спальне, без... – Я справлюсь, – перебила её гриффиндорка. Она сложила гирлянду в чемодан и принялась за следующий предмет – маленькую фарфоровую чернильницу, подаренную ей родителями на совершеннолетие. – Я не первый раз живу одна. – Это не одно и то же, – возразила Профессор Блэк. Она шагнула в комнату и закрыла за собой дверь – плотно, почти резко. – Одно дело – жить в магловском Лондоне, где соседи через стенку и полиция на каждом углу. И совсем другое мой особняк – Gravenhurst... Грейнджер, там же на мили вокруг ни души. Если с тобой что-то случится, никто даже не узнает. – Со мной ничего не случится, –сказала девушка, и в её голосе зазвенела сталь. Она сама не заметила, как начала злиться, не на Беллатрикс, нет. На ситуацию, на Министерство, на свою беспомощность. – Я способна о себе позаботиться, знаешь ли. Я пережила магическую войну, Василиска, побеги нашего «Золотого Трио». Я пережила твои уроки ЗОТИ, в конце концов. Не думаю, что пустой дом представляет для меня большую угрозу, чем всё вышеперечисленное. – Дело не в доме! – Блэк повысила голос – не до крика, но достаточно, чтобы эхо отразилось от голых стен. Она тут же взяла себя в руки, но её пальцы, сжимавшие край мантии, побелели. – Дело в том, что тебя вынуждают уехать. Вынуждают бросить всё, что ты здесь построила! Твою работу, твоих студентов, твой... – она запнулась, и слово повисло в воздухе незаконченным. – Мой что? – спросила Гермиона, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. Блэк не ответила. Женщина стояла посреди пустеющей комнаты, и её лицо было непроницаемым, как маска. Но в глазах, ох, в этих тёмных, бездонных глазах происходило что-то, чего Гермиона не могла прочитать. – Послушай, – сказала она, и её голос снова стал ровным, почти деловым. – У меня есть предложение. Ты остаёшься в Хогвартсе. В моих покоях. И точка. Гермиона замерла с чернильницей в руке. – Что? – Ты прекрасно слышала, что я сказала, – отрезала профессор. – Мои покои достаточно велики для двоих – ты это знаешь, ты там была. Гостиная, кабинет, спальня. Ты можешь занять кабинет – там есть диван, он раскладывается, я проверяла. Или можешь спать в спальне, а я... – Белла, – перебила её Грейнджер, и в её голосе прозвучало что-то среднее между смехом и отчаянием, – ты понимаешь, что это безумие? Я... твоя бывшая студентка и... Если Министерство узнает, что ты прячешь меня в своих покоях... – Не узнает, – отрезала Беллатрикс. – Я знаю заклинание... Финниан Скриптум – чары подмены документов. Они использовались во время Первой магической войны, чтобы прятать магглорождённых. Согласно документам, ты покинешь замок завтра утром, трансгрессируешь в Лондон и будешь проживать по адресу своих родителей до завершения Турнира. Никто не узнает, что ты всё ещё здесь. Даже Макгонагалл, если ты сама ей не скажешь. Всезнайка молчала. Она смотрела на женщину и пыталась понять, что она чувствует. Злость? Да, определённо. Но не на Беллатрикс на обстоятельства, на Министерство, на весь этот дурацкий мир, в котором ей приходилось выбирать между гордостью и... и Беллатрикс. – Почему? – спросила она наконец, и её голос дрогнул. —–Почему ты это делаешь? Ты рискуешь своей должностью, своей репутацией, всем, что ты строила пятнадцать лет! Ради чего? Ради меня?! Женщина посмотрела на неё долгим взглядом. А потом её губы изогнулись в той самой усмешке – острой, опасной, которая всегда появлялась, когда она собиралась сказать что-то, что давалось ей с трудом. – Не обольщайся, Грейнджер, – произнесла она. – Это не ради тебя. Это ради Турнира. Ты – моя подопечная, и если ты уедешь, твои тренировки пойдут ко всем дементорам. А я не намерена проигрывать только потому, что какая-то кучка чинуш в Министерстве решила поиграть в политику, – Блэк сделала паузу и добавила, уже тише: – И ещё потому, что Gravenhurst без хозяйки был бы слишком пустым. А я, знаешь ли, привыкла к тому, что там кто-то ворчит по утрам и неправильно держит мой любимый сервиз. Гермиона почувствовала, как к глазам подступают слёзы – горячие, непрошенные. Она заморгала, пытаясь их отогнать. – Ты... невозможна, – прошептала младшая ведьма. – Знаю, – отозвалась Беллатрикс. – Ты говорила это уже раз десять. Так что? Ты согласна или будешь и дальше изображать из себя гордую одиночку? Гермиона поставила чернильницу на стол – осторожно, чтобы не разбить. Затем повернулась к Беллатрикс и встретилась с ней взглядом. – Ты уверена? – спросила девушка. – Это не игра, Белла. Если нас поймают... – Нас не поймают, – отрезала Беллатрикс. – Я же Блэк, сладкая. Я знаю, как прятать то, что мне дорого. Слово повисло в воздухе, и обе замерли. Блэк, кажется, осознала, что сказала, на секунду позже, чем нужно. Её щёки – Гермиона готова была поклясться, порозовели. – Я имела в виду, – быстро добавила она, – что я знаю, как прятать ценные вещи, артефакты,... документы. Подопечных. Всё, что угодно. – Конечно, – сказала Гермиона, и её губы дрогнули в улыбке, первой за этот день. – Артефакты и подопечные. Одно и то же. – Не начинай, – предупредила Белла, но в её голосе уже не было прежнего напряжения. Она подошла к столу и взяла в руки одну из книг, которые Гермиона ещё не успела упаковать. – Значит, решено. Ты остаёшься. Собирай вещи – то, что тебе нужно на первое время. Остальное можно оставить здесь под запирающими чарами. Никто не войдёт. – Белла, – тихо позвала «золотая девочка» . – Что? – Спасибо. Профессор ЗОТИ не обернулась. Она всё ещё разглядывала книгу, какой-то старый фолиант по истории магии, ничего особенного, но её пальцы, державшие корешок, чуть дрогнули. – Не за что, Львица, – сказала она. – А теперь заканчивай. У нас мало времени. И, Грейнджер... – она всё-таки обернулась, и в её глазах мелькнул тот самый опасный блеск, – если ты ещё раз попытаешься сбежать, не предупредив меня, я лично найду тебя и притащу обратно за шкирку. Ты меня знаешь. Гермиона улыбнулась. – Знаю. Именно поэтому я и не пыталась.

***

Покои преподавателя ЗОТИ Беллатрикс Друэллы Блэк располагались в преподавательском крыле, на пятом этаже, в самой дальней его части – там, куда редко забредали даже самые любопытные студенты, а призраки, казалось, обходили это место стороной из уважения или страха. Чтобы попасть сюда, нужно было миновать длинный коридор с единственным окном в дальнем конце, затем подняться по узкой винтовой лестнице, которая на вид никуда не вела (если не знать, куда смотреть), и произнести пароль перед каменной стеной, которая на первый взгляд ничем не отличалась от любой другой каменной стены в замке. Женщина установила эту защиту в свой первый год преподавания, не потому что боялась вторжения, а потому что ценила... уединение. Стена раздвинулась с тихим шорохом, и Гермиона, нагруженная двумя чемоданами (один с книгами, другой с одеждой), шагнула внутрь. Она бывала здесь раньше, и для проверки, и той ночью, когда Беллатрикс была пьяна, но каждый раз эти покои производили на неё одно и то же впечатление. Они были... неожиданными. Не такими, какими их представляешь, думая о Беллатрикс Блэк. Гостиная была просторной, но не огромной. Высокий потолок терялся в полумраке, но днём, когда солнце проникало сквозь окна, здесь было светло и почти воздушно. Окна – целых три, стрельчатых, с витражными вставками в виде расправленных крыльев выходили на Чёрное озеро и на горы за ним. Сейчас, в середине дня, вид был захватывающим: бескрайняя белая равнина, искрящаяся на солнце, тёмная полоса Запретного леса на горизонте и острые пики гор, которые, казалось, пронзали само небо. В хорошую погоду отсюда можно было увидеть даже Хогсмид – крошечные крыши, припорошённые снегом, и дымок из труб. Внутри всё было выдержано в тёмных, насыщенных тонах, но без мрачности. Стены, обитые тёмно-серым шёлком с едва заметным серебристым узором, напоминавшим паутину (или, может быть, созвездия, в зависимости от освещения), создавали ощущение кокона. Пол был устлан толстым ковром цвета спелой вишни, в который ноги утопали по щиколотку. У камина – массивного, отделанного чёрным мрамором с прожилками серебра, стояли два кресла с высокими спинками и широкими подлокотниками, обитые тёмно-зелёным бархатом. Между ними находился низкий столик из морёного дуба, на котором всегда лежала книга (Блэк, вероятно, читала по вечерам) и стоял серебряный поднос с графином и двумя бокалами. На каминной полке, среди прочих безделушек, Грейнджер заметила знакомую вещь: засушенную веточку белой фрезии, прикреплённую к маленькому холсту. Тот самый цветок, который она когда-то вышила на перчатках, а потом – на гобелене. Она отвела взгляд, чувствуя, как щёки теплеют. Вдоль одной из стен тянулись книжные полки – от пола до потолка, забитые томами в кожаных переплётах, старыми свитками и несколькими артефактами, о назначении которых Гермиона могла только догадываться. Напротив камина, у окна, стоял письменный стол Беллатрикс – строгий, без излишеств, но из дорогого тёмного дерева, и стул с высокой спинкой, который выглядел так, будто на нём восседали судьи. Чуть дальше, в алькове, образованном эркером, располагался диван – небольшой, но, судя по виду, невероятно удобный, с подушками, расшитыми серебряной нитью, и пледом из чёрной шерсти, небрежно брошенным на подлокотник. – Кабинет – там, – Беллатрикс указала на дверь слева от камина. – Я освободила шкаф и стол. И ещё там есть кресло, которое я никогда особо не использую, потому что оно слишком мягкое и наводит на мысли о лени. Можешь забрать его себе. В прямом смысле – забирай и пользуйся, я буду только рада. – Ты освободила шкаф? – переспросила Всезнайка, всё ещё оглядываясь. Она старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. – Когда ты успела? – У меня есть магия, Грейнджер, – отозвалась Беллатрикс, и в её голосе послышалась та самая ленивая насмешка, которая означала, что она в хорошем настроении. – И ещё у меня есть домовики... И бессонница. Возраст даёт о себе знать. Так что, это полезная комбинация, – женщина прошла к камину, взмахнула палочкой, и в очаге вспыхнул огонь – яркий, жаркий, с тихим, уютным потрескиванием. – Я подумала, что если ты будешь жить здесь, тебе понадобится место для твоих бесчисленных книг, и свитков,и пергаментов... И прочего хлама, который ты называешь «необходимыми материалами». – Это не хлам, – возразила Гермиона, но без настоящей обиды. Она уже шагнула в кабинет и замерла на пороге. Комната была меньше гостиной, но всё равно просторной, по крайней мере, вдвое больше её прежней спальни. У стены стоял диван – раскладной, как и обещала Блэк, уже застеленный свежим бельём (тёмно-синим, с серебряной вышивкой по краю – Гермиона узнала работу домовиков). Рядом – небольшой письменный стол, на котором кто-то заботливо оставил чернильницу и стопку чистых пергаментов. Шкаф, о котором говорила Беллатрикс, был пуст и призывно распахнут. У окна – да, то самое кресло, обитое тёмно-бордовым бархатом, слишком мягкое и совершенно неуместное в кабинете строгого профессора. И вид из окна – тот же, что из гостиной, на Чёрное озеро, на горы, на бескрайнее зимнее небо. – Белла... – начала Гермиона, и её голос снова дрогнул. – Грейнджер, – перебила её Беллатрикс, появляясь в дверях кабинета и скрещивая руки на груди, если ты сейчас скажешь «спасибо», я... – Спасибо, – сказала Грейнджер. – Я же предупреждала. – Спасибо. Правда... – Гермиона повернулась к ней, и в её глазах стояли слёзы, не горькие и отчаянные, как в тот вечер после письма, а другие.. светлые и благодарные. – Ты не обязана была этого делать. Ничего из этого. Ты могла просто дать мне уехать, и... – И позволить тебе замёрзнуть в Gravenhurst? – Беллатрикс изогнула бровь. – Или, того хуже, позволить тебе жить с родителями, где ты будешь сходить с ума от безделья и писать мне письма на пять футов длиной? Нет уж, уволь. Я слишком эгоистична для такой благотворительности. Ты остаёшься здесь, потому что так удобнее. Мне. – Конечно, – сказала младшая ведьма, и её губы дрогнули в улыбке. –Исключительно ради удобства профессора Блэк. Никаких других причин. – Абсолютно, – подтвердила Беллатрикс, и уголки её губ чуть приподнялись – почти незаметно, но Гермиона уже научилась читать эти крошечные движения. – А теперь распаковывай вещи. У нас сегодня ещё будет время для тренировки, если ты не слишком устала. – Я не устала, – ответила Гермиона и принялась за дело. Она расставляла книги на полках шкафа – по алфавиту, разумеется, хотя женщина, заглянув через её плечо, фыркнула и заметила, что «по алфавиту – это скучно, Грейнджер, живёшь с Блэк, привыкай к хаосу». Но она не мешала. Она сидела в том самом кресле, которое «наводило на мысли о лени», и делала вид, что читает какой-то старый свиток, но Гермиона то и дело ловила на себе её взгляд – быстрый, почти невесомый, но ощутимый, как прикосновение. Гермиона повесила в шкаф свою мантию – ту самую, строгую, с серебряной вышивкой, и на мгновение замерла, глядя на то, как она висит рядом с чёрными мантиями Беллатрикс. Это было странно. Неправильно... И в то же время, так естественно, будто её мантия всегда должна была висеть здесь. Она разложила на столе свои пергаменты. Поставила чернильницу. Положила рядом веточку белой фрезии – та уже совсем засохла, но всё ещё хранила слабый, едва уловимый аромат. И только когда последняя книга заняла своё место на полке, она выдохнула и опустилась в кресло – второе, не то, в котором сидела Белла, а то самое «ленивое», и позволила себе расслабиться. – Знаешь, – сказала она, глядя на огонь, который потрескивал в камине гостиной (дверь в кабинет была открыта, и тепло свободно проникало внутрь), – я думала, что буду чувствовать себя здесь... чужой. А на самом деле... – А на самом деле? – преподаватель оторвалась от свитка и посмотрела на неё. – На самом деле я чувствую себя... дома, – тихо закончила Гермиона. В комнате повисла тишина. Беллатрикс не ответила, но её пальцы, державшие свиток, чуть дрогнули, и она отвела взгляд к окну. – Я думаю, это потому что ты устала, Грейнджер, – сказала она наконец. – И потому что в камине горит огонь, расслабляя твоё тело... Или потому что ты сидишь в кресле, которое слишком мягкое. Это всё физиология. Никакой магии. – Конечно, – сказала Гермиона, и её улыбка стала чуть шире. – Физиология. – Именно. Они помолчали. За окнами медленно кружился снег – редкий, лёгкий, почти прозрачный. Чёрное озеро лежало внизу, гладкое и тёмное, как обсидиан. Где-то далеко, над горами, пролетела стая птиц – чёрные точки на фоне белого неба. – Белла, – позвала девушка. – Мм? – Спасибо... Беллатрикс резко захлопнула свиток. Её глаза сверкнули, но не гневом, а чем-то, похожим на весёлую угрозу. – Гермиона, – произнесла она медленно, поднимаясь с кресла и делая шаг к кабинету, – если ты скажешь это ещё раз, я наложу на тебя Силенцио до конца дня. Обещаю. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю. – Знаю, – отозвалась Гермиона, и в её голосе прозвучал смех. – Именно поэтому я и говорю... потому что ты не бросишь. Ты слишком ценишь мой голос. Блэк замерла в дверях. На одно долгое мгновение она просто смотрела на Грейнджер – и в этом взгляде было что-то, отчего у Гермионы перехватило дыхание. А потом она усмехнулась – той самой усмешкой, острой, как лезвие, но тёплой на конце. – Ты невозможна, Грейнджер, – сказала она. – Знаю, – ответила Гермиона, вспоминая фразу Блэк, которую та любила ей говорить. – «Ты говорила это уже раз десять. Может, хватит?» – Никогда, – отрезала Беллатрикс и, развернувшись, направилась обратно к камину. Но прежде чем она отвернулась, Гермиона успела заметить, как уголки её губ, те самые, которые она всегда прятала за насмешкой, приподнялись в настоящей, искренней улыбке.