проект «анемон»

В четверг Минхо проснулся с мыслью, что проект «Анемон» нуждается в пересмотре методологии. Он лежал в постели, смотрел в потолок и прокручивал в голове события последних десяти дней. Знакомство с платком. Расследование Джисона. Его собственный проект. Таблицы, блокноты, диктофоны, интервенции Сынмина. Всё это было похоже на сложный танец, в котором оба партнёра двигались по разным схемам, но почему-то попадали в ритм. Проблема заключалась в том, что проект «Анемон» изначально строился на ложной предпосылке. Минхо предполагал, что любовь можно вырастить, как цветок: создать условия, обеспечить уход, дождаться всходов. Но цветы не росли по расписанию. И чувства, кажется, тоже. Он сел на кровати и потянулся за блокнотом. День 11 (четверг). Пересмотр методологии. Изначальная гипотеза: любовь — это результат последовательного выполнения шагов. Узнать объект. Создать среду. Выявить триггеры. Провести серию активностей. Фактические данные: шаги выполнены на 80%, однако результат не соответствует ожиданиям. А именно: я не могу сказать «я влюбился», потому что не уверен, что это оно. Но я не могу сказать «я не влюбился», потому что все симптомы налицо. Симптомы: — ожидание (смотрю на дверь, когда его нет); — забота (рамён, кастрюля, толстовка); — физический комфорт при контакте (плечо в парке, руки); — страх потери (приступ в воскресенье); — ревность (отсутствует — проверить, нормально ли это); — мысли об объекте в нерабочее время (участились). Предварительный вывод: возможно, я уже влюбился, но не распознал чувство, потому что оно не соответствует моим представлениям о любви. Необходимо: пересмотреть представления о любви. Он перечитал написанное и хмыкнул. «Пересмотреть представления о любви» звучало как тема для философского симпозиума, а не как пункт в дневнике флориста. Но других вариантов не было. Он закрыл блокнот и пошёл открывать магазин. Джисон пришёл в десять с термосом, блокнотом и свежим синяком на правой руке. — Чанбин? — спросил Минхо, кивая на синяк. — Нет. Я упал с лестницы. — Правда? — Правда. — Джисон потёр ушибленное место. — Я вешал гирлянду в студии. Для атмосферы. И упал. Чанбин тут ни при чём. — Зачем тебе гирлянда в студии? — Для вдохновения. — Джисон отвернулся к прилавку и начал деловито расставлять свой арсенал: термос, блокнот, диктофон (который он, кажется, так и не выключал последние три дня), мандарины. — Я работаю над новым треком. Тем самым, в мажоре. И мне нужно, чтобы вокруг было красиво. — Гирлянда — это красиво? — Гирлянда — это дёшево и сердито. Но да, красиво. Она мигает и создает свет. Минхо представил подвал в Хондэ, увешанный гирляндами, и почувствовал что-то тёплое в груди. Джисон, падающий с лестницы ради мигающих огоньков, был настолько нелепым и настолько прекрасным одновременно, что это почти причиняло боль. — Я хочу посмотреть, — сказал он. — На гирлянду. И на трек. — Трек не готов. — Всё равно. Джисон замер с мандарином в руке. — Ты хочешь прийти в студию? Добровольно? Без чрезвычайной ситуации? — Да. — Не потому что я умираю? Не потому что я не могу встать? Просто потому что хочешь? — Просто потому что хочу. Джисон медленно положил мандарин на прилавок и открыл блокнот. — Я должен это записать, — сказал он. — «Четверг, 10:07 утра. Минхо впервые выразил добровольное желание посетить студию». Это исторический момент. — Ты драматизируешь. — Я фиксирую. — Он дописал и захлопнул блокнот. — Приходи сегодня вечером. После закрытия. Я покажу тебе гирлянду. И трек. И... может быть, ещё кое-что. — Что? — Сюрприз. — Джисон улыбнулся улыбкой №2 — ироничной, но с оттенком загадочности. — Я тоже умею планировать, знаешь ли. — Это пугает. — Это должно интриговать! — Одно другому не мешает. Джисон рассмеялся и тут же закашлялся. Изо рта вылетел один лепесток — розовый, пионовый. Он поймал его на лету и, не переставая улыбаться, сунул в карман. — Видишь? — сказал он. — Даже кашель теперь весёленький. — Кашель не бывает весёлым. — Мой бывает. Потому что я кашляю пионами, а пионы — это исцеление. Ты сам сказал. Минхо ничего не ответил, но в его блокноте позже появилась запись: «Объект кашляет с улыбкой. Это либо безумие, либо мужество. Возможно, и то и другое». День прошёл спокойно — настолько спокойно, насколько это было возможно в магазине, где один человек методично поливал цветы, а второй методично записывал каждое его движение. Джисон вёл себя примерно: не моделировал конфликты, не доводил покупателей, не тестировал Минхо на стресс. Вместо этого он сидел на стуле у витрины, пил чай и работал над текстом трека. Минхо слышал, как он бормочет строчки, перечёркивает, снова пишет, рвёт страницы и начинает заново. Один раз Джисон спросил: — Что рифмуется с «анемон»? — Плафон, — сказал Минхо. — Плафон?! — Флакон. Бульон. Батальон. — Ты издеваешься. — Ты спросил — я ответил. — «Батальон»? В любовной лирике?! — Ты сказал, что трек в мажоре. Может, там есть место для батальона. Джисон швырнул в него скомканной страницей. Минхо поймал её, развернул и прочитал: «Ты пахнешь апрелем и чем-то ещё, / чему я не знаю названья. / В моих лёгких сад, и ты в нём — садовник, / и это не наказанье». Он замолчал. Джисон смотрел на него с таким выражением, будто только что показал дневник, полный секретов, и теперь ждал приговора. — Это хорошо, — сказал Минхо. — «Хорошо»? — Правда хорошо. Особенно «не наказанье». Это важно для контекста. — Важно? — Да. — Минхо положил листок на прилавок и разгладил его ладонью. — Потому что раньше ты писал о любви как о болезни. А теперь — как о саде. Это очевидная разница. Джисон молчал. Его пальцы теребили край блокнота — туда-сюда, туда-сюда, как метроном. — Ты правда так думаешь? — спросил он наконец. — Я не говорю того, чего не думаю. — Знаю. Поэтому и спрашиваю. — Он забрал листок и спрятал его обратно в блокнот, но уже бережнее, чем бросал. — Я допишу. К вечеру. Приходи — услышишь. — Приду. Вечером Минхо закрыл магазин на час раньше. Он не делал этого никогда — разве что в экстренных случаях. Но сегодня был особый день. Он чувствовал это в воздухе: что-то зрело. Как бутон, который вот-вот раскроется. В студии Джисона горели гирлянды. Они были развешаны по стенам, по потолку, по микшерному пульту — маленькие жёлтые огоньки, которые действительно мигали, но не хаотично, а в такт музыке, доносившейся из колонок. Джисон сидел в центре этого светящегося хаоса, как дирижёр, и сводил трек. Увидев Минхо, он сдёрнул наушники и вскочил. — Ты пришёл! — Я обещал. — Люди много чего обещают. Не все приходят. Минхо не стал спорить. Он огляделся: студия преобразилась. Гирлянды, свечка на столе (ароматическая, с запахом ванили — Минхо мысленно отметил, что открытый огонь в подвале с поролоновыми стенами — плохая идея), два стакана с соком, тарелка с печеньем Феликса. И на стуле, который обычно пустовал, лежала подушка. — Ты подготовился, — сказал Минхо. — Я планировал. — Джисон нервно потёр шею. — Это... ну, в общем, это свидание. Не расследование. Не эксперимент. Свидание. Я решил, что имею право. — Имеешь. — И ты не против? Минхо сел на стул с подушкой, отпил сок и сказал: — Показывай трек. Джисон выдохнул — кажется, он задерживал дыхание последние несколько минут, — и нажал Play. Музыка заполнила комнату. Бит был тот самый, из прошлого раза, но теперь на него легли слова. Голос Джисона — уже не надтреснутый, не сдавленный, а чистый, почти прозрачный — звучал поверх аккордов. Трек закончился. Гирлянды погасли на секунду и зажглись снова — Джисон, видимо, запрограммировал их на эффектный финал. В наступившей тишине было слышно, как гудит холодильник и как где-то наверху, в кофейне, играет джаз. — Ну? — спросил Джисон. Минхо молчал. Он смотрел на гирлянды, на свечку, на печенье, на Джисона — взлохмаченного, бледного, с горящими глазами, — и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Не на миллиметр. Не на сантиметр. На целую тектоническую плиту. — Это красиво, — сказал он наконец. — Ты уже говорил «красиво» в прошлый раз. Меняй траекторию. — Потому что это правда. Но сейчас я хочу сказать другое. — Что? — Голос Джисона дрогнул. — Я не знаю, любовь ли это. Я всё ещё не уверен. Потому что я никогда не любил — так, как ты. Без оглядки. Без страховки. Без плана «Б». — Минхо помолчал. — Но когда я слушаю твой трек, я чувствую, что меня видят. И когда ты кашляешь лепестками, я чувствую страх — не за себя, за тебя. И когда ты ставишь гирлянды в подвале, чтобы устроить свидание, я чувствую... — Что? — Что хочу остаться. Не потому что так предписывает проект. А потому что здесь — ты. Джисон смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы — не горькие, не отчаянные, а светлые, почти прозрачные, как апрельский дождь. — Этого достаточно, — сказал он. — Этого более чем достаточно. — Нет. — Минхо покачал головой. — Недостаточно. Ты заслуживаешь слов. Тех самых. Но я не могу их сказать. Пока. — Я подожду. — Ты и так ждёшь полгода. — Подожду ещё. — Джисон улыбнулся улыбкой №3 — настоящей, медленной, от которой теплели глаза. — У меня есть гирлянды. И печенье. И трек в мажоре. Мне есть чем заняться. Минхо протянул руку — на этот раз первым. Джисон взял её без колебаний. Гирлянды мигали в такт несуществующей музыке. Свечка пахла ванилью. Где-то наверху шумел вечерний Хондэ. А в подвале два человека сидели, держась за руки, и знали: что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, чему пока не было названия, но что уже пустило корни — глубоко, надёжно, навсегда. — Знаешь, — сказал Джисон, — у меня теперь есть новая классификация. — Какая? — «Типы признаний Ли Минхо». — Он загнул палец. — Тип первый: «Ты мне нравишься. Пока непонятно, в каком смысле». Тип второй: «Со мной происходишь ты». Тип третий: «Здесь — ты, и я хочу остаться». И все три — про одно и то же. — Про что? — Про то, что ты чувствуешь. Просто называешь это другими словами. Минхо задумался. Джисон, как всегда, попал в точку — ту самую, которую Минхо сам не мог нащупать. — Возможно, — сказал он. — Но я всё ещё хочу назвать это своими словами. Когда буду готов. — Я знаю. — Джисон сжал его пальцы. — И когда ты будешь готов, я буду здесь. С гирляндами. — Это звучит как угроза. — Это обещание. Гирлянды мигнули — и погасли. Но никто не двинулся, чтобы включить их снова. Темнота была не страшной. В темноте было слышно дыхание — два дыхания, почти в унисон. И лепестки — белые и розовые, — которые падали на пол, как конфетти после самого важного праздника в их жизни.