проект «анемон»

В воскресенье Минхо проснулся с чувством, которое не мог идентифицировать. Оно было лёгким, почти невесомым — как будто за ночь из грудной клетки исчезло что-то тяжёлое, что он носил так долго, что перестал замечать. Он лежал в постели, смотрел в потолок и пытался подобрать название. Облегчение? Нет, не совсем. Радость? Слишком громкое слово. Скорее — предвкушение. Как будто что-то хорошее должно было случиться, и он знал об этом заранее. Он встал, умылся, заварил чай и вышел в оранжерею. Анемоны раскрылись навстречу солнцу. Пионы за перегородкой наконец-то распустили первые бутоны — розовые, с бордовыми прожилками, точно такие же, как лепестки, которые Джисон кашлял последнюю неделю. Минхо сорвал один цветок — самый красивый, с полностью раскрывшимися лепестками, — и поставил в маленькую вазу на прилавке. Сегодня был воскресный выходной. Магазин не работал. Но Минхо знал, что Джисон всё равно придёт. Он пришёл в одиннадцать — без термоса, без блокнота, без диктофона. Просто Джисон: в толстовке, с влажными после душа волосами и странным выражением лица. — Я забыл блокнот, — сказал он с порога. — Я вижу. — Я специально забыл. Я подумал... — он замялся, переступил с ноги на ногу, — может, проведём день без записей? Как в прошлую субботу. Только ты и я. Никаких наблюдений. Никаких таблиц. — Ты решил отказаться от расследования? — Нет. — Джисон покачал головой. — Я решил, что расследование можно поставить на паузу. На один день. Чтобы просто... побыть рядом с тобой чуть дольше. Минхо подумал о своём блокноте, который лежал в подсобке. О проекте «Анемон». О ежедневных записях, которые он вёл уже почти две недели. Может быть, Джисон прав. Может быть, иногда нужно отложить инструменты и просто почувствовать. — Хорошо, — сказал он. — Без записей. Что ты хочешь делать? — Ничего. — Джисон улыбнулся. — В этом смысл. Они провели день в магазине и оранжерее. Сначала Минхо показывал Джисону, как пересаживать фикус. Это было неожиданно: Джисон никогда не проявлял интереса к садоводству, но сегодня он стоял рядом, закатав рукава, и сосредоточенно копался в земле, следуя инструкциям. У него получалось плохо: он просыпал почву мимо горшка, сломал один лист и чуть не залил фикус водой, но Минхо не поправлял его — только подсказывал, тихо, почти шёпотом. — Почему ты не злишься? — спросил Джисон, когда с фикуса сорвалась очередная капля грязи. — На что? — На то, что я всё делаю неправильно. Я убил бы это растение за неделю. — Ты не убил. Ты учишься. — Минхо взял у него лейку и показал, под каким углом поливать. — Цветы не обижаются на ошибки но и не прощают их. Они просто растут дальше. — Как люди? — Некоторые люди. Те, кто не боится ошибаться. Джисон посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, как будто решал какую-то сложную задачу. Потом вернулся к фикусу и аккуратно примял землю вокруг стебля. — Я раньше боялся, — сказал он. — Ошибаться. Делать что-то не так. Особенно с тобой. Мне казалось, если я ошибусь, ты поймёшь, что я тебе не подхожу. — Ты ошибаешься постоянно. — Минхо вытер руки о фартук. — Ты пролил соевый соус на мой прилавок. Ты забыл платок с лепестками. Ты чуть не поджёг полотенце. Ты упал с лестницы, вешая гирлянду. И ты до сих пор здесь. Джисон рассмеялся — и закашлялся, но кашель был коротким, почти формальным. Один лепесток — розовый — упал в горшок с фикусом. Минхо поднял его и протянул Джисону. — Оставь, — сказал Джисон. — Пусть будет. Удобрение от меня. — Лепестки не удобряют. Особенно из легких. — Эти — удобрение. Они из меня. Я вложил в них душу. Буквально. Минхо закатил глаза, но лепесток в горшок всё-таки положил. Днём они сидели в оранжерее на старом деревянном ящике, который Минхо использовал как скамейку. Солнце пробивалось сквозь стеклянную крышу и рисовало на полу световые квадраты. Пахло влажной землёй и анемонами. Джисон положил голову Минхо на плечо — на этот раз без притворства, без «я тестирую тебя на тактильный контакт». Просто положил и закрыл глаза. — Минхо, — сказал он тихо. — Что? — Расскажи про храм. Не про тот, где мы встретились. Про тот, где ты жил три года. Минхо помолчал. Он не рассказывал об этом никому — даже госпоже Пак. Но сегодня был день без записей. День, когда можно было просто говорить. — Это был маленький храм в горах Канвондо, — начал он. — Добираться нужно было на автобусе, а потом пешком через лес. Зимой дорогу заметало снегом, и мы сидели там неделями без связи с внешним миром. Монахи вставали в четыре утра. Я вставал в четыре пятнадцать. — Ты просыпал? — Я не просыпал. Я просто отказывался вставать в четыре. Мне казалось, что пятнадцать минут ничего не решают. — Он усмехнулся. — Настоятель говорил: «Ты цепляешься за свои пятнадцать минут, как за последнее, что у тебя есть». А я отвечал: «Так и есть. Это мои пятнадцать минут». — И что было дальше? — Ничего. Он перестал меня будить. Сказал: «Тот, кто держится за пятнадцать минут, держится за свою жизнь. Это неплохо для начала». Джисон помолчал. — Ты скучаешь по храму? — Иногда. — Минхо посмотрел на анемоны. — Там было просто. Молитва, работа, тишина. Никаких решений. Никаких людей, за которых боишься. Только ты и гора. — А сейчас? — Сейчас всё сложнее. Но я не жалею. — О чём? — О том, что ушёл из храма. О том, что открыл магазин. О том, что нашёл платок. — Он повернул голову и встретился взглядом с Джисоном. — О том, что ты здесь. Джисон не ответил. Но его рука нашла руку Минхо и сжала — крепко, почти до боли. — Знаешь, — сказал он через некоторое время, — я думал, что когда ты скажешь что-то такое, я заплачу. Или закричу. Или запишу это в блокнот с восклицательными знаками. Но я просто... спокоен. Как будто я всегда знал, что ты это скажешь. Как будто это уже было — просто ждало своего часа. — Может, так и есть. — Ты веришь в судьбу? — Я верю в анемоны. — Минхо взял с грядки один цветок и протянул Джисону. — В то, что они пахнут апрелем. В то, что ты запомнил этот запах. В то, что мы встретились, хотя не должны были. Джисон взял анемон. Белые лепестки, чёрная сердцевина. Цветок, который когда-то означал «безнадёжную любовь», а теперь значил что-то совсем другое. — Я придумал название для трека, — сказал он. — Какое? — «15 минут». — В честь меня? — В честь нас. Вечером они сидели в магазине, пили чай и смотрели, как за окном темнеет. Джисон спросил: — Ты когда-нибудь думал, что будешь сидеть здесь с кем-то? В воскресенье. Без посетителей. Без записей. Просто так. — Нет. — А я думал. Каждый вторник, когда приходил за цветком. Я представлял, как ты закрываешь магазин и остаёшься один. И мне хотелось остаться с тобой. — Джисон отпил чай. — Теперь я здесь. Это странно. — Странно? — Странно, когда мечты сбываются. Ты ждёшь, что будет фанфары. А на самом деле — просто чай и тишина. Но этого достаточно. Минхо посмотрел на него — на тени под глазами, которые стали меньше, на губы, которые больше не были бледными, на пальцы, которые обхватывали чашку (ту самую, которую Минхо всегда брал себе, но сегодня отдал Джисону). И почувствовал то, что не мог выразить словами. То, что было больше, чем «ты мне нравишься», и больше, чем «я хочу, чтобы ты был здесь». То, что ещё не стало «я тебя люблю», но уже приближалось к этому вплотную. — Джисон, — сказал он. — Что? — Я... — Он осёкся. Слова застряли в горле, как лепестки, которые не хотели выходить. — Я рад, что ты здесь. Джисон улыбнулся улыбкой №3 — медленной, тёплой, — и кивнул. — Я знаю, — сказал он. — Ты говоришь это не словами. Ты говоришь это чаем. И анемонами. И тем, что не поправляешь меня, когда я ломаю листья фикуса. Минхо не стал спорить. За окном зажглись фонари. В кофейне напротив зажглась синяя вывеска. Воскресенье заканчивалось, и завтра будет понедельник — склад, поставки, рутина. Но сегодня — сегодня было хорошо. Джисон уснул на стуле у витрины, как тогда, в первые дни их знакомства. Минхо накрыл его кардиганом — тем самым, который пах анемонами, — и сел рядом. Блокнот лежал в подсобке. Проект «Анемон» мог подождать до завтра. А сегодня — сегодня цветы росли сами. Сегодня Джисон был его 15 минут.