Инструменты власти

9 мая 2002 г. Гермиона шла по Косому переулку, и внутри у неё было пусто. Не та пустота, что приходит после долгого дня, когда тело просит еды или сна. Другая. Так бывает, когда ждёшь одного-единственного звука и вдруг понимаешь, что звука не будет. Голосов в Косом переулке почти не было. Только редкие, короткие шаги да скрип ставень, которые кто-то приоткрыл, будто пробуя воздух на вкус. У одного из магазинов половина вывески обгорела, но её просто заколотили досками. Мысли путались, набегая одна на другую и рассыпаясь прежде, чем оформлялись в слова. Где-то на дне сознания тянулась тонкая неразрывная нить, которая связывала её с родителями. Повсюду висели плакаты Министерства. Большие, яркие: золотой, алый, густой синий. Они бросались в глаза с каждого угла, с каждого фонарного столба, с каждой витрины. «Вместе отстроим наш мир!» — гласил один. «Твоя помощь нужна магической Британии!» — вторил другой. «Стань добровольцем!» — настаивал третий. Лица персонажей на плакатах были спокойными и уверенными. Их стеклянные глаза двигались слишком синхронно, а симметричные белоснежные улыбки застыли в пугающем, неживом оскале слепой уверенности. На одной из разбитых витрин угол свежего плаката отслоился от сырости. Под глянцевой бумагой проступал блёклый серебристый след, отпечаток Метки, будто кто-то пытался выжечь её заклятием, но огонь так и не добрался до конца. Гермиона замерла перед треснувшим стеклом, ловя взглядом собственное зыбкое отражение, которое наложилось прямо поверх обугленного хвоста змеи и золотых министерских букв. В паутине трещин её лицо казалось раздробленным на десятки неровных осколков, из-за чего правый глаз двоился, а губы превратились в кривую, изломанную линию. Гермиона поправила лямку маленькой магловской сумочки привычным, машинальным жестом и пошла дальше. Впереди, под навесом полуразрушенного здания, сидел загорелый и явно выделяющийся мужчина. Она заметила его сразу. Блейз Забини устроился в самой густой тени навеса, глубоко уйдя лицом в широкий разворот «Ежедневного пророка», словно эта дешевая газетная бумага служила ему последней осязаемой стеной от чужих, судилищных взглядов редких прохожих. Перед ним на столике стоял граненый стакан с янтарным виски, в толстом донце которого лениво преломлялись скудные лучи майского солнца. В пальцах его левой руки неподвижно тлела толстая сигара, выпуская сизую струйку дыма под дырявую крышу веранды. Судя по слоистой, давно не стряхнутой горе пепла в блюдце, Забини застрял на этом месте несколько часов назад, если не провел в подобном оцепенении всю последнюю неделю. Тёмно-синяя плотная шерсть его пиджака выдавала дорогую миланскую работу, однако ткань на сгибах локтей уже начала лосниться. Кожаные туфли казались начищенными до зеркального блеска, но глубокие поперечные заломы говорили о сотнях пройденных мест. Даже отложной воротник его рубашки выдавал образ человека, который годами кочевал по закрытым европейским барам в глухом ожидании финала войны. А теперь, когда покой наконец посетил и его дом… Знал ли он, куда себя деть? Гермиона мазнула глазами по его силуэту и сразу устремила взор вперед. Их хогвартское прошлое осталось размытым, блеклым фоном, поскольку они никогда не переступали черту вынужденного школьного соседства, удерживаясь в статусе далеких знакомых. Между ними не сформировалось ни открытой вражды, ни приятельского тепла, а их маршруты разошлись за много лет до первых крупных сражений. Она не собиралась здороваться. Но он дёрнулся. Огромный лист «Ежедневного пророка» зашумел в мертвой тишине переулка. Газетная бумага судорожно смялась посередине, пошла глубокими неровными складками и взметнулась вверх, из-за чего едва не выскользнула на грязный дощатый пол веранды. Тлеющий кончик толстой сигары сорвался так, что невесомые темные хлопья покружили над столом и плавно опустились в янтарную жидкость. Стакан с тихим, глухим стуком сдвинулся на самый край деревянной столешницы, когда Блейз замер над испорченным виски. Спустя секунду в кармане пиджака глухо звякнул серебряный портсигар, извлеченный на замену сигаре, а разворот газетных полос снова натянулся перед его лицом, хотя печатные строчки оставались абсолютно неподвижными под его застывшим взглядом. Гермиона ощутила, как вдоль позвоночника волной прокатилась колючая сухая судорога. Она твердо опустила подошву на каменную плитку, сделала еще один размеренный шаг и окончательно оставила веранду позади, удерживая голову строго прямой. Однако кожа на затылке продолжала гореть от фантомного, леденящего давления, будто чьи-то невидимые пальцы замерли в паре дюймов от ее собранных волос. Книжный магазин встретил густым, почти осязаемым ароматом, который Гермиона успела позабыть за долгие годы. На нее обрушился запах вековой пыли, старой бумаги, подсохшего пергамента и кожи переплетов, однако сквозь эту привычную старинную основу пробивалось нечто совершенно иное. Резкий, едкий шлейф свежей типографской краски заполнял пространство, знаменуя собой первую крупную поставку товара после долгого затишья. Гермиона замерла прямо на пороге, оглядывая лавку. Внутри царило беззвучие, которое сильно отличалось от тишины зданий. Атмосфера казалась сосредоточенной и деятельной. Возле самого входа высилась гора свежих картонных упаковок, над которыми хмуро возились двое сотрудников. Среди них выделялись совсем юный подмастерье, чья шея еще сохранила следы недавней окопной гари, и женщина со скорбными, глубокими морщинами вокруг сухих губ. Их руки двигались с лихорадочной, почти жадной быстротой, хотя взгляды оставались отрешенными. Время от времени лицо юноши на секунду полностью разглаживалось. Мышцы безуспешно пытались воспроизвести какое-то давно забытое мирное движение. Спустя мгновение лицо снова каменело, отчего кожа на скулах натягивалась до восковой бледности, обнажая пугающую, механическую неестественность. Окна лавки до сих пор оставались наглухо закрыты плотными плахами, где свежая светлая древесина перемешалась со старыми, потрескавшимися от сырости и вражеских заклятий досками. Сквозь узкие неровные щели внутрь пробивался блеклый дневной свет, формируя ровные наклонные полосы, в которых лениво кружились мириады серых пылинок. Полки, ещё вчера пустые, постепенно заполнялись книгами. Они были новыми, нечитаными, с хрустящими корешками. Гермиона медленно вела подушечками пальцев по шероховатому корешку ближайшего тома, а затем перенесла руку на следующий, ощущая приятную прохладу тиснения. Она прикрыла глаза и втянула воздух. Плечи, напряжённые ещё с улицы, наконец-то чуть опустились. Шагнув глубже в полумрак между стеллажами, она принялась перекладывать на сгиб локтя массивные кожаные переплеты по алхимии и продвинутой трансфигурации. К ним добавились толстые руководства по редчайшим ядам, компендиумы противоядий и узкоспециализированные трактаты, посвященные деструктивному воздействию темных заклятий. Пальцы удерживали эту растущую тяжесть, пока перед глазами стояли лица родителей, чьи пустые взгляды требовали от нее беспрецедентного, жестокого сплава двух изолированных наук. Посреди энциклопедий рука наткнулась на тонкую брошюру в блеклом, затрепанном переплете, которая пряталась в тени массивных томов совершенно незаметно для случайного взгляда. Титульный лист маскировал содержание обтекаемой канцелярской строкой о восстановлении внутренних ресурсов женского организма, однако короткий шелест страниц сразу выхватил из печатных колонок совсем другие слова, детально описывающие разрывы тканей и последствия применения тёмных заклинаний. Пальцы замерли, плотно прижатые к обложке, поскольку это издание не имело никакого отношения к памяти Грейнджеров. Время вокруг словно замедлило свой ход, заставляя Гермиону вслушиваться в глухое, застарелое эхо, отозвавшееся где-то глубоко под ребрами. Вместо того чтобы вернуть брошюру назад на полку, она медленным, крадущимся движением положила ее на самый верх своей книжной стопки. Сразу после этого её ладонь опустилась на бедро, стирая что-то невидимое с кожи. Стопка вышла изрядной, и Гермиона двинулась к уединенному круглому столику в самом затемненном углу лавки. Угол был тихим и хорошо открывал вид на входную дверь. Она опустилась на жесткое деревянное сиденье, беззвучно оставила перед собой стопку и перевернула обложку первой книги, стремясь поскорее отгородиться от внешнего мира. Спустя минуту входная дверь лавки распахнулась, и на пороге появилась Пэнси Паркинсон. Пэнси слишком сильно выделялась на фоне серого, покрытого копотью переулка за стеклом. На ней было длинное платье из изумрудного шелка с тонкой серебряной вышивкой по подолу. Плотные рукава мягко облегали запястья, переходя в лайковые перчатки. Идеальная укладка, безупречный макияж. Пэнси выглядела так, словно только что покинула зеркальную гостиную своего мэнора, полностью проигнорировав то, что творилось на израненных улицах. Гермиона невольно опустила глаза, сравнивая. Простой серый джемпер выглядел мешковатым, а старые джинсы успели растянуться на коленях за пару дней постоянной носки. Утром она лишь плеснула в лицо ледяной водой и сразу ушла, даже не взглянув в зеркало. Пэнси осмотрелась и сделала первые шаги к стеллажам. Цок-цок-цок. Цок-цок-цок. Звонкий стук её шпилек по старым половицам мгновенно разрушил тишину. Гермиона почувствовала, как этот звук уколол её под лопатки, заставляя кожу покрыться мурашками. Паркинсон прошлась мимо полок, выбирая книгу. Цок-цок-цок. Цок-цок-цок. Она потянула с подставки свежий модный журнал, неторопливо устроилась за соседним столиком и только тогда подняла глаза. Их взгляды встретились в полумраке. Пэнси обозначила приветствие едва заметным, прохладным кивком. Гермиона ответила таким же скупым движением и поспешно вернулась к своему фолианту. Но каблуки Пэнси продолжили звучать у неё в голове. Цок-цок-цок. Гермиона упрямо впилась глазами в текст. Там шла речь о редкой болотной траве, лимбе, чей сок в малых дозах вызывает паралич, а в больших убивает на месте. Буквы начали расплываться, потому что фантомный стук шпилек продолжал бить в основание черепа, точно механизм взведенной бомбы. Цок-цок-цок. Стук давил на виски, будто кто-то мерно постукивал пальцем по обнаженному, воспаленному нерву. Пэнси тем временем перевернула страницу журнала. Шорох бумаги прозвучал неестественно громко, но новый разворот так и остался неподвижным в её руках. Воздух между ними словно натянулся, превращаясь в звенящую струну, которая держала одну глухую ноту. Чужое внимание ощущалось физически, и Гермиона понимала без всяких слов: взгляд Пэнси Паркинсон направлен не на глянцевые картинки, а застыл прямо на ней. — Пятая за день, — глухо обронил юноша у входа, с силой вонзая ногти в плотный картон очередной упаковки. Женщина со скорбными морщинами молча развернула глянцевый рулон министерского плаката и натянуто пригладила завернувшийся угол ладонью. — А мы развешиваем, — отозвалась она. — Что еще делать? Парень пнул коробку носком ботинка, так что картон хрустнул под его ударом. — Мой брат… — Знаю, — оборвала его напарница, и в её тихом голосе звякнула выжженная усталость. — У всех кто-то. Из глубины лавки донесся металлический стук. Пожилой хозяин магазина громко опустил на подставку закопченный медный чайник и хмуро посмотрел на притихших помощников. — Идите на перерыв, — распорядился он, вытирая ладони серым полотенцем. — А когда вернетесь, первым делом займетесь коробками от Министерства. Работники обменялись быстрыми взглядами, молча подхватили по плакату и скрылись за дверью. Хозяин лавки долго провожал их спины взором, после чего скользнул взглядом по штабелям нераспечатанных упаковок и вышел следом на улицу, оставив зал пустым. Гермиона внимательно наблюдала за этой сценой, совершенно позабыв про раскрытый фолиант. Когда же она наконец заставила себя опустить глаза обратно к строкам, прямо перед её столиком уже неподвижно высился знакомый силуэт. Она не уловила ни малейшего звука шагов. Звонкие шпильки больше не цокали. Паркинсон стояла молча, глядя на нее сверху вниз. Её большие, искусно подведенные глаза оказались пугающе красными. Пэнси часто и судорожно моргала, причем в этом мелком движении сквозило такое запредельное внутреннее давление, что Гермиона невольно замерла, а её ладонь сама собой опустилась на страницу, закрывая текст. Пэнси не спешила говорить, не пыталась отвернуться или сделать вид, будто очутилась здесь по ошибке. Она просто продолжала стоять, изучая Гермиону своим воспаленным, лихорадочным взглядом, который дико контрастировал с безупречными графичными стрелками на веках и шелком платья. — Ты что-то хотела, Паркинсон? Гермиона говорила нарочито ровно, без вызова или ложного дружелюбия. Так, как говорят с человеком, с которым никогда не были близки, но которого знаешь слишком давно, чтобы притворяться. Пэнси моргнула, и под взмахом густых ресниц её лицо на мгновение утратило ту идеальную завершенность, которую создавали дорогие духи и салонная укладка. Под этой холеной, безупречной маской чистокровной ведьмы отчетливо проступило нечто надломленное, напоминающее глубокую трещину на дорогом, хрупком фарфоре. — Да, — почти вежливым шепотом отозвалась она. — Мне нужна твоя помощь со сложным зельем. Не спрашивая разрешения и не извиняясь за навязчивость, Пэнси опустилась на стул напротив. В этом движении не осталось прежней высокомерной грации, она просто рухнула на сиденье, будто колени больше физически не способны удерживать вес собственного тела. Из брендовой сумочки на поцарапанную столешницу лег небольшой блокнот, чей потертый кожаный переплет и загнутые уголки диссонировали с её образом. Пэнси действовала механически точно, однако тонкая лайковая кожа на её запястьях едва заметно вибрировала от мелко бьющей дрожи. — Зелье разубеждения, — произнесла Пэнси, твердо прижав палец к рукописной странице. Гермиона даже не взглянула на записи, продолжая в упор изучать лицо Паркинсон. Она подсознательно искала привычные следы фальши или скрытой издевки, которыми всегда славился Слизерин, но в покрасневших, воспаленных глазах напротив не осталось и намека на притворство. Там была лишь глухая паника. — С чего ты взяла, что твоя теория верна? — негромко спросила Гермиона. — Потому что мы своими глазами видим, что сейчас происходит у нас дома, — Пэнси говорила неспешно, но в её приглушенном тоне звенела с трудом сдерживаемая решимость. — Бывшие Пожиратели скованы посмертным проклятием Темного Лорда. Черная метка на руке не просто осталась шрамом, она продолжает тлеть под кожей, выжигая остатки их воли и затуманивая разум навязчивой идеологией. Она не просто шрам, понимаешь? Гермиона хранила полное молчание, заставив свое тело не шевелиться и лишь внимательно ловить каждое следующее слово. И тогда Пэнси сделала то, чего Гермиона никак не ожидала. Она начала с явным усилием закатывать плотные шелковые рукава до локтей. Каждое движение давалось ей с трудом, словно причиняло острую физическую боль. Наконец она протянула руки вперед. Гермиона замерла. На одну короткую, пустую секунду она просто перестала дышать. По бледной, прозрачной коже предплечий расползались страшные багровые гематомы. Они не были свежими. Застарелые, глубокие, с темными, уходящими в синеву краями, эти следы походили на отпечатки шипов, которые когда-то с силой вдавили в плоть и долго держали там. Кожа вокруг воспалилась, кое-где шелушилась, а под ней отчетливо угадывались узлы затвердевших вен. — Что с тобой случилось? — выдохнула Гермиона. Пэнси дернулась и быстрым, почти стыдливым жестом одернула рукава, скрывая уродство под тканью. — Мои родители тоже подверглись проклятию, — произнесла она неспешно. — Моя мать заперла меня в подполье поместья. Отец... он наложил на меня заклинание. Я не знаю названия. Я видела только руну... — О чем ты говоришь? — спросила Гермиона. Она впервые слышала это название. — Для меня это тоже новое заклинание, — Пэнси перешла на едва различимый шепот. Она быстро оглядела пустой зал магазина и продолжила: — Я так и не разобралась в нём до конца. Запомнила только то, как чертится руна. Она перехватила лежавшее на краю стола перо и уверенно, без колебаний набросала в своем блокноте несколько ломаных линий. Гермиона непроизвольно подалась вперед. Руническая вязь оказалась ей совершенно незнакомой. — Отец не произносил заклинание вслух, так что я не знаю точной формулы, — продолжала Пэнси, откладывая перо. — Магия создает на руках невидимые ограничители с шипами, которые постепенно забирают всю силу. — Она сделала паузу и сглотнула. — При этом чувствуешь себя настолько беспомощной, что даже ходить невозможно… Магия, её будто забирают ограничители. Гермиона молчала. Она смотрела на изумрудный шелк чужих рукавов, но перед ее глазами все еще стояли те багровые кровоподтеки. — Почему ты молчала? — спросила она наконец. Пэнси издала короткий, надтреснутый звук, в котором не было ни капли смеха. — А кому я скажу? — Пэнси посмотрела на Гермиону в упор. — Все вокруг шумно празднуют победу, даже не осознавая, что кошмар вот-вот продолжится. В лавке повисла душная тишина. Спустя несколько секунд Пэнси заговорила снова. Её тон изменился, утратив былую лихорадочность. Голос стал гораздо тверже. — Ты всегда была самой умной, Грейнджер. Мы знаем, что ты можешь помочь. Мы перерыли всю библиотеку Министерства, наняли лучших зельеваров с континента, обошли каждого известного травника от Лондона до Каира. Потратили половину того, что у нас оставалось, но никто не знает, что делать. Это проклятие совсем другое, это не просто темная магия. Оно слишком личное. Как будто он… он перед смертью вложил в него часть самого себя, желая, чтобы его идеология жила и после его гибели. А ты... владеешь знаниями, которые смогут помочь. — Я не целитель, — спокойно напомнила Гермиона. — Ты умнейшая ведьма столетия, — Пэнси подалась вперед, и в ее голосе прорезалось отчаяние. — Ты разбираешься в вещах, которые другие даже не способны понять. Понимаю, что ты ничем нам не обязана. Но я прошу тебя. Мы готовы дать тебе всё, что ты пожелаешь. Любые средства, любые блага, любые ресурсы. Только скажи. Она замолчала и вдруг медленным, ритуальным движением принялась стягивать с правой руки тонкую лайковую перчатку. Палец за пальцем, без суеты. Пэнси бережно опустила ее на стол между ними, словно выкладывая свое последнее оружие. Гермиона долго хранила молчание. Потом она открыла книгу, но почти сразу захлопнула её и решительным жестом отодвинула том в сторону. — Любые ресурсы? — переспросила она. — Любые. — Пэнси согласно кивнула. В этом жесте было столько слепой надежды, что Гермиона отвела взгляд, подальше от этого кивка. Она задумалась. Деньги ей были не нужны, во всяком случае, сейчас. Привилегии и блага интересовали её меньше всего. Зато частные библиотеки старых чистокровных семей веками хранили редкие фолианты, защищенные от министерской цензуры. Это была информация, которой не существовало в открытом доступе. Книги могли дать ключ к её собственному расследованию, зашедшему в глухой тупик. Теперь перед ней открывался доступ к знаниям, о которых раньше она не смела даже мечтать. — Доступ к вашей библиотеке, — произнесла она. Пэнси растерянно моргнула, явно сбитая с толку. — Что? — Доступ к архивам Паркинсонов. Ко всем тайным секциям, без исключений. И к библиотекам твоих друзей, к тем, которые ты сможешь для меня открыть. Гринграссы, Забини, Нотты, в общем, все, кого ты сумеешь убедить. В обмен на это я займусь твоей проблемой. Пэнси молчала. Потом из ее груди вырвался короткий смешок. — Ты серьезно? Книги? Неужели цена спасения заключается в старой бумаге? — Ради книг, — подтвердила Гермиона ровно, жестко фиксируя собеседницу взглядом. — Это мое условие. Принимай его или забирай перчатку. Пэнси всматривалась в её лицо несколько долгих секунд, а затем слабо кивнула. — Я устрою тебе этот доступ. К любой библиотеке, до которой смогу добраться. — Она сделала короткую паузу, и её лицо снова потемнело. — Но ты должна понять, за что именно берешься. Это происходит не только у моих родителей… У каждого, кто носил метку. Эта дрянь выжигает их изнутри. Гермиона выдержала паузу, чувствуя, как невидимая петля нового обязательства затягивается на её шее. — Я поняла. Я возьмусь. Пэнси спокойно поднялась со стула и выпустила из груди воздух. Это был долгий, беззвучный выдох человека, который слишком долго нес невыносимую тяжесть и наконец получил позволение опустить её на землю. Она не улыбнулась и не расплакалась. Лишь прикрыла веки на одно короткое мгновение, а когда открыла их, её взгляд уже не казался таким воспаленным и отчаянным. — Я скоро пришлю сову, — тихо пообещала она. — Хорошо, — отозвалась Гермиона. Пэнси помедлила еще секунду, словно собираясь с мыслями. Затем развернулась и уверенно направилась к выходу, по привычке сохраняя безупречно прямую осанку. Однако теперь её каблуки звучали совершенно иначе. Пропал тот резкий, бьющий по натянутым нервам чеканный ритм. Гермиона молча провожала её взглядом, пока входная дверь не закрылась с едва слышным, меланхоличным звоном колокольчика. В магазине снова воцарилась тишина. Но теперь, когда Пэнси ушла, это беззвучие больше не казалось удушающим. Из полумрака над прилавком отчетливо проступило мерное, успокаивающее тиканье старых часов, которое Гермиона совершенно не замечала все то время, пока Паркинсон находилась рядом. В мыслях крутилась одна-единственная мысль, и касалась она вовсе не слизеринских тайн, не проклятий и не древних библиотек. Гермиона думала о природе человеческого надлома. О том, что некоторые раны не заживают, сколько бы усилий ни прилагали лучшие целители. Некоторые чары въедаются в кровь навсегда, и никакие знания мира не способны вернуть разрушенное в прежнее состояние. И каждый раз негласное признание поражения выглядело одинаково: внезапная тишина после звякнувшего колокольчика, пустой стул напротив и оставленная вещь. Тонкая лайковая перчатка так и лежала на деревянной столешнице, чуть смятая, до сих пор сохраняя едва уловимое тепло руки, которую она больше не могла защитить. А за мутным оконным стеклом, в сером послеобеденном свете, прохожие неторопливо шагали мимо свежих министерских плакатов, останавливались, вчитывались в лозунги, и кто-то из них даже беззаботно улыбался. Внезапный порыв ветра задрал угол одной из бумажных полос, и под ней на долю секунды обнажился блеклый, мерцающий серебром след. Но никто на улице не обратил на это внимания. Гермиона задумчиво провела кончиками пальцев по блёклой обложке. Потом аккуратно убрала книгу на дно стопки и открыла нужный фолиант.

***

К вечеру Нора встретила её тишиной. За порогом воздух обжёг кожу сырым холодом. Он шёл отовсюду: из толщи стен, из щербатых половиц, из фундамента. Мокрый подвальный застой моментально пропитал шерсть джемпера, липкой плёнкой осел на шее и запястьях. Мышцы между лопатками привычно напряглись, каменея под одеждой, а челюсти свело мелкой, едва заметной судорогой. Короткий выдох оставил в полумраке серое облачко, которое тут же растворилось в темноте коридора. На кухне пахло старой золой, сыростью и резким, кисловатым шлейфом — то ли забытой едой, то ли вином, пролитым на деревянный стол. Ветер за неплотно прикрытым окном лениво шевелил занавеску, и грубое полотно с сухим, монотонным шорохом скребло по облезлому подоконнику. Молли стояла на коленях у камина. Обхватив колени одной рукой, другой она безуспешно тыкала кочергой в глубь топки. Огонь не схватывался, лишь изрыгал наружу плотные, вязкие струи сизого дыма. Гарь лезла в глаза, заставляя веки подрагивать, и оседала на бревенчатых стенах жирным, серым налётом. Молли что-то глухо бормотала в глубь топки, прерывисто вздыхая. Услышав шаги, она вскинула голову, и кочерга с негромким железным лязгом выпала из её пальцев на каменный под камина. Молли порывисто поднялась, на секунду тяжело опёршись ладонью о закопчённую полку. — Милая, ты пришла! — слова посыпались торопливо, заполняя углы кухни звенящей, пустой суетой. — А мы тут... всё дела, всё бегом. Совсем завертелись. Камин этот еще, видишь, дымит, Артур на службе пропадает, а тут крыша... Ты проходи, садись, я сейчас чайник, сейчас всё поставлю... Молли говорила без передышки. Её руки жили отдельной, механической жизнью. Едва поднявшись, она принялась судорожно разглаживать складки на животе, затем принялась теребить край фартука, свивая холст в тугой жгут. Ткань была засаленной, покрытой старыми бурыми отметинами и серыми разводами от сажи, которые въелись в волокна так глубоко, что их уже невозможно было отстирать. Гермиона перевела взгляд на обеденный стол. На потемневших досках громоздкие фаянсовые чашки стояли друг на друге, с липким тёмным осадком на донышках. Рядом серел развёрнутый номер «Ежедневного пророка». Крупный, бьющий в глаза заголовок о великой победе заплыл жирным пятном. Прямо на газетном листе высилась одинокая холодная тарелка. Молли бережно укутала её в плотную салфетку, стянув края мёртвым, тугим узлом, концы которого сиротливо торчали вверх. Чуть дальше, на покрытом серой пылью буфете, ровным столбом лежали конверты. Министерские печати остались нетронутыми. Стопку придавливала хрустальная ваза. Вода на её дне давно высохла, оставив на стекле грязный зеленоватый налёт, а стебли похоронных лилий превратились в бурую ломкую солому. Съёжившиеся, почерневшие лепестки мёртвым слоем осыпались на лакированное дерево буфета, усыпав его мелкой шелухой. Дверь скрипнула, и на кухню зашел Артур. Его появление казалось чужеродным в этой полутьме: рабочая мантия была тщательно отутюжена, воротничок белел безупречной свежестью, а от гладко выбритых щёк шёл слабый аромат мыла и лавандового лосьона. Половицы под его начищенными ботинками издавали сухой, прицельный треск. Сначала у порога, затем ближе к столу. — Гермиона! — на лице Артура мгновенно зажглась приветливая, широкая улыбка. Он сделал шаг навстречу, протягивая тёплую ладонь. — Какая встреча, милая. Как твоя поездка? Как родители? Я вот буквально вчера читал в отчётах... магловские врачи, представляешь, они используют какие-то особые аппараты для... как же это... Впрочем, неважно. Ты ведь наверняка разбираешься в этом лучше. Слова летели сыто и быстро. В его голосе звенел тот самый прежний Артур, увлечённый чужими диковинками, но этот энтузиазм ложился на остывшую кухню, как глянцевая бумага на сырую, покрытую плесенью стену. Он смотрел исключительно на Гермиону, упорно игнорируя заваленный грязной посудой стол. — Артур. Твой ужин. Молли протянула руку к тарелке, укутанной в плотную салфетку. Артур лишь повёл плечом, укладывая папки. — Ах, ужин... Да-да. Знаешь, мы сегодня с ребятами из департамента решили перекусить в кафе перед вечерним заседанием. Нужно срочно утвердить смету по новому проекту. Добровольцы, восстановление разрушенных кварталов, понимаешь? Очень интересная инициатива, кстати. Ты слышала о ней, Гермиона? Плакаты по всему Косому переулку. Молли опустила ладонь. Тарелка осталась на прежнем месте, у самого края газетного листа. Кончики её пальцев скользнули по плотной ткани; она принялась механически подтягивать и без того безупречный, тугой узел, словно пыталась выместить в это мелкое действие всю оставшуюся силу. Ткань натянулась под ногтями. Затем Молли отдёрнула руку, пряча её в складках засаленного фартука. Её плечи ссутулились ещё ниже, поддаваясь давлению невидимого веса. Артур уже вовсю шуршал пергаментами, с сухим стуком укладывая их в потёртый кожаный портфель. Защёлки замков деловито звякнули. Гермиона перевела взгляд в угол кухни. Джинни сидела неподвижно, её пальцы методично переворачивали глянцевые страницы журнала. На ней была чистая, наглухо застёгнутая блузка, а бледная кожа лица казалась безупречно вымытой. Зрачки Джинни были затянуты мутной, стеклянной пеленой. Взгляд оставался абсолютно плоским, скользя мимо картинок. Когда Гермиона шагнула ближе, Джинни подняла голову. Её глаза на секунду зафиксировали лицо гостьи, после чего подбородок коротко дёрнулся вверх-вниз. Рука Джинни опустилась к ножке стула, где в полумраке темнела наполовину пустая бутылка эльфийского вина. Густая, багровая жидкость полилась в бокал с вязким бульканьем, заполнив его до самых краёв. Джинни сделала быстрый, почти конвульсивный глоток. — Джинни, может... хватит? — слова Молли прозвучали плоско, лишённые прежней материнской звенящей строгости. Джинни не шелохнулась. Она опустила бокал, медленным движением достала из кармана серебряную фляжку и поставила её на деревянную столешницу, прямо поверх закрытого журнала мод. Жестокая складка у её рта на миг обозначилась резче и тут же разгладилась, вернув лицу маску полного отчуждения. Сверху, со стороны лестничного марша, донеслись шаги. На третьей ступеньке снизу звук внезапно прекратился. Кто-то остановился, но половица под статичным, замершим весом продолжала зудеть секунду, другую... В кухонном проёме появился Джордж. Серая полотняная рубашка шла глубокими мятыми складками, засученные до локтей рукава открывали худые, бледные предплечья. Из-под запавших глаз к серым скулам спускались тёмные, почти чернильные круги. Не глядя ни на кого, он прошёл к буфету и потянулся к глиняному кувшину. Струя воды с шумом ударила в стакан. Стенки посуды моментально покрылись крупной холодной росой. Джордж дважды провёл по ним краем рубашки, стирая влагу, и только после этого сделал долгий, судорожный глоток. Подняв глаза, он наткнулся взглядом на Гермиону. На его измождённом лице на секунду проступила кривая, натужная улыбка. Она казалась чужеродной маской, удерживаемой исключительно усилием лицевых мышц, и сползла в тень, едва он отвёл глаза. — О, Гермиона, — его голос прозвучал словно из бочки. — Причёска — огонь. Серьёзно. Тебе идёт быть растрёпанной. Гермиона не успела ничего сказать. Джордж уже развернулся к выходу, унося с собой холодный стакан. Вода в нем плескалась от движения, оставляя капли на сухих половицах. Гримаса веселья сошла с его лица мгновенно, обнажив глубокие, жесткие складки у рта и бледность щек. Около стола он на секунду замедлил ход, опустив взгляд на матовый бок серебряной фляжки и темное стекло у ножки стула. Джинни даже не шевельнулась, упорно глядя в одну точку перед собой. Джордж прошёл мимо, так и не разомкнув губ. Артур перехватил поудобнее ручку портфеля и направился к выходу. Возле самого косяка носок начищенного ботинка с глухим стуком врезался в пустую бутылку, оставленную прямо на проходе. Темное стекло со звоном покатилось по доскам и ударилось о стену. Артур потерял равновесие, неловко взмахнул рукой, и кожаный портфель с размаху хлопнул по дверной раме. На его гладко выбритых щеках резко проступили и заходили желваки, а губы превратились в узкую, бледную линию. — Молли, — Артур бросил это через плечо, поправляя съехавшую мантию. — Ты не могла бы убрать эти бутылки? Тут же не склад… Да и вообще, пора бы уже заняться хозяйством. Плечи Молли дернулись. Подошвы старых домашних туфель зашаркали по половицам торопливо, со сбивающимся, суетливым ритмом. Перехватив бутылку за горлышко, Молли оттащила её к глухой стене у буфета. Стеклянное донышко стукнулось о соседнюю бутылку с тонким, дребезжащим звоном. — Мы говорили о ремонте, — сказала она. — Ты обещал посмотреть крышу на прошлой неделе. — Посмотрю, — Артур посильнее толкнул входную дверь. — Сейчас министерский проект важнее всего, Молли. Сама должна понимать. Створка захлопнулась с колыхнувшим стены стуком, пустив по полу ледяную волну сквозняка. Холщовая занавеска на окне вздулась серым парусом, а из раскрытой топки на чистые половицы выдуло пригоршню сизого пепла. Хлопья полетели в разные стороны, оседая на носках обуви и грязных ножках стола. Взгляд Молли пополз вверх. Под самым потолком бахрома старого шелкового абажура обвисла, насквозь пропитавшись сыростью и покрывшись грязным водяным разводом. Где-то в темноте между балками скопилась влага. Капля сорвалась вниз и с чистым, жестяным звоном ударилась о дно пустой кастрюли, выставленной посреди прохода. Кап. Молли замерла, веки ее даже не дрогнули. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем следующая капля отозвалась тем же сиплым звуком. Плечи женщины обмякли, вся ее фигура словно осела, поддаваясь давлению невидимого веса. Пальцы, до этого намертво впившиеся в холст фартука, задрожали, сминая засаленную ткань, а потом бессильно соскользнули вдоль бедер. Ее взгляд переместился на хрустальную вазу, где чернела ломкая солома лилий. Глаза сделались стеклянными, неподвижными, полностью потеряв фокус. — Как продвигаются дела? — Гермиона сделала шаг вперед, вынуждая себя говорить громче, чтобы перекрыть монотонный стук воды. — Ну... с домом. С ремонтом, я имею в виду. — Ремонт... — Губы Молли шевельнулись, едва приоткрывая зубы. Она выговорила это так, словно столкнулась с чужим, давно забытым словом. — Да. Ремонт. Надо бы. Потолок вон совсем мокнет, из топки гарь валит, по углам иней выступает по утрам. Артур... у него дела. А у меня... — Она вяло повела кистью руки, очертив в воздухе неопределенный, обрывающийся полукруг, и уронила ее обратно на фартук. — Всё никак. Всё времени нет. Молли замолчала. Её лицо на секунду застыло, потеряв всякое выражение, но затем она встрепенулась, будто от сильного толчка изнутри. — Рон прислал весточку, — сорвалась она с места. — Он сейчас в Африке. Пишет, что отдыхает там, греется на солнце. А оттуда собирается... собирается поехать в... — она осеклась, между бровей прорезалась глубокая складка. — Забыла. Совсем из головы вылетело. Он ведь называл эту страну, какое-то длинное, чудное слово... Сейчас, подожди, я найду. Письмо точно здесь, где-то тут лежало. Она рванулась к буфету, задев локтем край хрустальной вазы — сухие лепестки лилий осыпались легким мусором. Пальцы Молли вцепились в верхнюю стопку бумаг. Она принялась перебирать их с лихорадочной, сбивающейся скоростью: старые счета, обрывки пергамента с размытыми министерскими печатями, прошлогодние газетные вырезки. Из-под её ладони выскользнул клочок плотной бумаги, на котором фиолетовыми чернилами было выведено «Рон, рецепт микстуры», но Молли даже не взглянула на него, отпихнув в сторону. Её голос стремительно затихал, оседая до глухого, неразборчивого шепота: «...из Африки... он же писал... точно помню... где же оно...». Джинни одним глотком осушила бокал, запрокинув голову так, что жилы на шее натянулись тонкими струнами, опустила бокал на стол и поднялась. Ножки стула с противным скрежетом проехались по половицам. — Гермиона, — в её голосе не осталось прежней вялости. Слова прозвучали ровно и жестко, разом оборвав кухонные звуки. — Пойдём на улицу. Проветримся. Мама пока поищет письмо. Джинни резким движением сдернула с крючка куртку, даже не повернувшись к подруге. Гермиона перевела взгляд на Молли. Та стояла спиной, почти уткнувшись лицом в темный угол буфета. — Хорошо, — отозвалась Гермиона, поднимаясь с места. — Пойдём. Джинни быстрыми шагами направилась к выходу. У самой двери она на секунду замерла. Её ладонь легла на дверной косяк, пальцы вдавились в старую древесину, оставляя на краске четкие, полукруглые следы от ногтей. Она оглянулась и судорожно сжала зубы, так что на худых скулах отчетливо проступили рельефные желваки, а ноздри мелко затрепетали от резкого вдоха. Ни единого звука не сорвалось наружу. Джинни отвернулась и толкнула кухонную дверь, шагнув в сырую прохладу коридора.

***

Маленькая книга в блеклой обложке, купленная сегодня в Косом переулке, лежала в зачарованном бездонном кармане. Гермиона собиралась показать её Джинни. Эти страницы вряд ли могли исправить хоть одну из назревших проблем, но они оставались поводом. Единственным предлогом, чтобы наконец нарушить затянувшееся кухонное молчание. Тяжелая деревянная створка за их спинами закрылась, отсекая остатки домашних звуков. Сырой майский ветер гулял над полем, принося с собой запахи размокшей земли и прелых прошлогодних листьев. Небо опустилось совсем низко, оно не было серым или пасмурным, скорее каким-то белесым, похожим на старую, застиранную простыню. Деревья вокруг только начинали зеленеть, их редкая, слабая листва мелко дрожала под холодными порывами. Гермиона шла чуть позади, не сводя взгляда с чужой спины, прямой и неестественно застывшей. Старая джинсовая куртка Фреда висела на плечах Джинни мешком, ткань затерлась на локтях и покрылась мелкими темными пятнами. Впереди раздался металлический щелчок. Джинни вытянула руку из глубокого бокового кармана, и в сумерках тускло блеснула фляжка. На ходу она привычным движением открутила круглую крышечку. Послышался короткий, жадный глоток, за которым последовал выдох. Остатки жидкости внутри фляжки мерно плескались в такт её размашистым шагам. От Джинни тянуло густым, приторно-сладким винным ароматом, как от человека, который пьет уже не первый день… чья кожа и одежда полностью пропитались этой ягодной сладостью, пока сам он давно перестал замечать этот запах за собой. Расстояние между ними и домом выросло настолько, что высокие, неровные контуры Норы превратились в смутное темное пятно на фоне темнеющего неба. Джинни остановилась у забора. Старые доски ограды покосились, глубоко уходя в траву на границе сада и открытого поля. Не поворачивая головы, она уперлась ладонями в серую, влажную от сырости древесину. — Ты ведь пришла не просто так, — её голос прозвучал глухо, улетая вместе с порывом ветра. — Не просто так, — отозвалась Гермиона. Она опустила руку в карман куртки, нащупала углы книги и вытянула ее наружу. Обложка едва различалась в сумерках. Джинни неохотно оторвала одну ладонь от забора и перехватила книгу пальцами. Ее рука оказалась сухой и холодной. Джинни даже не перевернула брошюру, лишь мазнула взглядом по тусклым печатным буквам названия, которые в полумраке казались просто неровными серыми полосами. — Спасибо, — Джинни выговорила это одними губами. Она опустила книгу на плоское навершие углового столба забора, так и не заглянув под обложку, и оставила ее там, подставив под налетающие капли. Ветер бросил Джинни в лицо прядь рыжих волос, но она даже не подумала ее убрать, продолжая неподвижно смотреть куда-то вдаль, за линию горизонта. Ее левое веко коротко, судорожно дернулось. Джинни тут же вскинула правую руку, и серебряное горлышко фляжки с глухим стуком ткнулось в ее зубы. Она сделала три быстрых глотка. Когда фляжка опустилась, лицо Джинни снова застыло, превратившись в неподвижную маску, и только темная, густая капля ягодного вина поползла по бледной коже ее подбородка, оставляя влажный след. — Знаешь, — она провела тыльной стороной ладони по губам, размазывая влагу, — я не хочу об этом говорить. — О чем? — спросила Гермиона. — О том, что в этой книге, — Джинни коротко кивнула в сторону сиротливо лежащей на столбе брошюры. — Я прекрасно понимаю, зачем ты её притащила. Знаю, какие мысли у тебя... Но я… Гермиона промолчала. Она переступила с ноги на ногу, чувствуя, как ледяная сырость от мокрой травы начинает пробираться сквозь подошвы обуви. Ладонь в кармане сжалась в кулак. Настаивать сейчас, пытаться вытянуть из нее хотя бы слово означало бы просто разрушить те последние крупицы связи, которые еще удерживали их рядом в этой поглощающей пустоте. — Ты думаешь, я не знаю о последствиях? Голос Джинни опустился до ровного, сухого шелеста, но на последнем слове дыхание сорвалось, будто ей не хватило воздуха. — Я всё знаю. Я читала. Изучила всё, что только можно было найти. Ещё до того, как... Она осеклась, уставившись на потемневшую от сырости древесину забора. Пальцы глубже ушли в мох, покрывавший старую доску. — До того, как решилась. Гермиона не двигалась. Земля под подошвами казалась зыбкой и влажной, но она лишь плотнее прижала локти к бокам, пытаясь удержать остатки тепла под курткой. — Ты понятия не имеешь, каково это, — Джинни вскинула голову, подставляя лицо под порывы холодного ветра. Ее тон стал рваным, жестким. — Выбирать. Когда вокруг каждую неделю кого-то заколачивают в ящики. Когда засыпаешь и гадаешь, доживешь ли до рассвета. А внутри запускается совсем другой отсчет. И ты понимаешь, что нельзя. Просто нельзя приводить кого-то в этот мир. Какая из меня мать, если я сама не знаю, буду ли жить через месяц? И ты идешь, делаешь. А потом... Она замолчала. Снова послышался глухой металлический щелчок фляжки о зубы. Резкий, сладковато-кислый запах перебродившего ягодного вина на мгновение перебил запах мокрой травы. Глотка не последовало, Джинни просто прижимала холодное горлышко к губам. — А потом всё заканчивается, — слова давались ей тяжело, проталкиваясь сквозь узкую щель в горле. — Война прошла. А ты остаешься живая и целая. Понимаешь, что всё могло быть иначе. Можно было подождать и родить? И Фред... Фред сейчас был бы здесь, возился бы в саду. И мама не отворачивалась бы к раковине каждый раз, когда я захожу на кухню, будто перед ней пустое место. — Джинни... — Гермиона сделала полшага вперед, протягивая руку, но ее пальцы замерли в воздухе, так и не решившись коснуться плеча. — Не надо, — Джинни круто развернулась к ней. В полумраке ее глаза казались огромными, зрачки расширились, почти полностью затопив радужку и лишив взгляд какого-либо блеска. — Ты не поймешь. Твои годы прошли в архивных подвалах Министерства. Документы, списки, подшивки отчетов. Это важно, я не спорю. Но ты не окрашивала камни кровью врагов. Ты не видела, как лицо твоего брата сереет прямо у тебя на руках. И ты не знаешь, каково это… носить в себе жизнь и самой же решить ее оборвать. Просто потому, что испугалась. Потому что не верила, что после вообще наступит. Гермиона сглотнула скопившуюся слюну, которая вдруг показалась горькой. Она смотрела на неподвижный силуэт Джинни, на темную дорожку от вина, застывшую на ее подбородке, и не находила ни единого слова, способного пробиться сквозь этот ледяной ветер. — Ты права, — Гермиона высвободила руки из карманов, позволяя холодному ветру остудить пальцы. — Я понятия не имею, каково это. Пройти то, что прошла ты. Джинни шумно, с присвистом выпустила воздух сквозь зубы, и линия ее плеч под старой джинсовкой заметно обмякла. — Я просто хочу, чтобы они все оставили меня в покое, — она уставилась под ноги, на помятые стебли травы. — Мама, папа, Джордж... Гарри... — ее голос на мгновение сорвался, превратившись в едва слышный сип, но она тут же справилась с дыханием. — Все они ждут, что я прямо сейчас стану прежней. Снова начну улыбаться, найду себе дело, куда-то побегу. А у меня нет на это сил. Вообще ничего не осталось. — От тебя никто ничего не требует, — Гермиона сделала полшага вперед, сокращая расстояние между ними. — Я просто хочу, чтобы ты знала одну вещь. Если нужно будет выговориться, я выслушаю. Если захочешь просто молчать часами, я буду сидеть рядом и молчать вместе с тобой. Зрачки Джинни, до этого расширенные и темные, на секунду сфокусировались на лице Гермионы, изучая складку между бровей и обветренные губы. — Ты ведь никогда не умела стоять в стороне, Грейнджер, — в ее тоне проскользнула слабая, едва уловимая хрипотца. — Приходишь, даже если тебя никто не просит. — Знаю, — Гермиона попыталась изобразить слабую полуулыбку, но губы вышли деревянными. — Считай это моим проклятием или даром. Джинни издала короткий звук, похожий на тихий носовой смешок. Жесткие морщинки у ее глаз на миг разгладились. Она протянула руку к влажной древесине забора, подхватила блеклую книжку и, не открывая, решительно прижала ее локтем к боку куртки. — Читать я это все равно не стану, — предупредила она, глядя куда-то поверх кустов ежевики. — Я знаю, — отозвалась Гермиона. — Но пусть просто полежит у тебя. Джинни едва заметно качнула подбородком. Некоторое время они стояли неподвижно, всматриваясь в расстилающееся впереди поле. Ветер, до этого качавший верхушки травы, внезапно улегся. Где-то у самого горизонта глухо и тоскливо прокричала одинокая птица, и этот звук тут же растворился в воздухе. — Пора назад, — Джинни развернулась к дому. — Мама наверняка уже накрыла на стол. — Пошли, — согласилась Гермиона, двигаясь следом по влажной тропинке. Когда они переступили порог, Молли уже закончила возиться у плиты. На столе не было привычных пирамид из тарелок, исходивших паром кастрюль или мисок со свежей выпечкой. Среди пустого пространства белой скатерти стояла лишь деревянная доска с куском желтого сыра, несколько бледных ломтей холодного мяса и серая масленка, на фаянсовой крышке которой темнела старая, забитая грязью трещина. На конфорке исходил тонким свистом жестяной чайник с погнутой ручкой. Из его носика валила густая струя пара, пахнущая медью. Молли сидела напротив их пустых мест. Ее взгляд был прикован к глиняным кружкам, а пальцы, красные от холодной воды, мерно постукивали по краю стола. — Ты слышала про бал? — Молли подтолкнула тарелку с нарезанным хлебом поближе к Гермионе. — Бал? — Гермиона взяла верхнюю корочку. Жесткие крошки посыпались. Она положила хлеб перед собой, так и не откусив. — В Хогвартсе, — Молли коротко кивнула. — Из Министерства прислали сову. Через три недели. Большой прием в честь победы. Пишут, что пригласили делегации из других школ. Шармбатон, Дурмстранг, еще кого-то из заграничных чинов. Для международного сотрудничества. — Но Хогвартс же в руинах, — Гермиона оторвала глаза от тарелки. — Там до сих пор перекрытия разбирают и завалы вывозят. Как они собираются проводить там прием? — Большой зал, — перебила Молли, дернув плечом. — Говорят, крышу закончили еще вчера. Минерва оттуда не вылезает, сама каждый камень проверяет. Остальные крылья еще в процессе, а зал полностью очистили. Заказали новые флаги, столы везут из Франции. Специально под это дело. Джинни не шевелилась. Она глубоко осела на стуле, упершись затылком в высокую деревянную спинку. — И кто туда пойдет? — спросила Гермиона, провожая взглядом круговые движения фляжки. — Все, — Молли опустила руки на колени. Хлопок ладоней о ткань прозвучал в тишине кухни неожиданно громко. — Весь Орден, аврорат, чиновники из департаментов, репортеры из «Пророка». Иностранные гости опять же. В письме написано: это будет символ, чтобы показать всему миру, что мы выстояли. Что всё закончилось. Слово «бал» прозвучало в этой темной, пахнущей сыростью комнате странно, словно чужая, случайно оброненная вещь на свежевырытой могильной земле. Джинни не поднимала глаз. — Звучит так, будто это сочинили в кабинетах те, кто ни разу не отскребал кровь от стен Большого зала, — негромко произнесла она. Молли медленно повернулась к дочери. Ее веки тяжело опустились и снова поднялись. — Возможно, — Молли потянулась к погнутой металлической ручке чайника. Носик звякнул о край глиняной кружки, расплескивая горячие капли на скатерть. Ткань тут же впитала влагу, потемнев. — Но министерские считают, что людям это необходимо. Цепляться за что-то глазами. Думать, что впереди есть что-то, кроме... — она поставила чайник обратно на подставку. — Из Шармбатона ждут мадам Максим с новой группой старшекурсников. Из Дурмстранга прибудет делегация от их реформированного Совета. Там ведь все перевернулось сверху донизу после того, как вскрылись дела прежнего руководства... ну, ты сама помнишь эти статьи в «Пророке». И даже из Илверморни пришлют представителей. Хотят восстановить контакты. Столько лет они вообще никого не принимали у себя. — Это правильно, — Гермиона наконец притронулась к своему чаю, согревая ладони. — Нельзя оставаться в изоляции. — Кингсли твердит про долгосрочные планы, — Молли согласно качнула головой. — Про доверие, про программы обмена для студентов. Говорит, это главный вывод из всего, что случилось. Мы прятались по своим углам, пока все не вспыхнуло. А теперь нужно показать, что министерские залы не опустели. Что Британия выжила. — Британия выжила, — Джинни произнесла это, едва шевеля губами. — А Фред нет. Она резко замолчала, словно испугавшись звука собственного голоса. На кухне стало слышно только, как крупные капли дождя с силой бьют по стеклу. Молли застыла. Ее чашка замерла в паре дюймов от лица. Гермиона перевела взгляд на пальцы миссис Уизли: кожа вокруг суставов натянулась настолько сильно, что стала восковой, обнажая мелкие желтоватые точки. Молли опустила глиняное донышко на стол и судорожно переплела пальцы. — Фред бы разозлился, если бы мы остались здесь, — Молли не смотрела на Джинни, ее взгляд замер на пустой масленке. — Он ведь... вы же знаете. Притащил бы туда ящик этих своих шуток. Пробрался бы мимо авроров на самую середину зала, разбросал бы искры над столами. Обязательно устроил бы какой-нибудь оглушительный взрыв под самый конец, прямо под носом у Кингсли. Джинни продолжала смотреть сквозь темнеющее стекло туда, где за огородом расплывались серые сумерки. Жесткая линия ее подбородка на мгновение смягчилась, а плечи едва заметно качнулись вверх и вниз. — Обязательно бы взорвал,— тихо произнесла она. — И добавил бы туда порошка мгновенной тьмы, чтобы все искали свой бокал на ощупь. Молли согласно кивнула. Влага проступила в глубоких складках у переносицы, сделав ее глаза темными и влажными, но она не подняла руку, чтобы утереть лицо. Спустя минуту голос Молли обрел те самые суетливые, высокие нотки, которые всегда появлялись, стоило разговору коснуться детей. — Интересно, Билла отпустят из банка? Он сейчас сутками перебирает старые пергаменты с гоблинами, пытается разобраться в их праве на подземные кладовые. Но Флёр... Флёр мимо такого не пройдет. Отыщет в сундуках шелк, заставит его почистить парадную мантию. Билл будет ворчать всю дорогу до камина, дергать воротник и жаловаться на глупые затеи, но все равно пойдет. Стоит ей только посмотреть на него особым образом. Молли передвинула масленку на пару дюймов левее, прикрывая темное пятно на скатерти. — А Перси точно будет там одним из первых. В его новом департаменте только и разговоров, что о заграничных делегациях. Наверняка нацепит самую строгую мантию, застегнется на все пуговицы и проведет вечер с пергаментом в руках, сверяя списки гостей у дверей. Станет уверять всех, что это исключительно служебный долг, но я-то помню, как он в детстве раскладывал свои оловянные наборы по линейке. Ему нужно это. Быть там, где все движется по часам. Особенно теперь, когда… — Она обрывала фразу, уставившись на крошки хлеба. — Хорошо, что он занят делом. Человеку важно чувствовать, что под ногами есть твердый пол. Джинни едва заметно наклонила голову к плечу, ловя каждое слово матери. Гермиона перевела взгляд на Молли, которая теперь внимательно разглядывала ободок своей кружки. — Рон не приедет, — добавила Молли. — Пишет, что в Англии слишком много серых туч. Хочет посмотреть на море, подышать. Собирается в Италию… Ему бы там понравилось, на этом приеме. Из Министерства всегда привозят лучшие копчености и окорока из Уэльса. Помните, как на четвертом курсе, после Святочного бала, он утащил из Большого зала целую тарелку с лимонными тарталетками? Потом полночи стонал в спальне, что парадная мантия давит на ребра, но все равно доедал последний кусок уже в темноте… Джордж... — ее голос упал до шепота. — Даже не знаю. Я еще не поднималась к нему. Не говорила об этом. Если он откажется, я... Она так и не закончила фразу, прижав ладонь к горлу. Ее взгляд двинулся по кругу, задерживаясь на свободных стульях. Сначала на том, где обычно сидел Билл, затем миновал место Перси, скользнул по пустому краю стола, где всегда устраивался Рон, и замер рядом с Джинни. Там оставалось слишком много незанятого пространства. Хватило бы на двоих. И еще один дальний угол стола, ближе к окну, пустовал уже давно. Старый дом помнил их всех, и это присутствие ушедших ощущалось почти физически, точно застарелый каминный дым, который намертво въелся в сосновые доски и который не могли выветрить никакие сквозняки. Гермиона придвинула к себе кружку. — Молли, а вы? — поспешно перебила она, заглядывая женщине в глаза. — Вы сами что наденете? На бал ведь нужно что-то особенное. Молли вздрогнула, точно ее выдернули из полусна. Она приоткрыла рот, собираясь ответить, но лишь качнула головой и вяло махнула рукой в сторону буфета. — Ой, да что я, — слова посыпались из нее торопливо, внахлест. — Обо мне и думать нечего. Найдется в сундуке старая мантия, еще до всей этой суматохи купленная. Пыль с нее выколочу, швы проверю, может, и перешивать не придется, только воротник отпарить. Нам главное ребят собрать. Джинни нужно приличное платье, я завтра же перерою ее комод, там оставался отрез зеленого шелка, если мыши не прогрызли. А Джорджу придется шить заново. Старый его костюм совсем никуда не годится, он из мастерской в нем не выходил, весь в пятнах от зелий и пороха. Перси тоже надо напомнить, прямо сегодня сову отправлю, а то ведь явится в мятом, у него вечно верхняя пуговица держится на честном слове, а обшлага засалены. Да и Биллу... Она уже не могла остановиться. Ее руки пришли в движение — хватали чистые ложки, перекладывали их в сушилку, терли столешницу. Голос Молли звучал под потолком кухни, перечисляя пуговицы, заклинания для выведения пятен и адреса лондонских портных. — Молли, — Гермиона решила прервать этот бесконечный, лихорадочный перечень имен и тканей. — Я спросила про вас. Слова оборвались на полуслове. Молли взглянула на вешалку у двери, где сиротливо висел старый, пропахший сыростью и болотной травой плащ Артура. Чуть левее, прямо поверх глубокой трещины в штукатурке, белел свежий министерский плакат с призывом к сплочению, но его нижние углы уже отсырели и скрутились трубочкой. — Я… — Молли моргнула. — Я в порядке. Правда. Главное, чтобы мальчики... чтобы у них все было готово. Джинни резко поднялась. Она перехватила потемневшую фляжку и прижала к боку книгу, которая до этого лежала у ее локтя. — Я спать, — бросила она в пространство перед собой, не глядя ни на кого. — Спокойной ночи, милая, — отозвалась Молли. Джинни уже сделала два шага к темному проему лестницы, когда у нее за спиной раздался тихий голос матери: — Что там у тебя за книга? Джинни замерла на секунду. Потом пожала плечами. — Так, — сказала она. — Гермиона дала. Просто книга. Молли лишь кивнула, принимая ответ. Джинни скользнула быстрым взглядом по лицу Гермионы и скрылась на лестнице. Наверху дважды скрипнули половицы, а затем хлопнула дверь спальни. Молли поднялась, опираясь на край стола, подошла к раковине и до упора повернула ржавый рычаг. Тугая, неровная струя с шумом ударила в жестяное дно старой кастрюли, мгновенно заглушая мерный стук напольных часов в углу. Гермиона еще долго сидела неподвижно, глядя на сгорбленные плечи женщины. Когда вода наконец стихла, в пустой кухне остался лишь один рваный, редкий звук — капли из неисправного крана, который Молли так и не закрутила до конца.

***

Ночь накрыла поле за Норой раньше, чем Гермиона успела заметить. Она аппарировала, едва отойдя на достаточное расстояние от дома Уизли, и приземлилась на окраине поля, где старая изгородь терялась в темноте. Приземление вышло жестким, колено ударилось о скрытый в траве камень, а в ушах остался противный, звенящий гул. Она постояла немного, вдыхая холодный воздух. Потом развернулась и пошла через поле. Трава цеплялась за одежду, ноги налились свинцом, но она не прибавляла шагу. Впереди ждал пустой дом, а здесь, в поле, была только темнота. Ничьих глаз. Ничьих ожиданий. Просто тишина, в которую можно было завернуться, как в одеяло. Поле кончилось, и начался Паучий тупик. Узкая, невзрачная улочка на самой окраине Коукворта, где воздух всегда был пропитан запахом машинного масла с ткацкой фабрики, высившейся в конце квартала. Даже сейчас, глубокой ночью, где-то внутри гудели станки. Гермиона никогда не видела, чтобы они останавливались. Может, и не останавливались вовсе. Она прошла мимо нескольких покосившихся домов, мимо перевёрнутого мусорного бака, из которого выкатилась пустая бутылка, и остановилась перед старым одноэтажным строением. Дом Северуса Снейпа выглядел точно так же, как в день, когда она впервые его увидела: очень старый, пустующий, с облупившейся краской на оконных рамах и трещиной, бегущей от порога до самого угла. Она подошла к границе участка и остановилась. Что-то было не так. Воздух вокруг дома всегда был плотнее, чем снаружи. Старая защита Северуса, которую она усилила своими заклинаниями, создавала невидимый барьер, который ощущался кожей. Но сейчас этот барьер казался... потревоженным. Гермиона вытащила палочку и обошла дом по периметру. Первая сова лежала под старым вязом, у самой изгороди. Маленький, серый комок, едва различимый в траве. Гермиона наклонилась, не прикасаясь. Птица была мертва. Никаких сломанных крыльев, никаких следов удара. Просто мертва. Как будто уснула в полёте и упала с неба. К лапке крепился маленький, туго скрученный свиток, перевязанный бечёвкой. Гермиона замерла, не протягивая руки. Ветер взъерошил серые перья на боку птицы, обнажив тонкую, посиневшую кожу. Мертвый глаз-бусинка смотрел в небо. Воздух вокруг дома снова качнулся, и Гермиона отступила на шаг. Она осторожно отвязала свиток и пошла дальше. Вторая сова обнаружилась у порога. Третья — под окном, четвёртая — у старого колодца, который давно пересох. Одна за одной. На каждой лапке — письмо. Гермиона собирала их молча, стараясь не смотреть в открытые глаза птиц. Первая лежала здесь уже несколько часов, её перья успели намокнуть от вечерней росы. Остальные были свежее. Совсем недавние. Как будто кто-то посылал их снова и снова, одну за другой, не понимая, почему они не возвращаются. Она выпрямилась, сжимая в руке стопку свитков. Семь сов. Семь писем. Кто-то пытался до неё достучаться. Гермиона подняла палочку и прошептала заклинание. Воздух дрогнул, пошёл рябью и снова замер. Она потянулась за первым свитком, чтобы прочесть, но замерла. В дальнем конце улицы, у поворота, где фонарь не горел уже несколько лет, появилась фигура, от которой теплился свет. Высокая, размытая, крадущаяся в направлении её дома. Гермиона убрала свиток обратно в карман. Палочка в руке снова нагрелась. Фигура остановилась на границе света и тени, не дойдя до дома. Гермиона стояла прямо, лицом к улице, палочка в правой руке, левая сжата в кулак у бедра. Свет от палочки незнакомца дрогнул, метнулся в сторону, потом снова выровнялся. И тогда он позвал её. — Грейнджер. Мужской голос оказался ей знаком. Гермиона подняла свою палочку, и свет от кончика выхватил из темноты высокую фигуру в грязном пиджаке. — Забини, — сказала она. Блейз стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё так, будто не верил, что она здесь. Что он вообще кого-то нашёл. Свет от их палочек смешался, и теперь она видела его лицо. Оно было серым, осунувшимся, с тёмными провалами под глазами. — Я полночи искал твой дом, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он кричал и сорвал горло. — Я не видел его. Я ходил мимо. Много раз. Я знал, что он где-то здесь, но не видел. Чёрт, Грейнджер, что у тебя за защита? Она смотрела на его рваный рукав и бурые следы. — Что случилось? Блейз открыл рот и закрыл. Провёл рукой по лицу, будто забыл, как управлять собственным телом. — Пэнси, — выговорил он наконец. — Мы должны были вместе послать сову тебе. Мы договорились. Но она не пришла. Не пришла, понимаешь? Я отправил ей письмо. Потом ещё одно. Потом пошёл к поместью. Он замолчал и полез в карман пиджака. Пальцы дрожали, и он не сразу справился. Потом протянул ей то, что достал. Перчатка. Вторая из той пары, которую Пэнси носила сегодня в книжном. — Я нашёл её у ворот, — сказал он почти шёпотом. — Я не заходил внутрь. Я не мог. Но я знаю, что они сделали. Её родители. Они схватили её. Снова заперли, как в прошлый раз. Он замолчал. Сглотнул. Гермиона видела, как дёрнулся его кадык. — Я не могу пойти в Министерство, — продолжил он. — Там… там творится… Их новые законы… они скорее убьют, чем помогут. А друзья… — он осёкся. — Тео под проклятьем. Как и все. А Малфой… я не могу найти его уже вторые сутки. — Что? Малфой с вами? — Гермиона удивленно приподняла бровь. — Да. Он первый узнал о проклятье. Сам нашёл нас с Пэнси и решил помочь. Гермиона молчала. Она перевела взгляд на мёртвых сов, на тёмные комья перьев, разбросанные по траве. Потом снова посмотрела на Блейза. Он стоял на границе её участка и не делал шага вперёд. — Ты не можешь войти, — сказала она. — Пока что. Гермиона подняла палочку и прошептала заклинание. Воздух вокруг дома дрогнул, пошёл рябью и словно раздвинулся. Блейз отступил на полшага и увидел дом. И семь мёртвых птиц, разбросанных по траве. Его лицо побледнело ещё сильнее. — Твои, — сказала Гермиона. — Я нашла их, когда вернулась. Он смотрел на птиц и не мог оторвать взгляда. Она видела, как его руки сжались в кулаки, как побелели костяшки. Гермиона развернулась и пошла к дому. У порога обернулась. — Идём. Поговорим внутри. Блейз застыл и всё ещё смотрел на сов. — Забини, — сказала она твёрже. — Идём.

***

Блейз стоял на пороге гостиной, переступив невидимую черту между улицей и домом, будто настраивал себя на что-то. Но вскоре опомнился и прошёл в комнату. Гермиона уже сидела на диване. Перед ней на каменном столе лежала стопка свитков. Она разворачивала их один за другим, пробегала глазами по строчкам и откладывала в сторону. Почерк был один и тот же — летящий, нервный, с длинными хвостами букв. Забини писал снова и снова, формулируя одну и ту же мысль в разных словах: «Мне нужно с тобой увидеться», «Грейнджер, это срочно», «Я буду ждать», «Пожалуйста, ответь». Никаких деталей. Только мольба, прикрытая его обычной небрежной интонацией, которая на бумаге выглядела почти жалкой. Она отложила свитки и взяла конверт. Плотная бумага, магическая печать, официальный герб. Письмо было из Министерства. Из Отдела магического правопорядка. Она сломала печать и развернула лист. Пока Гермиона читала письмо, Блейз не торопился и изучал гостиную. Его взгляд скользнул по книжной стене, и он снова невольно замер. — Здесь книг больше, чем в библиотеке Хогвартса, — сказал он. Гермиона подняла глаза от письма. Уголок её губ дрогнул. — Ты не можешь этого знать, — ответила она. — Ты ни разу не был в библиотеке Хогвартса. — Был, — возразил он, и в его голосе прорезалась тень прежней, знакомой интонации. — Однажды. Я провёл там целых полчаса. Пэнси заставила. — Полчаса за семь лет, — сказала Гермиона и вернулась к письму. Блейз усмехнулся. Напряжение в его плечах чуть ослабло. Он прошёл вглубь гостиной, разглядывая каменный стол, чёрный прямоугольник над камином, дверь в спальню. Гермиона дочитала до конца, сложила лист, убрала его в нижний ящик стола. Потом поднялась и подошла к шкафу за диваном. Стеклянные дверцы скрипнули. На полке, за бутылками, стояли два стакана. Она взяла их и бутылку огневиски. Поставила на стол, заполнила и пододвинула один стакан к Блейзу. — Покрепче, — сказала она. — Присаживайся. Блейз сел напротив. Взял стакан, но пить не стал. Молчал. Потом поставил и полез в карман пиджака. Вытащил пачку сигарет. Открыл, посмотрел на неё, потом на Гермиону, и хотел было убрать пачку обратно. Но Гермиона наколдовала на стол небольшую каменную пепельницу. Отпила из своего стакана огневиски и одобрительно кивнула. Блейз выдохнул. Достал сигарету, поджёг её кончиком палочки и затянулся. — Спасибо, — сказал он едва слышно. Он сделал ещё одну затяжку, глубже, и откинулся на спинку. Пачка сигарет легла на стол рядом с нетронутым стаканом. Плечи его расслабились в кресле. Он поднял глаза на Гермиону. Огонёк его сигареты дрожал в полумраке, и тени на стене качались в такт дыханию. — Что ты слышала о восстании Пожирателей? — спросил он. — Ничего, — ответила она. Блейз медленно кивнул, стряхнул пепел и подался вперёд. Теперь он был готов рассказывать.