Серая область

Даже победа иногда ощущается, как поражение. Но на четвёртые сутки их выпускают из клиники под сопровождение медсестёр. Денниса доводят до стойки администрации, проверяют его сумку и возвращают бумажник и телефон. Несколько пропущенных от Сантос. Несколько сообщений о погоде. Это всё, что проверяет Деннис, выходя на парковку через боковую дверь. Майкла выпускают через центральную на полчаса раньше, чем его. Он узнаёт об этом, когда слышит машинный гудок. Просто поднимает глаза, а там, усмехаясь, Джек указывает на свою машину. — Тебя подвезти? Ко мне, правда, тут уже один прицепился… Джек указывает на пассажирскую дверь, из которой выходит Майкл. Он выглядит уставшим, но отчего-то мягким, словно его вскрыли, но внутренности доставать не стали. И вот он стоит, смотрит на него и не делает ни шага вперёд. Это всё делает Деннис. От первого и до десятого. Это всё он. Он бросает сумку на заднее сидение, где точно такая же сумка уже валяется, только с вещами Майкла. — Так и будете неловко переглядываться или уже хотя бы обнимитесь? — Джек приподнимает бровь, но он отворачивается почти сразу, как эти двое оказываются вблизи. Он не смотрит, но слушает, как происходят объятия. Как перехватывает дыхание, как шёпотом звучит то одно, то другое имя. Деннис обнимает Майкла первым. Об этом никто никогда не узнает. Это не будет рассказано милой историей на потом. Это не будет одной из тех тем, которые звучат со смехом, потому что в прошлом звучали слезами. Не отболит. Не станет проще. Деннис так объёмно ощущает, что скучал, что сминает в пальцах футболку Майкла, насквозь пропитанную феромонами. И дышит, дышит, дышит им. Своим альфой. Вообще-то, уже да. Точно да. Анализы показали хорошую совместимость, кровь показала, что они скучают. Разлука была особым адским кругом. Как бесконечная очередь внутри бесконечного круга. Ты доходишь до финала, чтобы оказаться в самом начале — первым с конца. — Рад тебя видеть, — выдыхает Майкл. Он приглаживает рукой вьющиеся локоны на затылке. Деннис хмыкает тихо и кивает: он тоже рад. Как же он рад. — Вы не торопитесь, у нас ведь с вами так много времени. А мне-то всего через два часа нужно быть на работе, — Джек ворчит только для вида, хотя на наручные часы смотрит всерьёз: он рассчитывал, что успеет поесть и выпить кофе, что успеет даже постоять на излюбленной крыше, но чёртова бюрократия и нерасторопный персонал, который задержал выписку Денниса на двадцать семь минут. Это ещё немного, но Джек всё равно злится. Он ведь все эти минуты видел, каким нервным напряжением расходится по телу Майкла физическая тоска по своей паре. Пока они сидели в машине и ждали, Джек успел пошутить про истинность. Это так, история из сказок, а не из анатомического атласа. Не существует понятия истинности в медицине, но иногда так говорят, когда профили у людей совпадают почти идеально. Когда безошибочно можно сказать, что всё будет у пары хорошо: и запах со временем не станет отвращать, и кровь без риска резус-конфликта. Джек садится за руль. — Порядок? — спрашивает он, когда садятся и остальные. Деннис и Майкл выбирают заднее сидение и две сумки в ногах. Джек бы мог сказать «предатель», но его никак не заботит свободное соседнее место сбоку. Иногда, когда у него слишком хорошее настроение, он любит припоминать Майклу его грешки. В остальное время он смотрит с приподнятой бровью, будто у всего мира задаёт вопрос: то, что происходит, действительно реально? Он точно лучший друг этого человека? К Майклу проблемы липнут, будто на его коже есть карамельный слой. — Я на выходных к вам загляну, — обещает Джек, потому что для такого человека, как он, персональное приглашение не требуется. — И очень надеюсь, что уже через месяц буду видеть вас на работе. — Не один ты на это надеешься, — вздыхает Майкл. Джек через зеркало заднего вида пытается поймать взгляд Майкла. Тот в отражение попадает на треть лица. И вся эта треть смотрит на Денниса. О боже, какая романтика. — О, нет, ты, мой дорогой, пока не скучай по работе. За вашу семью поскучаю я. А ты побудь в отпуске и всем разумом думай о том, как побольше побездельничать. Твой мозг, взращенный на трудоголизме, сойдёт с ума, я тебе клянусь. Но это интересный опыт. — Ты сам-то, когда в последний раз брал отпуск? — хмыкает Майкл. — Всё то время, что я был в Питте, я точно не видел, чтобы вы брали отпуск или хотя бы небольшой отгул, — вспоминает Деннис. — Как мило. Вы оба за мной приглядывали, — Джек качает головой. — Я, конечно, хорош собой и сложно на меня не засматриваться, но вы как-нибудь уж свою заботу друг на друга направьте. — Ты просто не умеешь отдыхать, — заключает Майкл. — Твоя правда. Но при этом я и не пытаюсь себя в работе закопать. Джек говорит полуправду, поэтому никто на неё не отвечает. Он не закапывает себя, не разрывает, не топит, не держит силой. Он просто не умеет долго быть наедине с собой, на возможности расслабиться и телом, и головой. Его накрывает паника при чрезмерном спокойствии. Он не говорит об этом, но он умеет слишком многое, чтобы позволить себе ничего не делать. И он ведёт машину, вцепившись в руль рукой. И он смотрит в отражение, на треть чужих лиц, смотрит и думает: если бы он мог забрать их проблемы себе, наверное, он бы даже не раздумывал. Победа или поражение, какая разница, если это касается близких людей. На треть. На половину. Целиком. Странное это чувство, но оно заполняет ровно таким же теплом, каким заполняет кипяток пустую кружку с чайным пакетиком внутри. Почти до краёв. Почти невыносимо. Почти настолько, что можно пролить. Как бы эта привязанность ни называлась, Джеку до ужаса хочется говорить «семья». А ещё — превысить скорость, чтобы не опоздать на работу. Именно кровь переносит кислород и заживляет раны. Внутри Денниса образуется небольшая дыра, сквозь которую, как в замочную скважину, можно разглядеть пространство за его спиной. Это ощущается сквозным пулевым, деформированным от разорванных тканей. Не буквально, но очень похоже, потому что воздух в его теле не задерживается, а проходит насквозь. Он будто бы протекает. Ходит по квартире сам не свой. Поливает Эдем, оставленный всего лишь на четыре дня. Цветы в полном порядке, в отличие от него. После долгого напряжения очень странно испытывать покой. Нереально. Проблемы не заканчиваются на этом месте, а его тело так требует ощущение дома, так боится самого потенциального факта потери, что начинает снова подводить. Деннис ненавидит это ощущение слабости. Ненавидит привязанность. Ненавидит то, что, в общем-то, очень сильно любит. Он будто бы теперь немного понимает больную амбивалентность. И Майкл, смотрящий на него со стороны, перестаёт думать о том, что будет правильным, что будет для них уместным. Он подходит со спины, прихватывает ладонью за затылок (почти как на работе, почти как впервые, когда Денниса выбило из собственного тела, и он вжал голову в плечи, не зная, как реагировать на контакт), и давит несильно, чтобы Деннис повернулся к нему. Теперь-то Деннис знает, как реагировать. Знает, что может посмотреть и сказать что-то глупое про цветы. А мог бы придумать историю получше. Мог бы рассказать, что пули могут рикошетить от костей и менять своё направление. Что отношения у людей делятся на три группы, как рёбра в человеческом теле — на истинные, на ложные и на колеблющиеся. И сейчас Майкл как раз касается того самого изгиба, который анатомы называют ложным. По этой дуге удобно вести пальцами, потому что от грудины она уходит к боку. — Идём в душ? — Вместе? — со смешком спрашивает Деннис. И очевидный ответ между ними залегает теплом, потому что руки остаются на теле, и тянут его медленно вперёд. — Мы оба пропитаны стрессом. — Я чувствую, — говорит Деннис. — А я это знаю, — Майкл отступает к ванной комнате, шаг за шагом, отделяя их от сада, от цветов, которые не справились бы с тем, чтобы очистить воздух от их химических эмоций. — Нам стоит поговорить, — Деннис поднимает руки, позволяя стянуть с себя футболку. — О том, что я подписал согласие… это ведь нужно было обсудить с тобой. — Я не злюсь, ты сделал всё правильно. — Это касалось нас, и никто один не должен принимать решения… когда речь идёт о двоих, — Деннис поджимает губы. Он ощущает вину, но это чувство, укоренённое в нём настолько, что его можно и не учитывать. И он, правда, не будет его учитывать, если Майкл повторит «я не злюсь». Если он не будет смотреть с досадой. — Иногда нам придётся принимать такие решения. Мы точно должны именно сейчас говорить о том, как строится доверие? — Майкл снимает футболку и с себя. Деннис замечает, что под ней нет излюбленной звезды. Где теперь начинается космос? — Мы оба сейчас на взводе, — говорит Майкл. — Я не чувствую, как ты пахнешь, но я вижу и могу представить, какой стресс ты испытываешь. И я испытал такой же. Мы сделаем друг другу хуже, если не успокоимся. — Да, ты прав, — Деннис кивает. И как бы проще ни было разобрать эти чувства, он оставляет это на потом. А на сейчас берётся за одежду, пропитанную запахом «чистоты». Словно хлорка впиталась не только в пол, но и в поры, и в промежутки между хлопковыми нитями. Только голову так и не смогли вычистить до блеска от ненужных мыслей. Майкл наблюдает за тем, как Деннис стягивает с себя штаны, как он переступает их и, не замерев, тянет вниз своё бельё. Обнажённой кожей он светит, как Сириус. Вершина Зимнего треугольника. По нему можно провести пальцами, ведь он виден почти из любой обитаемой точки Земли. — Что? — Деннис приподнимает брови. Это странно, когда Майкл начинает так подолгу на него смотреть. Да, он в курсе, что со стороны каким человеком его только не считали — и неловким, и зажатым, и слишком уверенным в себе. Как человек, который привык быть опорой для самого себя, каким ещё ему быть, если немного не самонадеянным? Всё равно для всех не будешь одного цвета, одного вкуса и одного запаха. Деннис просто не думал, что Майкл будет зависать после всего, что между ними было. Что он, делающий первые шаги, теперь не может и на полшага к нему придвинуться сам. — А ты ведь всегда был достаточно в себе уверенным, — задумчиво говорит Майкл. — И полагался на самого себя. — Я думаю, что знание моего вторичного пола замылило тебе глаза, — Деннис хмыкает. — Десятилетия борьбы за равные права, но всё равно к омегам цепляются все синонимы слов кроткий, смущающийся, нежный… Омега должен быть слабее и меньше, чтобы быть омегой. Между строк Деннис снова пытается напомнить: он не знает, как быть омегой. И настоящее смущение выбивает из тела опыт сомнительных ночлежек. Церковный мальчик по уши в грязи. Вот это картина. Вот это история. — Я не смотрю на тебя только как на омегу, — Робби протягивает руку, за которую Деннис хватается, чтобы подойти ближе. — Хотел бы сказать, что вовсе не смотрю на тебя, как на омегу, но это будет неправда. Я мыслю этими категориями. Для меня это значит, что ты мне нравишься. Что я смотрю на тебя, как на партнёра. — А если бы я действительно был бетой? — Деннис подозрительно щурится. — Феромоны я всё равно не чувствую. Я и живу условно в мире бет. Возможно, это и правда расширяет мою сексуальность. Не думаю, что испытал какой-либо кризис, даже если бы ты был альфой. — Даже так? — удивляется Деннис. — Ты мне уже нравишься, всё остальное буквально вторично. — Для закрепления скажешь уже в третий раз, что я тебе нравлюсь? — усмехается Деннис. — Ты мне даже больше, чем нравишься, — Майкл ладони укладывает Деннису на щеки. Он тянет его к себе, чтобы поцеловать. Буквально впечататься приоткрытым ртом, не оставив возможности сделать полноценный вдох, чтобы расправить лёгкие. Деннис ладонью начинает вести от живота к ширинке. Он гладит Майкла, прежде чем потянуть язычок молнии вниз, а потом потянуть уже и штаны. Кому-то же необходимо это сделать. Заполнить пробелы недосказанности действиями, чтобы потом, когда получится, произнести самое очевидное из всего, что он когда-либо говорил. Очевидное — наши чувства взаимны. Очевидное — тебя нужно раздеть. Очевидное — секс снимает стресс лучше, чем обезболивающее. Помогите мне, доктор. Снимите с меня расстройство. По шву распорите всё налипшее сомнение. — Нужно было уходить в спальню, — Деннис целует под подбородком. Борода Майкла раздражает кожу, но Деннису всё равно хочется докрасна к нему притереться. Щека к щеке. Закрытые глаза. — Кто же знал… — Даже не думай врать, — прерывает Деннис. — Ты точно знал, что в первую очередь, оказавшись наедине, мы переспим. — Ещё недавно ты говорил, что один не должен принимать решения за двоих. — А ты говорил, что иногда это придётся делать, — Деннис отстраняется, чтобы посмотреть Майклу в глаза. Ему хватает того тепла, что он видит во взгляде, хватает, чтобы внутренне расслабляться, чтобы снова и снова напоминать о взаимности. И в третий раз. И в четвёртый. Этого никогда не будет слишком много. — И кто же решает за то, что происходит между нами сейчас? — Очевидно, что я? — Деннис приоткрытыми губами ведёт по небритой щеке. Он едва делает шаг, оттесняя Майкла к стене. И тогда их языки встречаются снова. Деннис толкается в его рот, гладит его нёбо и щёки изнутри. Майклу приходится шире раскрыть губы. Ужасно. Ужасно как хорошо. Они забираются в душевую на ощупь, не включая воду сразу. Стоят там под сухой лейкой, так и не переставая друг друга трогать руками. Жадно выискивать несоответствия с тем, что успели запомнить. — Мне тебя не хватало, — шепчет Деннис между короткими поцелуями. — Я, наверное, повторяюсь? Но мне правда тебя не хватало. — Ох, милый, — Майкл чувствует на уровне эмпатии, как хреново было Деннису в разлуке. На уровне собственных зеркальных нейронов он может прочувствовать это своим нутром. Вспомнить свою палату и свои чувства в момент, когда игла входит под кожу. В момент перешёптываний. В момент, когда ему впервые сказали, что раз это происходит — то происходит неспроста. — Я не прошу ничего говорить в ответ, — Деннис кладёт руки на плечи Майкла, а Майкл тянется к крану, чтобы включить тёплую воду. Первые капли на их разгорячённую кожу падают, как в летнюю жару. Это и освежает, и ещё больше заставляет гореть. — Деннис… — Нет, послушай, — настаивает Деннис. — Я знаю, что ты скажешь, что я ни в чём не виноват. Возможно, что ты даже искренне в этом убеждён. Как я убеждён в том, что тебе было бы легче, если бы мы не сблизились. Майкл думает об обратном, на каждое слово Денниса про себя он говорит «нет». Но Деннис просил слушать, поэтому из всех звуков они наблюдают только шум воды. — Но я рад, что мы сблизились. Эгоистично я рад, что не остаюсь один. Что мне есть, на кого положиться. Что ты ничего не требуешь от меня взамен. Хотя иногда мне очень хочется, чтобы ты что-то требовал и просил, чтобы я не ощущал себя обязанным. Чтобы мы были на равных… — Мы и так на равных, милый, — Майкл отворачивает лейку к стене, чтобы вода не заливала их лица и не мешала им говорить. Пар наполняет душевую кабину. Пар выстраивает плотную стену между внешним миром и их личной гаванью. — Я знаю, что ты прав. Но чувствую я это иначе. — Ты думаешь о том, что любовь надо заслуживать? — Это то, с чем я жил. Заслуживать, добиваться, стараться. Из-за этого наши отношения находятся на разной дистанции. Мы то близки, то боимся и шаг сделать ближе. — Мне бы не хотелось сделать что-то не так и спугнуть тебя, — делится Майкл. — Я не из пугливых, — снова усмехается Деннис. — Но я тоже иногда боюсь. Тоже иногда не знаю, как правильно поступить. Не знаю, что из себя представляют наши отношения. — А что они должны представлять? — Точные границы допустимого, — говорит Деннис. Он произносит эти слова, как уже давно доказанную для себя аксиому. Он уже думал об этом, явно. Он уже подбирал объяснения. — Кто мы друг другу не только с учётом работы или метки. Если мы пара, то, спустя несколько дней разлуки, я могу сам тебя обнимать? Могу целовать? — Да, ты точно можешь меня целовать, — Майкл тихо смеётся. Запотевшее стекло перестаёт передавать даже небольшие границы мебели в ванной комнате. — Когда тебе захочется. Разлучаться для этого не обязательно. — Шутки шутишь? А пытаюсь поговорить, — Деннис подхватывает чужой смешок. Он отводит ненадолго взгляд, а Майкл смотрит на него снова с тем самым ноющим теплом. Оно ноющее, потому что липнет статическим электричеством. — Ты пытаешься задать вопрос о том, пара ли мы по-настоящему или я просто тебе помогаю, нарушая границы этики и морали, пользуюсь тем, что могу спать с тобой, а сам будто бы не хочу большего. Деннис глубоко вдыхает чересчур влажный и теплый воздух. — Да, — признаётся он, — именно этот вопрос я и пытаюсь задать. Ты выглядел сегодня отстранённым, но… — Но я скучал и хочу тебя физически. — Да, — кивает Деннис, — именно так. Это немного запутывает меня. Твои чувства и твои реакции. Я хочу знать, пара мы или… мне нужно знать границы допустимого. — Деннис, ты волен поступать так, как чувствуешь, не думая о том, в какие роли это вписывается. — Так мы пара? — Деннис дёргает уголком губ. Майкл кивает с улыбкой. — Конечно, пара. Ты помечен, у нас общая спальня и общий быт, и… ты всё ещё можешь целовать меня, когда захочешь. — Тогда что это было сегодня днём? — Это… я не знаю, Деннис. Непросто после обвинений было первым сокращать дистанцию. Я ведь не чувствую твои феромоны, я не знаю подлинно, как ты себя чувствуешь рядом со мной и чего хочешь. Но я очень рад, что ты первым сократил дистанцию. Если бы я хотел, чтобы между нами ничего не было, я бы вернул дистанцию обратно. И не стал бы с тобой спать. — Я слишком много надумал, да? — Деннис неловким смешком ставит точку в разговоре. Майкл ставит свою ответным «да». О, он на самом деле в восторге называть Денниса своим омегой. Официально или просто наедине. Его омега — да, несомненного, его омега — теперь уже точно никуда не будет отправлен. Никакие руки, оправдывающиеся руками Иисуса, не будут к нему направлены. Уязвимость возможна только при полном и безоговорочном чувстве безопасности. И Деннис, видимо, этим чувством поглощён, раз после его слов о том, что им не нужно говорить сейчас, всё равно поднял важную для себя тему. Майкл гордится им. И в этом обожании он прижимается к влажному уголку губ. Руки так естественно опускаются ниже. Они скользят по влажной коже, уверенно прихватывая сначала бока, потом бёдра, а потом и ягодицы. Деннис тихо стонет, пока его осторожно пытаются приласкать: пальцы водят по кругу, по самому краю, где нервные окончание собраны плотнее, а тонкая кожа на контакт реагирует с нужной остротой. Деннис ведёт бёдрами вперёд, его колени уже сейчас готовы предательски разойтись, потому что разумом и телом он был готов к этой близости уже давно. Он ждал момента, когда окажется рядом. По-настоящему рядом. До того нестерпимого желания, которое потом выбирается наружу выбросом феромонов. Через кожу люди тоже умеют общаться. Деннис больше предпочитает слова, но что скажешь врачу, который знает, как заставить тело вырабатывать больше смазки. Майкл касается ладонью его мошонки, потом возвращается обратно ко входу. Этот ритм не даёт телу привыкнуть, и заодно заставляет Денниса снова раскрыть губы в тихом стоне. — Точно нужно было уйти в спальню, — шепчет Деннис. — Раз ты решил так основательно меня… прощупать. Майкл на его слова не реагирует. Он совсем немного погружает подушечки пальцев внутрь, но быстро отступает, и круговыми движениями пытается играть с чувствительными краями, на которых проступают первые капли секрета вестибулярной железы. Деннис снова стонет. Слизистая набухает из-за усилившегося притока крови к тканям. Майкл играет нечестно, и он усмехается в приоткрытые губы Денниса, которые сначала целует, а потом награждает тяжёлым из-за слов дыханием: — Прощупать? Похоже, что я тебя щупаю, а не ласкаю? Тебе не нравится? Майкл знает, что Деннису нравится. За него говорят реакции и мышцы. А ещё Майкл просто знает, что быстрые движения будут перегружать нервную систему, а слишком сильные — вызовут только спазм. Поэтому давление он увеличивает постепенно, и чередует ласки между собой, одаривая вниманием не только сфинктер, но и внутреннюю часть бёдер. — А ты как думаешь? — без злости огрызается Деннис. Это больше напоминает иронию, чем вызов. Но у Майкла от такого лишь больше разыгрывается интерес. — Думаю, что я делаю своему омеге приятно. — Очень приятно, — шепчет Деннис. Он стонет «вот так», когда смазки становится больше, и Майкл вводит в него указательный палец, попутно начиная целовать шею. По метке и рядом с ней. Это жульничество. Потому что Деннис ещё не привык к тому, что его шея имеет отдельный участок, который будто принадлежит и не ему вовсе. Маленькая частичка его тела, которую он добровольно отдал. — Я могу больше, — Деннис имеет в виду пальцы, которые принимает в себя, хотя и в целом и в частном, он действительно может больше. И Майклу пора рискнуть и проверить лично. Но Майкл тянет «тш», добавляя только второй палец. Деннис не успевает сжаться, как остаётся полностью пустым. Нутро тут же сдавливает ноющим спазмом. Разочарованный вдох Майкл ловит своими губами, и, чёрт возьми, ему хватает наглости ухмыльнуться, не возвращая два пальца снова внутрь. — Это, по-твоему, больше? — жалуется Деннис. — Хочешь, чтобы я начал просить? — А ты станешь меня просить? Майкл разворачивает его лицом к стеклу. Деннис говорит: — О, так ты любишь это? Пьянящее ощущение власти. — Немного контроля возбуждает, — признаётся Майкл. — Но я больше наслаждаюсь твоей пластичностью. Такой послушный, когда хочешь больше… становишься требовательным. Это по-своему красиво. — Тогда я бы потребовал твои пальцы обратно. Последнее слово прерывается стоном на гласной, растягиваясь в чисто звучащее «ох». Деннис упирается предплечьями в стекло, но рука соскальзывает по мокрой поверхности, и Майкл ловит его локоть, подкладывая ладонь под его грудь, пока пальцами другой руки продолжает входить в его тело. Деннис выдыхает, опускает голову вниз и губами пытается прижаться к пальцам. Оставить хотя бы невесомый поцелуй. Майкл ощущает его попытки через горячее дыхание, и сам руку от груди поднимает повыше, чтобы пальцами коснуться подбородка, коснуться его губ, что начинают целовать подушечки пальцев. Какая в этом нужда? В этом даже нет особого смысла. Но Майкла буквально бросает в пот, когда он толкает пальцы в рот Денниса сверху, и пальцы в его влажное тепло снизу. И те, и другие движения отзываются хлюпаньем, и Майкл прислушивается к тому, как синхронно оно звучит. — О, ты молодец, очень хорошо, милый, просто отлично, — Майкл хвалит бездумно. Деннис жмурится, позволяя по своему языку добираться почти до горла. Сфинктером он непроизвольно сжимается, но Майкл все костяшки всё равно проталкивает внутрь. И — ох. Майкл проворачивает два пальца внутри, сопротивление от этого действия почти нулевое, и он прикусывает свою щеку с внутренней стороны, не зная, смотреть сейчас на спину, на задницу или на боковую часть лица. — Тебе нравится, когда тебя заполняют вот так…? — Майкл шепчет вопрос в затылок. Он прихватывает его зубами, и пальцами ощущает, что Деннис стонет. Эта вибрация, как лёгким ударом тока, проходится до самого локтя. Сводит судорогой. И стоит ему толкнуть в рот три пальца, как Деннис в готовности раскрывает рот шире. У него подбородок становится влажным. Из него вытекает обильнее смазка. Майкл пытается сосредоточиться, чтобы не сбиться с ритма. И так очаровательно ловит момент, в который у Денниса начинают подрагивать бёдра от напряжения. Он пытается держаться за стекло, за сознание, за мысль о том, что сам просил о большем, но, боги, как же тяжело ему даётся быть в своём собственном рассудке. Тело как чужое, даёт только импульсы по мозгу. Раз и два. Снизу и сверху. Сфинктер пульсирующе сжимается, и Майкл снова вытаскивает пальцы полностью, заставляя едва ли не плакать. Не может Деннис просить «пожалуйста», не может говорить «мне нужно ещё». Он далёк от оргазма, но он просто до ужаса чувствителен после нескольких дней нервного напряжения. После страха, что он ошибся и что при встрече Майкл больше не будет с ним нежен. Но Майкл нежен. И Майкл говорит с ним на языке вопросов, которые звучат только за закрытой дверью в спальне. Он может спросить: тебе хорошо? И если где-то посреди оживлённой улицы это будет только вопрос о самочувствии, то здесь, в душном пространстве ужасно тесной душевой, это звучит как заземление, как знакомство со своим телом, как смущающее подначивание, скажи, ну, скажи, что тебе хорошо, что тебе отлично, что ты скучаешь по ощущению натяжения мышц. Как ты хочешь это движение снова. Как тебе хорошо от того, что кто-то внутри. Деннис втягивает щёки и языком скользит по всем трём пальцам сразу. Прикрывает глаза, старательно облизывая каждую фалангу. Майкл шепчет снова «умница», и нехотя вытаскивает пальцы изо рта Денниса с пошлым влажным звуком. — Видимо, это мне нужнее быть в тебе, — Майкл признаёт свою «слабость». Дикую человечность и нужду тоже ощутить Денниса всеми возможными способами. Он ограничен в понимании и считывании мира, но он не ограничен в собственной фантазии. Возбуждение меняет запах. И пряная корица становится жгучей для слизистой носа, словно кто-то добавил в неё имбирь. А потом проступает сладкий забродивший мёд. Эту тёплую ноту можно слизывать с кожи. Майкл ведёт языком по шее. Вода становится прохладной, и Деннис вздрагивает от тех капель, что падают ему на тело. Майкл выключает воду, и прижимается на время плотнее, чтобы согреть. Накрыть теплом, как одеялом. — Это и правда было нужно мне, — шепчет Майкл. Деннис как за перегородкой стоит. Его отделяют от холода, от морозной свежести, и только в затылок повторяют что-то про желания. Чистая греховная связь, осуждаемая не только богами, но и людьми. Он ведь ощущает, как чужой эрегированный член упирается ему в ягодицы. Майкл целует его влажные волосы. Носом зарывается в отсутствие запаха. Кто его знает, что он там себе представляет и какие новые правды находит, но Деннис на подсознательном уровне приходит к тому же заключению: непонятно вообще, кому было нужнее прижаться вплотную. Ему или ему. — Я с ума бы сошёл, если бы ты перестал меня касаться, — Деннис жмурится. И руками, и лбом он прижимается к запотевшему стеклу. От его дыхания поверхность только больше мутнеет. — И я сейчас сойду с ума, если ты не продолжишь. В ритмах они не совсем сходятся — это стоит отметить отдельным листом. То есть, сходятся, но терпение разное. Майкл то выбивает из его лёгких весь воздух, то слишком много и часто позволяет дышать. — Как же я по тебе скучал, — говорит Майкл. И его руки скользят по телу. Он проводит ладонью по позвоночнику Денниса, отступая на шаг. Давит теплом от выступающего C7 до поясницы. Деннис выгибается под этой тяжестью. У него складывается чувство, что его наконец-то прижимают к земле. Дают стоять на почве, что по твёрдости напоминает асфальт. Но это живая почва. Под ней есть своё биение сердца и свой мир. Интересный факт: поясница и крестец, если вести пальцами по основанию позвоночника, способны стимулировать тазовые нервы. Майкл хороший партнёр, потому что его основа — это анатомия. Ему не нужно запасаться смазкой по всему дому, потому что он и так знает, где трогать, чтобы заставлять течь. Эта мысль заставляет Денниса почему-то краснеть. Он доподлинно знает, почему, где и как Майкл давил, гладит и растирал, но знать и осознавать на собственном теле — слишком разные вещи. Одно дело, что он понимает, что чувствительные края сфинктера легко раздразнить, другое — он ощущает, что до ужаса мокрый не из-за того, что постоял под душем, а из-за того, что доверительно подставлялся под две руки. Он так возбуждён, что это почти ощущается болью в теле. Но такой приятной болью, которая растягивается и становится причиной слишком быстрой готовности кончить. Майкл проводит ладонями по бокам Денниса — от рёбер до подвздошных гребней, и его большие пальцы ложатся в ямочки над ягодицами. Он держит идеально, давая Деннису возможность прогнуться в пояснице сильнее. Его грудные позвонки расходятся, а поясничные — сближаются. На выдохе Деннис чувствует давление на сфинктер, и просто-напросто задерживает дыхание. Он ощущает каждый дюйм, который его заполняет. Головка продвигается глубже, достигая спустя несколько секунд того самого свода, где нервные окончания собраны так плотно, что следующий толчок отдаётся уже разрядами в позвоночник. Деннис вздрагивает. Задыхается, но не делает спасательный вдох, пока Майкл не входит снова. Стон спасает его от асфиксии, и с жадностью тонущего, он начинает ртом хватать отрывки влажных клубов воздуха. Душевая наполняется паром от их тел. Майкл держит его за бёдра, входя при таком прогибе глубже, чем Деннис ожидал. Ощущения «почти на грани» обычно случаются позже, но при размеренном ритме он не думал, что так интенсивно будет чувствовать альфу в себе. Чёртовы зоны, богатые нервными окончаниями. Чёртова идея упереться в стену руками. Деннис готов и лицом елозить по стеклу, чтобы ощутить прохладу. — Майкл, — стонет он. Так приятно произносить его имя. Думать о Майкле, как о «своём». Знать, что это действительно так — сам результат биологической эволюции переплёл их плотнее, чем молекулы ДНК. Майкл облизывает пересохшие от жара губы, выходит из Денниса наполовину, и снова сильнее толкается внутрь, желая его услышать ещё и ещё. Почувствовать. Запомнить и понять. От этих ощущений натурально можно сойти с ума. Пальцы вплавляются в кожу. И Майкл меняет угол, приподнимая бёдра Денниса выше, буквально на пару сантиметров. — Ох, чёрт, — Деннис снова вздрагивает. Майкл задевает его простату. Вообще-то, он намеренно стимулирует её каждым последующим толчком, с нескрываемым восторгом наблюдая, как тело перед ним начинает то сжиматься, то расслабляться. Эти острые ощущения на фоне быстро набираемого темпа самая малость из того, сколько ощущений способен уловить мозг, когда перестаёт цепляться за что-то одно, чтобы сознание не ускользало куда-то в пропасть. В блаженное ничто, сравнимое, разве что, с садами Семирамиды — того, что не бывает в объективной реальности, но что можно использовать, как идеал прекрасного. От самого крестца вверх по позвоночнику Деннис ощущает разряды, небольшое электричество, которое проходит через него насквозь. Оказывается, секс может быть куда приятнее, если доверять партнёру без противительных союзов. Деннис почти что грезит поцелуем, таким глубоким и долгим, чтобы лёгкие слиплись от нехватки воздуха. Грезит о том, как увидит Майкла, как задержится на его тонкой радужке и расширенном зрачке. Наверное, он выглядит ужасно привлекательным, когда ловит его шёпот «ещё, да, пожалуйста». Вот так. И снова. Он почти доходит до грани, когда Майкл сильнее сжимает в руке его бедро, и второй рукой — о боже, снова его пальцы, которые можно ощущать не единой точкой горения, а всей отдельной пятернёй — обхватывает его член. В ритме своих толчков он ласкает Денниса. От самой головки до основания. Большим пальцем успевая раздражающе задевать уретру. Деннис дрожит, не может не дрожать, и в какой-то момент приходит к выводу, что всё-таки сходит с ума, приближаясь к оргазму стремительнее, чем сам бы того хотел. Толчок. Движение руки. Снова и снова. Деннис с громким стоном кончает, пачкая ещё недавно запотевшее стекло белыми разводами. Внутри себя он всё ещё чувствует движения, но сам может только сжиматься и переходить на звук, который похож на скулёж больше, чем на стон. — Майкл, — шепчет Деннис. Он бы попросил «ещё», но Майкл и так продолжает двигаться, по чувствительным окончаниям, раскрывая и без того немного вывернутые края его входа. Он сбивает свой ритм на грубые попытки насадить Денниса на себя по самые яйца, и, уткнувшись лбом в его плечо, входит в последний раз, а потом кончает, пачкая немного нутро, немного ягодицы, немного бёдра и немного душу. Потому что — блядский боже — это невыносимо, как хорошо и грязно. Деннис ослабленную руку опускает вниз, и едва пальцами ведёт по внутренней стороне своего бедра, прослеживая ход портняжной мышцы — длинной, тонкой, тянущейся вниз, — тут же ощущая, сколько на коже собралось влаги от их тел. — Порядок? — Майкл целует его загривок. Он всё ещё тяжело дышит, но думает только о нём. — Да. Боже, конечно же, да, — Деннис поворачивает голову вбок. Майкл подаётся ближе, находит его губы и тут же коротко целует. Его глубокое, диафрагмальное дыхание ощущается теплом на лице. Ещё один короткий поцелуй. А потом Майкл отстраняется, чтобы настроить температуру воды и направить её потоком на них. Он подставляет своё лицо, смывает первые следы их близости. Деннис отталкивается от стекла душевой, чтобы повернуться к Майклу. За потоком воды его становится сложно разглядеть. Но руки всё ещё чувствуются опорой. И Деннис держится за него, пока вода льётся сверху и немного сбоку. Если дышать полной грудью, то можно ощутить себя в лесу. Летний ливень, который смывает усталость и не даёт загнать себя в палатку. Фундамент смыт, и нужно ждать, когда солнце прогреет почву и даст развести костёр. Всё требует времени. Всё требует сил. Даже учащённый пульс — это чёртов труд, потому что сердцу нужно прокачивать кровь через расширенные сосуды. Из-за расслабления и перераспределения кровотока, Денниса начинает клонить в сон. Он прижимается к Майклу, держится за его объятия, а потом с огромным удовольствием перебирается из душевой в кровать. В спальню, которая пропитана привычными запахами дома. Именно кровь переносит кислород и заживляет раны. Денниса затягивает в дневной сон, как медицинским стежком, который сводит края нарушений в одну тонкую линию, через которую не проступает свет. Как обычно бывает после дневного сна — внутреннее ощущение пространства и времени сбивается в массу с комками. Неидеальная текстура, безвкусная, как попытки добора белков. Всё это сбивается в вечер, который Деннис проводит сначала в спальне, а потом на кухне. Он даёт Майклу возможность позаботиться сразу о них двоих, пока сам размыто рассуждает о предстоящем предварительном слушании. А потом, естественно, будет суд. И жизнь либо останется прежней, либо поделится на до и после. Подумав, он даже говорит с Майклом насчёт того, что думал прекратить сотрудничество с ОПЗО. Это серьёзно, когда взгляды не сходятся совершенно. Это серьёзно, когда кто-то выстраивает диалог через угрозы. — Что тебе говорили? — Майкл пытается его понять. И это хороший знак, потому что любой другой мог бы просто сказать «не вздумай». Деннис пытается подобрать слова. Он не хочет снова повторять про вину и проблемы. Это крутится вокруг них маленьким таким стихийным бедствием, и никто не слепой, чтобы не заметить очевидного. Причинно-следственная связь выстраивается собачьей привязью вокруг их шей. Любовь не строится только на трудностях. Это может закалять, но в избытке это отравляет всё, в чём заставляет вариться. Внутри головы или внутри отношений. Это просто вырванный из книги лист. Не целая история. Не картина. Лишь первая выведенная линия, поверх которой должны лечь другие мазки. Деннис делится тем, что в основном ему угрожали ответными исками на самого Майкла. Но стоит отдать должное: Ноэль была права, что освидетельствование при наличии согласия занимает несколько дней, а не целые недели. — Я должен ей позвонить, — говорит Деннис. — Позвони завтра, а сейчас просто отдыхай, — предлагает Майкл. Это разумно, конечно. История просто проходит мимо. Масштабность стирается в буднях. Что Деннис понял наверняка: читать про исторические периоды гораздо проще, чем жить в них. Какое миру было дело до того, что Земмельвейс умер в психбольнице. Он ввёл обязательную обработку рук хлорной известью и смертность при родах снизил до одного процента. Но себя он не спас. История не терпит тех, кто опережает время. Через двадцать лет Листер и Пастер «открыли» антисептику заново. Вот смех. Вот история. Деннис чувствует себя абсурдно, когда думает о том, что является просто маленьким человеком в большом мире. Он не навешивает на себя такую значимость, которую пытается приписывать ему куратор. Ему не плевать на людей и на всё грёбаное человечество. Он бы не был врачом, если бы был жесток и если бы не мыслил болезненным «я должен помочь ему, ему и ему». Гипатию Александрийскую растерзали толпой. Люди стирают историю. А история стирает людей. Особенно тех, кто идёт впереди. Первый порядковый номер. Синоним смелости и отваги. Но Деннису страшно, как и любому человеку, который не может заглянуть в цикличность времени и увидеть, что история мира проста, как состав соединительной ткани. Алан Тьюринг взломал код «Энигмы», но покончил с собой из-за принудительной химической кастрации. Можно бесконечно любить весь мир, спасти миллионы жизней, но оказаться осуждённым за любовь к своему биологическому полу. Об этом даже непросто говорить, а жить в этом — намного хуже. И, может, ещё хуже не осознавать дерьмовости происходящего. Замыленными глазами смотреть на светлый мир от излучения при атомном взрыве. Радоваться второму солнцу. Не знать, что наступает конец. — Нескольких часов сна недостаточно для полного восстановления. И ты голоден, — Майкл ставит перед Деннисом тарелку со спагетти. — Посмотрим, как ты будешь рассуждать, когда почувствуешь сытость. — Голод делает людей хуже, — Деннис чуть усмехается. — Да, пожалуй, ты прав. — С врачами скучно, — пожимает плечами Майкл. Но он «отпускной». И он на самом деле переживает куда больше, чем показывает наружно. Барбара Макклинток всё-таки получила свою Нобелевскую спустя тридцать лет. — Я могу как-нибудь тебе помочь? — осторожно интересуется Робби. Будто бы он делает и так недостаточно. Деннис немного раздражается от этой мысли, но, боже, наверное, он не должен ни злиться, ни расстраиваться. Деннис качает головой. — Возведи меня на скалу, для меня недосягаемую, — говорит он. Майкл невесело усмехается в ответ. Бог снова возвращается в их быт. Проникает в стены, через которые наблюдает за тем, как они едят. От конца земли. К унынию сердца. До тихой гавани, в которой Майкл обещает постараться, потому что даже победа иногда ощущается, как поражение.