Серая область

Правда не освобождает. Это как стоять перед зеркалом и не видеть своего лица. Но если оно покажется каждой мимической морщиной в отражении… что это даст да и кому? Можно выучить наизусть свои же черты и передавать их для ясности миру. Стараться быть собой, постоянно об этом думать. Но что с того? Деннис поправляет костюм, купленный меньше суток назад, чтобы выглядеть солидно. Он больше проживает свою жизнь в попытках быть собой, чем в ощущении субъектности перед собственным я. Он хочет, чтобы его заключили в объятия и прижали к груди. И чтобы он сжался до простого биения в синусовом здоровом ритме. Но он вынужден переступать порог ещё одного административного здания Комитета, чтобы узнать, куда приведёт их метка — в новый суд или в снятие обвинений здесь и сейчас. Всего один день тишины. День, который он провёл с Майклом наедине, прежде чем Ноэль позвонила ему и сказала, что предварительное слушание назначено на сегодняшний день. На день, когда не хочется вставать с кровати. На день, когда не чувствуется вкус нефтяного кофе. Камерный кабинет, в который он заходит вместе с Майклом, больше напоминает комнату для конференций в больнице. Глаза в первую очередь цепляются за флаг штата (привет, Пенсильвания), потом — за герб Комитета по этике на стене. Никакой помпезности. Никакой истории. Скучный набросок, а не полноценная картина. И люди за длинным столом. Деннис считает их по пальцам: тут представитель Комитета и двое его коллег. Сбоку от них представитель Церкви — юрист в тёмном костюме с серебряным крестом на лацкане. Тем крестом, на который он собирается подвесить живьём двух людей. Присмотревшись к его чертам, Деннис не находит ни во взгляде, не в изгибе губ ничего злого. Ах как просто было бы свалить все горести мира лишь на одни плечи. Но церковник вежлив до неприятного, а рядом с ним сидит секретарь, раскладывая бумаги, которые уже спустя минут десять будет зачитывать им вслух. Деннис оборачивается. Охранник у двери свои сцепленные руки держит за спиной. Он здесь на случай ругани, хотя Деннис сомневается, что ему всерьёз бы хватило сил хоть кого-то здесь разнять. Запах кофейных зёрен снова напоминает Деннису о кабинете Ноэль. Эти поглотители феромонов слишком сильно врезаются в его носовую полость и, чего скрывать, в его личную жизнь. Он опускается на жёсткий стул. Рядом с ним садится Майкл. А рядом с Майклом — Хизер Коллинз. Она держится уверенно, и совершенно точно обещает им, что всё будет хорошо. Деннису кажется, что у неё что-то личное с Церковью — уж больно она не любит всех этих крестоносцев, которые за моралью не видят настоящих людей. Позади себя Деннис замечает Сантос. Она сидит подле Джека и Даны — единственных людей, которых привлекли к делу для дачи показаний. Самых близких. Самых родных. И ему до ужаса стыдно ловить на себе её удивлённо-злой взгляд. Он знает наверняка, что ужасно перед ней виноват, но на расстоянии вытянутых нескольких рук, он не может произнести «извини» или как-то ещё оправдаться за десятки пропущенных звонок и ни одного «я в порядке». Хотя, Деннису кажется, что она ждала не этих слов, а долгих объяснений, что он за человек такой. И если бы у него были подходящие слова, он бы мог ими докричаться, но он пока молча отводит взгляд. Председатель объявляет заседание открытым. Секретарь зачитывает номер дела и состав присутствующих строго под запись. Менее строго Майкл находит под столом руку Денниса и слабо её сжимает. Тёплое присутствие при такой холодности вокруг среди эмоций оставляет интересный контраст: то есть, вот они — все люди разом, такие разные в своих интерпретациях мира, и такие одинаковые в своей нужде быть услышанными. Деннис тоже этого хочет. Как бы он ни пытался в своей голове избежать нужды оправдываться, он всё-таки хочет банального понимания того, что его жизнь разменной монетой не стоит и гроша. Это мелочёвка, которой он дорожит. Из малого создаётся большое. Целая цепочка прожитых травм, чтобы стать по-человечески цельным и острым. Непростым человеком, но и неплохим. Когда Хизер берёт слово, она говорит про него лишь цифрами. Зачитывает анализы, совместимость профилей, психологическую оценку от доктора Хандзо. Признаков принуждения нет. Это целый ноль. Там проценты. Там состав крови — и тоже в цифрах. Он человек из 206 костей, 640 скелетных мышц, 78 органов. Человек триллиона клеток. Какая в этом драма? Какая в этом жизнь? Расскажи историю, которая будет наполнена соотношением гормонов от нормы. Расскажи о грудной клетке. Вспомни про слуховые косточки в собственном черепе. Расскажи о сотворении мира. Повтори всё то, что уже рассказывал Майклу. Объясни, что он влюбился в теорию РНК. Представитель Церкви не соглашается с каждым сказанным словом — и психотерапевт ему не нравится, как заинтересованная сторона, и решение Комитета он не одобряет, потому что стандартные процедуры тоже могут грешить. Всё грешно, что не соответствует высоким духовным стандартам. Всё неправильно, что идёт не от тонкой душевной организации носителей распятых людей на шее. Деннис злится, хотя у этого нет никакой поверхностной причины. Вызывают свидетелей. И первое слово на себя берёт Джек. Он говорит о Майкле, как о враче, а не как о лучшему друге. Говорит про то, что доверяет ему жизнь своих пациентов. И слово «принуждение» он бы никогда не использовал в сторону пары, которая строила свои отношения задолго до того, как о Деннисе узналась правда. Всё начиналось просто. Всё закончится ещё проще. Дана повторяет слова Джека про профессионализм, про безупречную карьеру. Её подставляет собственный опыт близкого нахождения с людьми, пережившими насилие. Она, как старшая медсестра, попадает под вопросы не этического характера. Её спрашивают про то, как выглядят жертвы насилия, её спрашивают про то, бывал ли Майкл жесток к своим пациентам. И нет, нет, конечно же, нет. Но… — Пациенты осведомлены об аносмии доктора Робинавича? — Это не обязательное условие для лечения... Майкл не нарушает закон молчанием. Майкл не нарушает, мать его, закон. — Вопрос был в другом. — Нет, не осведомлены. — А коллеги — в курсе? Дана не может ответить ни «да», ни «нет». И этого оказывается достаточно, чтобы внести в дело факт сокрытия аносмии от окружения. Может ли врач, который скрывает свою инвалидность, быть хорошим врачом? Диагноз заставляет его чувствовать себя неуверенно? Неуверенный врач — плохой врач. Это не вносит в само дело новой ясности, но Комитет фиксирует тот факт, что вопрос лицензии выходит за рамки вопроса о добровольности метки. Сантос даёт показания последней. Она больше говорит о Деннисе, чем о Майкле, и говорит о нём хорошо. Да, добрый, да, всем хочет помочь, но нет — он никогда не казался ей ведомым и слабым. Он был самовольным, целеустремлённым и точно знал, чего хочет. Она беззастенчиво врёт о его лучших качествах и, боги, она не смотрит ему в глаза. Деннису тоже не хватает на это сил. Он пытается сосредоточиться на пространстве. Снова стены, стол и чёртов герб. Весы и кадуцей — символ медицины и правосудия. Но, вообще-то, это символ торговли, а не помощи людям. В детстве Деннис любил греческую мифологию, и любил её больше православных мотивов. Гермес, вестник богов, любимец Зевса, пасынок ревнивой Геры, получил волшебный золотой посох от Аполлона. Покровитель торговли, вот кто он. Максимум — символ коммерческой фармации. Посох Асклепия был бы уместнее на гербе, обозначающем медицину. Все слова оказываются сказаны людьми, которые не хотели бы здесь находиться. Но они здесь, и Деннис за эту мысль приковывает себя к настоящему, потому что ему тоже нужно и важно удерживаться за реальность. История — это не только выводы. Это долгий процесс. Секретарь объявляет, что Комитет переходит к изучению документов, приобщённых к делу. Там снова результаты медицинского освидетельствования, а сверху — как козырная карта, которая бьёт любую другую — показания свидетелей. Иск Церкви с приложениями, о которых Деннис слышит впервые. Он удивлённо смотрит на Хизер, а та с удивлением смотрит на него в ответ. Неужели, милый, ты совсем ничего не знаешь? Он должен был сам звонить Ноэль, должен был сам проявлять больше инициативы. Секретарь говорит: — Комитет ознакомился с документами, приобщёнными к иску Церкви. В том числе с прошением от родителей Денниса Уитакера о возвращении сына в общину. И с личным письмом матери к обвиняемому. Эти документы не имеют прямой юридической силы, но приобщены к делу, как нарост поверх раны. То, что нельзя удалить хирургически. Неоперабельные дополнения, заставляющие грудную полость сжиматься до точки. Деннис пытается вдохнуть поглубже. Он хочет потянуть Хизер Коллинз за локоть к себе и тихо так спросить «какого чёрта?» Что там за прошения и письма? Он почерк матери видел только на небольшом квадратном клочке с перечислением имён тех, кого нужно помянуть во время утренней молитвы. — О чём речь? — шёпотом он пытается до неё достучаться. Но Хизер не глупа и понимает, в чём дело примерно в эту же секунду, и она говорит: — Потом. Не в её компетенции разбираться в хитросплетениях решений, за которые она не отвечает. Её потом — это разговор с Ноэль. Она юрист, а не психолог на линии поддержки для людей в кризисных ситуациях. Ох, да, да, я вас слушаю, пока фиксирую адрес, с которого вы звоните, слушаю о том, что вы хотите себе навредить, пальцами печатая по клавиатуре номер авеню, марку машины, в которой будет бригада скорой помощи, да, да, расскажите, как вам всё это осточертело. Майкл спрашивает у него: — Что за письмо? Деннис честно отвечает, что и сам не знает. Он даже не уверен, что способен определить почерк собственной матери, которая начинает письмо со слова «сынок». Представитель Церкви настаивает, чтобы белый конверт без марки вернулся в руки адресату — и комитет прислушивается к этой просьбе. После слушанья письмо передадут Деннису через куратора, не вшивая его в часть почти закрытого дела. Секретарь перечисляет сбор доказательств дальше. Он говорит: — Комитет располагает заключением администрации Питтсбургской больницы. В заключении рекомендуется провести повторную оценку профпригодности доктора Робинавича в связи с его аносмией. Майкл не меняется в лице. У него не меняется пульс. Не сереют кожные покровы. Он будто застывает в моменте, ничем не сломленный и ничем не удивлённый. Деннис чувствует, как тяжелее становится его запах рядом, но он это чувствует, потому что находится плечом к плечу. Потому что он знает, как на самом деле бьют эти слова по фаршированным внутренностям, которые уже переживали подобное раньше. Кажется, что после первого удара, второй не так сильно болит. Но это не так. Бить по синяку куда болезненней, чем по здоровому телу. Деннис сжимает пальцы Майкла, и те без сопротивления прижимаются друг к другу, ровно по той силе давления, которую Деннис прикладывает. Ровно один-один. Он не знает, что на это сказать. Майкл не знает тоже. Председатель объявляет перерыв. Члены Комитета удаляются для обсуждения. И эти двадцать минут оказываются самыми долгими в его жизни. Деннис считает секунды по пульсу. Джек пытается дождаться, когда Майкл на него посмотрит, чтобы едва заметно кивнуть — всё будет в порядке. Блять, всё будет в порядке. Решение оглашается, не согласуясь с внутренним голосом Джека и его желанием на всём поставить точку. У него за двоих заходится пульс. Дана наклоняется к нему и говорит, что это было ожидаемо. Ожидаемо, блять. То есть, они должны были быть к этому готовы? А если нет? Обвинение в принуждении к метке, конечно, снимается за отсутствием доказательств. Метка признаётся добровольной. Однако председатель делает паузу, а потом говорит: — Вопрос о профпригодности доктора Робинавича в связи со скрытой аносмией остаётся открытым. Комитет рекомендует Ассоциации Врачей провести повторную экспертизу. Глория обещала не быть мягкой, и вот результат. «Не зли начальство» — такой должен быть лозунг на рабочей форме. Майкл ещё не скоро её увидит. В смысле форму. В смысле Глорию Андервуд. До завершения экспертизы лицензия не восстанавливается. Это факт. Это мир. Это фундамент, по которому Майкл сейчас будет идти к двери. Слушание закрыто. Все вопросы решены. Обвинения сняты. А он, чёрт возьми, с пятном в личном деле, остаётся не больше, чем забытая фотография на доске почёта. Библия говорит: «истина сделает вас свободными». Но правда не освобождает. Она бьёт и бьёт, и бьёт. Деннис говорит, что ему нужно встретиться с Ноэль, и Майкл растерянно кивает. У них слишком много своих разных дел. Личных трагедий, требующих внимания. Деннису хочется остаться, правда хочется, задержаться рядом, но Майкл сам говорит «иди», пока правда не уселась в серый седан и не уехала от одного административного здания к другому. У Майкла всё равно есть ещё одно дело. Один разговор. Его ловит Дана у выхода из здания. Ловит и говорит: — Милый, мне так жаль. Она говорит, как покойнику. Нам всем будет тебя не хватать. Она говорит, как живому: ты справишься с этим, как справлялся со всем другим. Повторный опыт… это же не так уж и страшно. — Ты как? — она смотрит ему в глаза снизу вверх. А он с трудом смотрит в глаза ей в ответ. — Нормально. — Ладно, — Дана не верит, но она кивает, и в том, как она выглядит, заключается главный вопрос жизни и смерти: как одно человеческое тело вмещает в себя столько противоречий. Сама жизнь убивает жизнь. Природа беспощадно выжигает кожу. Организм способен перерабатывать сам себя. Дана сочувственна, ох, боже, как она сочувственна, и как жестока в своей уверенности, что всё должна знать. — Я спрошу, как есть, — говорит она, — потому что не знаю, как спросить об этом правильно. Просто… у меня в голове не укладывается, как ты мог скрывать свою связь с Деннисом. Мало того, что вы работали вместе… он был в твоём подчинении. Ты представляешь, как это меняет картину? Обвинения, мать его, сняты. И всё для того, чтобы его снова и снова прокручивали через блендер. Выжимали досуха до чувства вины. Нескончаемого сожаления о принятом решении. Он готов закатить глаза, но он стоит на месте, едва хмурясь, потому что… — Давай не будем об этом сейчас? — предлагает он. — Ничего нового я тебе не скажу. — А мог бы и сказать! — Да, да, мог бы сказать, но не сказал, потому что не счёл это нужным! — О, ну спасибо, — Дана разводит руками. — Радуйся, что обвинения сняты. Но ты сам-то уверен? — Уверен в чём? — В том, что ты сделал! Майкл застывает на месте. Сделал что? Он горько смеётся, потому что это какой-то абсурд. — Я не верю, что этот разговор действительно между нами происходит. — Я серьёзно, — Дана хмурится в таком сочувствии, что начинает чуточку тошнить. — Ты не чувствуешь феромонов. Ты не можешь их контролировать и считывать. Знаешь, когда человек напуган? А знаешь, когда нет? Она бьёт, просто бьёт своими вопросами. И она говорит: — Я хочу быть уверена не решению комитета, а твоему собственному решению, твоей уверенности в том, что он не просто поддался на твоё влияние. Ты его наставник, Майкл! А теперь ещё и его альфа.  И его… — Его кто? — перебивает Майкл. Он повышает голос. — Его насильник? Ты это хочешь от меня услышать? — Я не это сказала. — А что ты сказала? Давай, что ты имеешь в виду? — Майкл продавливает вопросами в ответ. Он знает эту тактику. Знает этот перекрёстный удар, копирующий удары другого. Дана сама альфа. Но помимо этого, она единственный человек на всю больницу, который бессменно уже больше двадцать лет присутствует при освидетельствовании в стенах неотложки. Она видела жертв. Видела насильников. И она доподлинно знает, что у всех них разные лица. От её сочувствия хочется отвернуться. От её взгляда хочется уйти. Майкл свои лицевые мышцы ощущает спазмом. Его мимика работает на нервный срыв. Он смеётся, когда готов разрываться. Он смеётся, когда зол. Этот юмор похож на пропасть. И так смешно нырять в это с разбега. — Я имею в виду, — говорит Дана, — что тебе стоит теперь быть ответственнее… — Не верю, нахрен, что об этом мне говоришь ты, — Майкл качает головой. Он говорит «к чёрту», проходя мимо, спускаясь по ступенькам до прогретого солнцем асфальта. До машины, припаркованной ещё пару часов назад. Он бы увиделся с Джеком. До ужаса необъективным и волнующимся Джеком, но он не в силах говорить. Не в силах слышать то, что никогда не будет являться правдой, потому что Джек просто будет на его стороне. Потому что это Джек. Пастуший пёс, желающий видеть овец в своём стойле. Никогда не отвернётся. Никогда не уйдёт. В отличие от системы, которой от отдал двадцать лет. Майкл садится за руль, отправляя Деннису сообщение, что поедет уже домой. И хорошо. И ладно. Его руки хватаются за руль, пока Деннис печатает ответ о том, что он задержится ненадолго, но вернётся потом на такси. С другими людьми. Под другой ответственностью. Майкл не должен прокручивать в голове чужие вопросы, чужие доводы и разговоры. Но ему незнакома тишина. Только шум и голоса, которые снова и снова повторяют его имя. Травмы всегда работают иррационально. Сомнения, однажды поселившиеся внутри, всегда разрастаются ядовитыми цветами. Распускаются вопросами о том, а точно ли он уверен в правильности своего мира. Точно ли он может доверять своим ощущениям, сточенным из скудного опыта одного человека. Майкл доезжает до дома в рекордные сроки. И эта тишина. Эта серость. Эта пустота. Она всё ещё здесь. Внутри и снаружи. Он идёт в душ, убеждая себя, что он в порядке. Сейчас кран поздоровается с его рукой, тёплая вода окружит своими объятиями. И он будет собой. Он будет человеком, который знает, о чём ему думать, как ему жить и какие чувства испытывать. Ты приходишь на работу, чтобы стать героем, но ты так проваливаешься, мой хороший, ты так красиво в этом тонешь. Ты приходишь в этот мир. И ты в нём бесконечно долго и жестоко умираешь. От солнечного излучения, от загазованного воздуха, от загрязнённой воды. Столько органов чувств созданы для того, чтобы быть против тебя. Мой хороший. Мой родной. Успей себе навредить. Вода стекает по телу вниз. Гравитация тянет все объекты к центру Земли. Последние слова, которые еврей должен сказать перед концом — это слова молитвы. Декларации веры в бога. Выражение верности Творцу. Принятия Его власти. Он — Один. И он ведёт по сложному пути, который должен пройти человек от начала и до конца. До последнего и первого слова Шма Исраэль. Адонай элохейну. Адонай эхад. Майкл бьёт в стену сжатым кулаком, а потом прислоняется к этому кулаку лицом. Он мокрый от проточной воды. Он жалкий от бессвязного мусора в своей голове. Ты уверен? Ты уверен, Майкл? Он не знает, что будет дальше. За восемь лет медицина не продвинулась достаточно вперёд, чтобы наградить его за терпение. Лёгкие не раскрываются со вкусом геля для душа, с оттенком кондиционера для белья. Не раскрываются кофейным вкусом. Не политыми цветами из гостиной. Ему кажется, что его утягивают вниз. Что его отворачивают от собственной жизни. Первые и последние слова, которые должен произносить человек. Шма Исраэль. Адонай элохейну. Адонай эхад. Он читает молитву вслух, в ритм шагов ускользающего сознания. Словами, которые были с ним, когда он был ребёнком, он пригвождает себя к стене. Словами, которые были с его бабушкой, он прижимает себя к полу. Он обхватывает себя руками, произнося слова, которые были с его народом тысячи лет. Вечное изгнание. Автоматизмы, вбитые на уровне мышечной памяти. Детство. Единый Бог. И слёзы. Так много слёз, текущих вниз, оплакивающих его жизнь и его душу. Решающих за него, в чём он будет уверен, когда откроет глаза и не сможет ничего увидеть за туманом. Ни своей жизни, ни себя, ни ванной комнаты, ни фигуры, которая будет звать его по имени, чтобы он… ну… хотя бы не тонул? Правда не освобождает. Клетки сами себя убивают, если считают, что организму без них будет лучше. Деннис видит Ноэль, видит в её руке конверт и видит рядом с ней Хизер Коллинз. Они говорят о чём-то своём, когда он подходит ближе и улавливает концовку фразы из «я его понимаю, я сама в этом была». — Деннис, — Ноэль приветствует его кивком головы. Без лишних слов она протягивает ему письмо, которое он должен был получить ещё до того, как оказался в клинике. — Приложение к иску пришло вместе с остальными документами, — говорит она. Это не оправдание. Это не вина. Это система, которая произносит «мы о тебе заботимся» на всех языках мира, кроме того, на котором говорит он сам. — Я пойду, — Хизер с сочувствием смотрит на него, прежде чем наклонить голову вниз в прощании и уйти. Она в чём-то его понимает, она что-то общее с его опытом прошла, но она не говорит с ним об этом, только с Ноэль, которая должна была на её опыте понять, как с Деннисом поступать не нужно. Но Гастингс сама себе босс. Сама себе идея. И сама себе религия. Она часть той системы, которая решает, что Деннису знать, а что нет. — Ты должна была мне сказать, — говорит он, — это моя семья. Оставленная позади, забытая, как мусорный мешок у выхода, но всё ещё его семья, от которой скоро начнёт смрадить. В детстве как происходит: ты веришь, что можешь на что-то повлиять, если будешь лучше, послушнее и незаметнее. Если будешь беспроблемным ребёнком, не доставляющим хлопот. Но это не так. Подавление себя не спасает больную семью от больных тенденций. И иногда лучшее, что можно сделать для себя — это прервать с этой больной семьёй контакт. Не тянуться на дно ради большего дна. Не верить, что они изменятся. Не ждать, что хорошее можно заслужить синдромом праведной жизни. Даже если бы Деннис стал чище, никто бы не воздвиг его в лик святых, не поставил бы на одно место с богом, не полюбил бы его слова сильнее псалмов, не нашёл бы в его объятиях того абсолютного принятия, которого ждут от умерших и воскресших. Деннис понял только одно: их любовь — это клетка, обшитая бархатом. Красивые прутья рёбер, выходящие из его костей. Бережной рукой Ноэль с него стирает вековую пыль. Вплетает в его волосы обманчивую недополученную заботу. Окружает его родительским теплом, всегда смотрящим сверху вниз. Ты злишься, мой мальчик? Напрасно. У Ноэль Гастингс всё давно схвачено. — Ты прав, — она тихо вздыхает, вот так просто признавая свою вину. Это ставит в тупик почти сразу. Смазывает весь фокус на то, что она человек. А людям свойственно ошибаться. — Мне не стоило скрывать от тебя письмо. — Я не понимаю, зачем это было нужно. — Из-за твоего состояния, — Ноэль держится прямо, ей для большей гордости не хватает только выше задрать голову. Будто и так недостаточно она смотрит со своей высоты птичьего полёта. — Я думала, что если ты принимаешь решения, то держишься за них до конца. Ты хотел быть врачом и ты стал врачом. Тебе хватало уверенности в себе, чтобы сопротивляться. Ты готов был идти на жертвы и ты знал цену своим решениям. Я была уверена, что ты справишься с тем, чтобы выдержать весь процесс: от публичной конференции до суда и последствий. О, ну как же. Она была уверена в нём. А теперь она человек-разочарование. Человек, который попался на собственный обман первого впечатления. Много ли она о нём знала? Много ли спрашивала о его здоровье? Он ценит её за эти года невмешательства. Ценит за ту помощь и поддержку, что она оказала. Но, господи, это были его решения. Его ошибки. И он не просит их у него забирать. — Но? — спрашивает он. Ведь он знает, что дальше последует длинная цепочка противопоставлений. — Но ты не прошёл и половину пути, как решил всё бросить. Из-за другого человека. Ты можешь считать это чем-то возвышенным, потому что так проще, но по-настоящему… это глупо. У вас разные обвинения. Он обошёлся лишь предварительным слушаньем, а у тебя на носу суд. Вы не на равных условиях, Деннис. И никогда не будете на равных, если продолжите всё бросать на полпути. Всё просто: некроз пойдёт дальше, если омертвевшую ткань вовремя не ампутировать. Деннис смотрит на неё, как на бездушную имитацию человека. Опять же, потому что это просто. Потому что так нужно, чтобы ощущать себя нормальным в мире ненормальных. — Как это связано с письмом? — Это связано напрямую, — Ноэль скрещивает руки на груди. — С твоим состоянием. Ты был подавлен, напуган и не мыслил здраво. Письмо от матери только больше бы тебя ранило. И ты бы наговорил и сделал больше глупостей. — Отлично, — Деннис качает головой. — Мои глупые эмоции вызывают у тебя разочарование. Я некрасиво переживаю то, что задевает меня напрямую. Недостаточно смел, недостаточно настойчив теперь. Другое дело ты, да? Всё делаешь правильно и никак не оправдываешь свои дерьмовые поступки возвышенными вещами. — Деннис. — Может быть, я и был резким, — признаёт он, — но не прикрывайся заботой обо мне, когда поступаешь со мной, как Церковь. Истории их наполняют. Работа их отражает. Ноэль Гастингс пропитана насквозь теми вещами, с которыми борется сама. И так оскорблена его словами, что всё-таки вздёргивает подбородок и строго так говорит: — Мы поговорим с тобой потом. Когда ты начнёшь видеть различия между тем, сколько для тебя сделала семья и Церковь и сколько сделала я. Она разворачивается на каблуках, ставя точку цоканьем по паркету. И раз, и два, и три. Её фигура уменьшается по мере отдаления от него, пока вовсе не становится очертаниями. Письмо так и остаётся в руке. Деннис не вскрывает конверт, не читает ровно выведенные строки рукой, не привыкшей подолгу держать между пальцев ручку. Она бы могла ему рассказать о братьях. Могла бы рассказать об отце. О новых соседях, о старых знакомых. О именах, не оставивших в памяти след. Его мозг испещрён доказательствами жизни там, за железным занавесом из правил и навязанной любви. Ему больно, Гастингс в этом права. Больно так, что хочется совершать опрометчивые поступки. Хочется драматизировать, страдать и напоминать: он пережил невозможное, нереальное, он слепил из своей жизни Виктора Франкенштейна, из мёртвых кусков чужой плоти. Он собрал этого расползающегося монстра. А от самого себя не оставил ничего. Выход на улицу должен был дать ему свежий глоток, но Деннис не успевает ни смять конверт в ладони, ни отлепить слипшиеся лёгкие от рёбер. Его немного ведёт от количества информации, от приговоров, произнесённых вслух. Мысли крутятся по кругу: Ноэль, братья, Церковь, Комитет, Председатель, юристы, мать, письмо, братья, Ноэль, Комитет, Майкл… — Деннис? Его имя раздаётся справа. Он поднимает голову и видит Трин. Всё ещё удивлённо-злую. Будто не понимающую, что происходит, но почему-то идеально играющую нужную роль. Она знает, что говорить, что делать и в чём его обвинять. А он не знает, как ей сказать в одно слово «прости» и «спасибо». — Привет, — говорит он. — Привет? — она уже взрывается, приподнимая брови с таким возмущением, что в горле спирает воздух. У неё в горле. Её воздух. — Ты охренел? Привет ты должен был мне написать ещё недели назад! А теперь, как минимум, ты должен падать в колени и слёзно рассказывать, что у тебя отняли телефон, завязали рот и глаза и, может, даже связали руки. — Да, пожалуй, — он неловко смеётся, опуская руку с конвертом вниз. Он хочет спрятать его за спину, но он не хочет вопросов о том, что это в пальцах сжимается с силой. — Хотя, даже это бы не стало достаточным оправданием тому, что я молчал. — Ты меня игнорировал! — Прости. — Недостаточно мне твоего «прости». Ты представляешь, как я сходила с ума? Деннис не представляет, потому что единственное, в чём он может её уверить — с ума бы она сходила, если бы он оставался рядом. — Я просто не понимаю, — говорит она. — Что я сделала не так? Я тебя обидела? Я тебя оттолкнула? Я была слишком грубой? Позволяла себе лишнего? То есть, да, я явно позволяла себе лишнее, но потому что думала, что мы друзья. Мне было с тобой комфортно и, не знаю, мне казалось, что это взаимно и что ты тоже считаешь меня другом. Она возмущена до боли. Деннис чувствует её эмоции, как запах подгорелого тоста. Когда хочется в хорошее утро, а получается только в чёрт-те что. Как же хорошо она маскирует все чувства под раздражение. Как же хорошо она пытается спрятать свою боль. Деннису стыдно, что он стоит, по уши измазанный своими эмоциям, и совершенно глупо анализирует чужие, вместо того, чтобы взять их и принять. Ощутить вес ответственности за то, что так и не сделал. Требовалось всего лишь нажать зелёную кнопку. Написать смс. Это странно, когда не хватает сил на тех, кого ты так искренне любишь. Странно, когда ощущаешь усталость лишь от самой мысли к сложному действию. Мозг не любит развитие. Не любит даже полезный стресс. Интересно, она ждала его всё это время здесь? Караулила дверь, чтобы не пропустить момент, когда он выберется наружу, чтобы вызвать такси. Хорошо, что она на свежем нагретом воздухе. Ей не придётся принюхиваться и морщиться от его естественного запаха. — Трин, — говорит он. — Это не ты что-то не так сделала, это я ничего не сделал. Честно было бы рассказать тебе правду до того, как она всплывёт вот так. Я не знал, как тебе рассказать о том, что происходит. Это меня не оправдывает, но даже сейчас, оглядываясь назад, я сам не верю, насколько всё перевернулось. — О да, — она отводит глаза. Она показывает взрыв руками возле своей головы. Подобные истории, видимо, должны ощущаться, как контузия. — Ведь какого-то чёрта всё, что я о тебе знала, оказалось неправдой. А то, что было правдой, уже изменено подчистую. И я всё ещё не могу переварить тот факт, что ты почти год ошивался под носом и, сука, ты ведь никак не пах! Ему неловко за то, что она его чувствует. За то, что он никак не может это контролировать. Он помнит её совет помыться. Неприятный гул в голове от голосов, которые замечали его оттенки. Да он и сам ненавидит то, что добавляет ему глубины. — Прости. Я могу отойти, — предлагает он. — Да куда… — Да в сторону! Куда… я не знаю! — Я не прошу тебя отходить, — Тринити взмахивает руками. Ещё один взрыв в расшатанной черепной коробке. — Я вообще не об этом! — Ты не выносишь омег, и это нормально. То есть, это в пределах нормы, — говорит он. Снова как врач. Как человек в форме. Как тот, кто может разобрать проблему, чтобы её не чувствовать. Чем больше он начинает замечать эти «паттерны», тем чаще возвращается мыслями к психотерапевту. Мыслями к Ноэль, а потом и к письму. Как тесно они все связаны. И как одинаково жестоко поступают друг с другом. Тринити теряется. Она как рыба на суше раскрывает рот, а потом закрывает его и ругается вслух. Это же, блять, не так. — Деннис, я не ненавижу омег, — говорит она. — Да, теперь я понимаю, как грубо звучали мои слова про твой запах, но… ты же притворялся бетой! И как бета ты сначала никак не пах, а потом резко захворал. Ты пах нездорово именно для беты. Я переживала за тебя. Если ты сказал правду, я бы… чёрт, да я бы никогда не сказала что-то ужасное про твои феромоны. Деннис, у меня нет отвращения или предвзятости к тебе или другим омегам. Я бы тебя не возненавидела за правду. Понимаешь? Просто… вся основная проблема не в том, будто я ненавижу всё это… Вся основная проблема в том, что это всегда зеркально. Что Сантос не нужно договаривать свою мысль, чтобы она отразилась в чужой голове. Деннис и так понимает, какой мелодией звучат эти звенья в цепи. Он отводит взгляд. — Да, — говорит он, — вся проблема в том, что я сам ненавижу свой запах. И считаю, что другие возненавидят его тоже. — Господи, — выдыхает она, — как же ужасно это звучит. Не любить себя, но хорошо к себе относиться. Джек, может, и не особо был прав, потому что жестокости Деннис не питает ни к Тринити, ни к Майклу. Только к себе. Кувшин с ядом он бы не разделил на части, а полностью выпил сам. Тринити говорит, что понимает его. Может, не в той мере, не в той глубине, и не в том оттенке, но она понимает эту основу, из которой прорастает чувство непринятия себя. Когда хочется быть другим. Кем-то получше. Человеком, которого сможешь полюбить сам. Увы, но чужая любовь не лечит настолько, чтобы затягивать раны. Трин вздыхает, всё ещё смотря в сторону. — Я всё ещё зла на тебя, — говорит она. — Я ведь всерьёз всё это время пыталась найти причины в себе. Пыталась вспомнить, что именно могла сделать не так, что ты решил полностью прервать со мной связь. Я спрашивала у других о том, как ты. И поняла, что толком никто ничего и не знает. А потом пошли слухи про тебя и Майкла. Потом начались странные вопросы от администрации. Нетрудно было догадаться, что у тебя проблемы, но я не думала, что окажусь свидетелем на слушании о принуждении. Это всё ещё напоминает блядский сюр. — Не одной тебе, — невесело улыбается Деннис. — Эти обвинения такая пустышка. В целом вся история со мной раздулась, как мыльный пузырь. Внутри это всё ещё пусто, а снаружи такой шум. — У тебя скоро суд? — Дату должны назначить в ближайшее время, — Деннис всё-таки складывает белый конверт пополам и прячет его во внутреннем кармане костюма. — Есть хоть небольшой шанс того, что тебе вернут лицензию? Так тупо было бы похоронить карьеру сейчас. — Да, я знаю. Над этим работают. У ОПЗО есть проект. Они хотят реализовать его, пока шум вокруг моего дела не стих. — Да ты местная звезда у нас, — смеётся Сантос. — Можно ваш автограф, мистер публичное лицо? — Только несмываемым маркером на лоб, — Деннис смеётся в ответ. — Так ты расскажешь, что вообще с тобой произошло? Деннис кивает: конечно, он расскажет. Не заходя на сотворение мира, но расскажет про детство, про побег, про ОПЗО, про множество квартир. Он расскажет про то, как оказался в Тихом Доме. Как впервые задумался о метке. Расскажет о лёгком и простом. Расскажет о сложном и болезненном. Он говорит сейчас: — Встретимся на выходных? Когда ты теперь свободна? — Я напишу тебе. А ты мне ответишь, и мы договоримся о встрече, ладно? Он кивает поджимая губы, потому что она снова давит на его тишину. Она говорит: больше никакого игнора. Но она имеет в виду: сделай для меня хотя бы малую часть того, что я делаю для тебя. Это не рыночные отношения. Это самая простая потребность. Запрос на взаимность и чувство нужности. Она расслабленно опускает плечи, наконец-таки переходя от злости к усталости. Она всегда зафиксирована на двух эмоциях попеременно, чтобы не сходить с ума от других подавленных в себе чувств. Он знает её. Как и она знает его, пусть и сомневается в этом. — Я скучал по тебе, — говорит Деннис искренне. И он обнимает её за плечи, когда она становится готовой попрощаться. Когда она готовится его отпустить домой. Ах, да, разные крыши. Разные улицы. Разные пути. — Правда, прости, что так трусливо молчал. — Да ничего. — Нет, это важно. Ещё как важно. Потому что это не было твоей виной. И даже если бы ты меня обидела, я бы не оставил тебя. Нет, конечно, нет. Она поджимает губы. Теперь ей становится горько, потому что не удаётся подвязать усталость или злость. Два позволительных чувства. Две простые, понятые любому человеку эмоции. В горле от давления скапливается спазм. Деннис говорит: — Ты делаешь всё так. И я считаю тебя своим другом, и не по твоей вине я держался всё это время в стороне. Я не понимал, как правильно поступить. Надеялся, что физиология надо мной сжалится, что запах притупится или хотя бы стабилизируется до здорового. Эта маленькая верхушка. Поверхность айсберга, корнями уходящего в детство. Тише Деннис продолжает: — Я боюсь не столько того, что меня не примут, сколько самого подтверждения, что меня и нельзя принять. Что мои чувства в отношении самого себя правдивы и обоснованы. А пока мы не виделись, оставался небольшой шанс, что я не прав. Что мой единственный друг не испытывает ко мне отвращения просто за то, какой я есть. Неправильный. Больной. Амбивалентный. Он говорит, а горло сдавливает у неё. До судорожного выдоха и лёгких хлопков по спине, чтобы наконец-то отстраниться и уйти. Потому что уже слишком. Уже хватит. — Ладно, — говорит она. — Этот разговор можно переварить только под градусом. Всё. Сейчас я выжата и не готова к душевным потрясениям. Неудивительно, но он тоже. Её сломило ожидание, а его пустая парковка и нужда вызывать такси. Правда не освобождает. Она давит, давит и давит на виски. И забирает под стражу бесконечных терзаний о том, что всё могло бы быть лучше, если бы ни какое-нибудь «но».