Серая область

Свет от квазара идёт миллиарды лет. Ещё десяток накинуть сверху — и получится целая жизнь. Деннис бросает конверт с письмом поверх обуви в прихожей, как только переступает порог. Он плохо оценивает время по спёртости запаха, но полагает, что задержался от силы на полчаса. Он ожидает увидеть Майкла на кухне или в спальне, но на полпути к первому слышит шум воды. Майкл принимает душ. Ох, ну ладно. Деннису не сложно его дождаться, поставив чайник по привычке, а не по нужде вливать в себя окрашенную какими-нибудь корнями, листами и семенами воду. Плоды деревьев, растущих в тропике Рака или Козерога, любит только Майкл и только он. Деннис привыкает к его привычкам и, пожалуй, он испытывает что-то вроде очарования, когда читает о том, как правильно варить кофе в турке. Что никак в его голове не может нормализоваться, так это ощущение того, что вся жизнь складывается как-то неправильно. Хорошие вещи оттесняются ощущением обжигающего холода, добрые вещи выматывают до состояния выжатости, что-то обязательно давит на совесть, что-то на ощущение собственной значимости, куда ни сунься, обязательно придавит ботинок, невовремя всунутый в проём между чужими взглядами. Ни любовь, ни ощущение дома не бывают до ужаса однозначными. Иногда хочется сбежать даже из хорошей жизни. Только в угоду тому, что будет ощущаться спокойнее. Размеренный быт, который никогда и ничем не задевает. Ему хочется скучать по этому бардаку. Ему хочется ощутить, какой бывает ещё на вкус жизнь, когда напоминает по текстуре и цвету энтеросорбент. С другой стороны — он впервые может похвастаться тем, что у него есть место, куда он может вернуться. Вот чтобы наверняка. Взять и вернуться. Как сейчас. — Майкл? — Деннис зовёт его из кухни, надеется, что его услышат, но вода продолжает шуметь. В ответ ни вздоха ни «сейчас приду». Майкл любит горячую воду. Деннису кажется, что у него есть какая-то потребность в тепле, которую он компенсирует душем. Это личное его наблюдение, которым он ни с кем не делится. У него не спрашивали, что он думает о Майкле на самом деле. В основном спрашивали о его собственных чувствах, о том, как он оценивает себя в присутствии другого человека. Но Деннису хотелось бы поделиться обратным. Рассказать о том, как он сам влияет на человека. Рассказать о Майкле, как о том, кто делит с ним крышу. Рассказать о нём, как о хорошем человеке с высокими стандартами на жизнь и работу. Он очень к себе придирчив, на самом деле, даже более придирчив, чем Деннис — к себе. Сложно выдерживать стандарты, когда они так изменчивы. Сложно быть именно собой, когда пытаешься прыгать выше. Это не про рост, это не про развитие, это больше напоминает служебную лестницу фуникулера Низенбан. Только вот этот специальный забег Деннис не открывал бы даже раз в год. Чайник успевает согреться и выключиться. Деннис ставит пустые кружки на стол. Шум воды не прекращается ни на секунду. Вода продолжает течь, но море всё равно не переполняется, ведь все реки текут и возвращаются, чтобы опять течь. Опять кружки. Опять чай. Вода продолжает шуметь. Деннису кажется, что в этом звуке он скоро начнёт сходить с ума. Его слишком много на фоне остальной тишины. Квартира кажется пустой и огромной. В ней не уместиться одному человеку впритык. Не ощутить пол, стены, потолок и стёкла. Терпения хватает ещё на несколько минут, пока на очередное «Майкл» никакой Майкл не отзывается. Как человек с меткой, Деннис думает, что имеет право на нарушение личного пространства. Границы не размыты только для стран, для людей все эти вещи куда более подвижны. И без долгих (само)уговоров, он приходит к выводу, что вода шумит слишком долго. У них дефицит пресной воды. Ещё лет пять и разрыв между спросом на воду и её доступными запасами увеличится до сорока процентов. Вот проблема. Вот беда. А не то, что у Денниса тревожность зашкаливает до учащённого пульса в ушах. Он стучит в дверь, и та приоткрывается от его напора, позволяя увидеть пустую душевую кабину. И только воду, льющуюся вниз. Майкл сидит на полу, обхватив свою голову руками. Если Майкл пострадал, если он как-то случайно поранился… Деннис идёт к нему в паническом ужасе ожидая увидеть кровь. Может, разбитый висок, вывернутую ногу, выбитое плечо. Должно быть хоть что-то, что подтвердило бы боль и стало причиной тихого шёпота на повторе. У Майкла свои пластинки в голове и, конечно, время от времени они могут заедать. Деннис касается его плеча, зовёт по имени, и не может расслышать, что за молитва звучит из уст. Какие боги могут ему рассказать, что произошло. В отсутствии серьёзных ран Деннис должен, как врач, испытывать облегчение, но как человек, он испытывает тоску — если видимых причин нет, значит есть внутренние. А до них не добраться руками. — Майкл, — Деннис зовёт его тихо. Гладит по голове, чтобы Майкл на него посмотрел. Этими воспалёнными от слёз глазами. Что может быть красным без крови? Та же боль. Тот же ужас от собственного существования. Деннис отходит ненадолго, чтобы выключить воду. Он бросает одно полотенце на пол, чтобы впитать те небольшие лужи, что успели образоваться. Второе полотенце он накидывает на плечи Майкла, усаживаясь рядом с ним на пол. Ясно, что он сейчас оглушён всем тем, что на него обрушилось. И никакие слова про порядок ему не помогут. Лично с Деннисом они не сработали тогда, так с чего должны сработать сейчас? — Майкл, — Деннис гладит его по влажной щеке, когда Майкл перестаёт смотреть размыто вперёд и фокусирует свой взгляд на нём. — Уходи, — просит Майкл. — Просто уходи. — Майкл, я не уйду. Деннис смотрит ему в глаза. Видит, как Майкл поджимает губы, как качает головой. Тебе лучше уйти. Миру лучше перестать сжиматься. Богу лучше появиться среди людей. Это всё такой ужас. Такой бардак. Майкл не хочет возвращаться обратно, он знает, что Деннис это чувство поймёт, но их истории разнятся, их показания будут другими. Это Деннис, не понимая своих чувств, умудряется найти самые правильные слова. Майкл свои чувства понять может, а вот слов подобрать — никак. — Ты можешь просто уйти? — спрашивает Майкл. Он будто бы просит закрыть за собой дверь, и не только ту, что ведёт в эту ванную комнату. Закрыть несколько дверей подряд. От этой до подъездной. Пройти несколько лестничных пролётов. Несколько лифтовых этажей. Выйти на свежий воздух. И нахрен затеряться в артериях городских дорог. Пустить свободу в кровеносную систему. И никогда, никогда не видеть его слабым. Никогда не ощущать таковым себя. Уйти, потому что, если Дана права, если кто-либо ещё прав, это шанс на спасение. Майкл сейчас всё равно не в силах настаивать на чём-то своём. Деннис едва хмурится, хотя, кажется, его лицо разрезается сочувствием, но хрен там разобрать. Майкл себя не понимает, куда ему до других людей, запертых с ним в одной квартире. Он помечен клеймом, которое останется с ним косым взглядом и шёпотом за спиной. Деннис помечен им и всем тем, что про него расскажут люди. — Майкл, я никуда не уйду. Повторение — жизнь. Деннис живёт и дышит тем, что ходит по кругу. — Как тебе в голову вообще пришло, что я оставлю тебя здесь в таком состоянии? Майкл не знает. Здравый смысл внутри так и не пробивается через взведённую на полную мощность дорогу к отрицанию. Весь мир сомневается в нём, а он сомневается во всём мире. И больше всего на свете он хочет сказать, что не готов возвращаться обратно. Не готов к тому, чтобы смотреть людям в глаза и не знать, как сказать, что он не отвечает ни одному параметру высоких стандартов. Адаптация к инвалидности должна проходить не так. Она вообще не должна с ним случаться. Он — один из лучших врачей, структурирующих работу медперсонала. Ему можно доверить жизнь. Ему можно протягивать руку, чтобы он подхватил и помог. Но нельзя такую руку тянуть в ответ. Стандарты. Сраные стандарты на всё. На самого себя. На отделение неотложки. На возраст, пол, расу и вероисповедание. Он молится Богу, в которого не верит. Он прогоняет человека, которого хочет видеть рядом с собой. Он говорит «пожалуйста», а в раздражении получает «нет». Деннис снова повторяет, что не собирается уходить, не собирается делать вид, что всё в порядке. Он понимает Майкла, насколько может понять один загнанный в угол человек другого загнанного в угол человека. Они так похожи в своих эмоциях и усталости. Деннис хочет поделиться хорошим: он поговорил с близким человеком и оказался им принят. И он хочет это чувство разделить пополам. Дать Майклу ощутить то же — это лёгкое тепло от касания к душе. Иногда по зажитым ранам можно проводить рукой. И от этого не будет больно. Не будет тянуть и вязнуть. — Я не знаю, — Майкл качает головой. — Я понятия не имею, что делать дальше. Они оба знают процедуру. Майкл всеми клетками в теле, Деннис всеми браузерными вкладками в телефоне. — Для начала выровнять дыхание, — говорит Деннис. И он прижимается к боку плотнее. Сидит на влажном полу в одежде, впитывая в ткань остатки непринятого нормально душа. Непонятно, в какой момент и как Майкла накрыло осознанием своей жизни, что он вырвался из душевой, как из плена, переплыл Миссисипи и утонул в блядской кафельной луже. — Я сейчас приду в себя, — обещает Майкл. Он заставляет взять себя в руки. Взять всё разрозненное и больное и закинуть внутрь себя, как в кладовку, надеясь, что оно не вывалится наружу под давлением собственного веса. Гравитация действует изнутри. На все его эмоции, вытягивая их наружу, вниз, к земле, к полу, к воде и к рукам Уитакера. — Не торопись, — просит Деннис. — Дай себе время. Просто дыши, ладно? Просто будь здесь. Заземлись. Ощути под ногами холод, жёсткость поверхности и реальность отражения, которое переводит его лицо из клякс в настоящие черты. Глаза горят. И горло сводит. Он шептал единому богу о единой боли… и что с того? Майкл сжимает губы. Он сам вытирает глаза, когда на них проступают слёзы. Солёные, жгущие, стыдные слёзы. — Я не могу, — шепчет Майкл. — Просто не могу… — Ты со всем справишься. — Я не знаю. А Деннис знает. Он в этом уверен, как и в том, что не стоило рождаться миру из греха. Не стоило растрачивать рёбра на новых людей. Не стоило есть яблоки и поливать сады. Не стоило слушать шипение змей. Не стоило верить в огонь и воду. Не стоило, ох как не стоило просто быть. — Мне как-то сказали, что даже если сейчас это может звучать неубедительно, это всё равно будет правдой… и ты правда со всем справишься, — Деннис смотрит на Майкла, пока тот не смотрит на него. Они прижимаются бёдрами. И через липкую влажную ткань уже проступает температура кожи. Тепло и холод. Вода и попытки эту воду испарить. Все земные законы продолжают работать, потому что миру так сильно на них плевать. Тупая боль в области диафрагмы переходит в гортанное «я не знаю». Мир тоже ничего не знает, но он крутится, вертится, существует, а они продолжают проверку вестибулярного аппарата на прочность. Точно ли их тела устойчивы при разных положениях. Майкл вот не уверен. Его будто бы клонит в сторону, в попытку избежать поддержки, которая докажет его слабость и несостоятельность. — Ты со всем справишься, — повторяет Деннис. И он прижимается губами к плечу, ощущая, как оно напрягается, а потом медленно опускается ниже. Майкл не отталкивает его, как бы сильно того ни хотел. — Ты очень сильный, Майкл, правда. И ничего другого я о тебе не думаю. Ничто из того, что я вижу сейчас или увижу когда-либо потом… не изменит моего мнения и отношения к тебе. Как голословно. Майкл знает с десяток причин, по которым можно изменить мнение о нём. С десяток дерьмовых причин, дерьмовых идей и дерьмовых тенденций, за которые не захочется пожать ему руку. Он не такой уж и хороший человек. Да, несомненно, он старается, он пробует, он пытается, и, чёрт, он не будет намеренно злым, не будет намеренно ужасным, но если так получится, если выйдет всё наизнанку, он сам себя перестанет понимать и переваривать. Какая любовь, какое уважение, какой быт… он просто закрывает лицо ладонью. Твою мать. Как принимать поддержку со стороны? Ему нужна методичка. Помощь в том, как не тянуть на себя вину весом чуть меньше метеорита Гоба. Как видеть свою ценность отдельно от работы и результатов тестирования. Сейчас, в моменте, он честно не понимает, как пережить пустоту в груди, которая ноет, разрастается и болит. Как вообще «ничего» может болеть? Как в математике, когда любое число в нулевой степени становится единицей. Разуму легче забыться и обесценить, чем нагружать мозг полноценными чувствами, обособленными от самого начала и до самого конца. Такими понятными, переваренными до состояния слипшейся готовности к употреблению другими людьми. Не особо вкусно, но зато на зубах не скрипит. — Я хреново говорю о чувствах, и не умею просить о помощи, — говорит Майкл. Он понимает головой, что это действительно сейчас нормально — смешивать внутри себя злость и сожаление. Его немного подташнивает от внутренней паники и осознания, что это может быть уже «всё». В одну реку дважды не войдёшь. Так однажды сказал Гераклит. Деннис ненадолго лбом прижимается к руке Майкла. Господи, как же это сложно. Пытаться подобрать те слова, которые хотел бы услышать сам. Он был благодарен тогда Майклу за возможность не проговаривать вслух «мне паршиво», но он ведь проговорил. А Майкл отмалчивается, потому что чего-то там якобы не умеет. Не привык. Не знает, как начать. Майклу нужно действие, которое снизит оборот производимых мыслей. Нужна усталость, которая съест весь его мозг. Физическая боль, которая перекроет эмоции. Так невовремя он вспоминает вопрос: вы думали когда-нибудь о том, чтобы себе навредить? Но нет, с этим успешно справлялись врачи при трансплантации стволовых клеток. Но это не та боль, которую можно контролировать. Не то, что можно усилить или остановить. Он старается выдыхать как можно тише. Воздух никому ничего не должен, может, поэтому он так и не превращается в звук. Не становится осязаемым «мне хреново». Он выплакался уже в молитве, успел себя осушить. Дважды два. Он не успел только одно… — Тебе не нужно меня просить, — Деннис наклоняет голову, чтобы видеть Майкла получше. — И ты можешь просто молчать. Иногда просто достаточно не прогонять. Деннис вот что пытается объяснить. Даже если он архитектурно-неустойчив, он правда готов отдавать тепло. Растереть себя в крошево, сохраниться в деталях. Слишком рано говорить о любви, но Деннис произносит одно: «я так сильно тобой дорожу». И он благодарен, что в ответ не получает просьбы остановиться. Это было бы сложно. — Я знаю, что иногда всё будет дерьмово. Иногда почти что невыносимо, но потом будет становиться легче. Ты сможешь найти баланс и, — Деннис сглатывает, чем проще идут слова, тем тяжелее становится душа, потому что всё это оседает внутри, всё это однажды сказал ему Майкл и, видимо, благополучно об этом забыл. Хочется верить, что нет. «Но». Кто-то из них же должен сохранять веру в лучшее. — Как бы всё это ни разрешилось, я буду с тобой и буду на твоей стороне. Ты не останешься один. Я буду рядом. Деннис говорит: — Я буду рядом с тобой. Пока тебе не станет лучше. Пока не найдутся другие слова. Пока они оба не захотят вернуться в чувство безопасности и дома. Просто не нужно отпускать. Не нужно отводить свой взгляд. И, пожалуйста… — Обещай, что больше никогда не будешь меня прогонять. Майкл кивает. Конечно. Обратная загрузка от ста до нуля. И вот он снова чувствует каждый спазм диафрагмы, что выталкивает наружу всё своё физиологическое безобразие — что-то вроде сухого кашля, когда приступ застаёт в самый неподходящий момент. Деннис укладывает его голову себе на плечо, ведь знает, что Майкл этого не сделает сам. Он смыкает руки за его спиной, врываясь в пространство между стеной и телом. Постепенно он усиливает напор, обнимая крепче, лучше и вернее. Нет ничего красивого в том, чтобы просить любить человека даже разбитым. Сломанное любят лишь на чувстве ностальгии, но даже так, с привязкой к вещи, от неё избавляются. От него избавляются. Майкл чувствует это своим нутром. Как его выталкивают на поверхность из глубоких вод. Как заставляют дышать, хвататься и расправлять лёгкие. Деннис говорит: «изнемогшему дарую крепость, утомлённому даю силу». Ослабевают и юноши, и молодые, и падают вниз. А надеющиеся на Господа обновляются в силе. Майкл слушает его голос, идёт за ним, уходя от единственного бога к единственному человеку, который не пытается его поднять, а опускается ниже, на его уровень, чтобы увидеть мир с его утомлённого ракурса. Глаза закрываются, но от напряжения красные круги продолжают плясать под веками. Всё кружится. И от всего тошнит. Майкл старается дышать глубже. Через поры впитать чужое спокойствие. Деннис гладит его по спине. — Я хочу, чтобы ты знал, — говорит он. — Ты мне очень нравишься. Даже когда такой несчастный. Даже когда счастливый. Даже когда сложный. Может, даже в особенности «когда». Но это нелепо. Снова и снова повторять «ты мне нравишься». Нравишься. Правда, нравишься. Потому что это похоже на попытку сказать чёрной дыре «у тебя сильное притяжение». Это почти что смешно до слёз. Как пытаться нарисовать солнце, глядя прямо в квазар. Майкл даёт увести себя в спальню спустя несколько коротких сухих приступов кашля. Его горло дерёт и голос становится ниже, но он хотя бы приходит в тот порядок, когда способен переодеться в сухое и чистое сам. Он ограничивается шортами и одеялом, которое накидывает по бёдра. Под спину себе он кладёт подушку. И так вот сидит. Расстроенный, но уже не потерянный. Живой, но ещё не слишком. Деннис медленно переодевается в домашние вещи и устраивается рядом. Он чувствует, что должен заговорить о случившемся или хотя бы потоптаться возле этой темы, но начать сложно. Как белый лист перед писателем. Все первые слова — не те. Для душевного разговора тоже требуется муза. Фантазия. Абзац, который станет целым полотном откровения. Последней книгой Нового Завета. Мать говорила: сохраняй верность Богу несмотря ни на что. Деннис верен, пусть и не богу, но хотя бы людям. Иначе бы он не стал врачом. Иначе бы не смог назвать себя эмпатичным. Он ощущает боль Майкла, как свою. И ему ужасно не нравится то, что он испытывает. Рядом с ним становится непросто дышать, но Деннис не задерживает вдохи и выдохи, принимая то, что всё это будет тяжело от первой до последней минуты. Наступает тот самый день, когда он смотрит на звезду Давида в свете настольной лампы, а Майкл ловит его взгляд и первым говорит: — Это просто гексаграмма. Просто память о принадлежности. Побрякушка. Символ. Привычка. Не больше, чем геометрическая фигура, не меньше, чем колющий предмет на цепочке. Майкл бы коснулся этой веры пальцами, но ему пока хватает того, что руки ноют от слабости и всё тело ноет от позы, в которой он сидел… сколько? Кажется, что недолго. Он едва успел упасть в водную тёмную гладь, как чужая рука потянула его наверх и заставила дышать. Вот так вот. Живёшь свободную жизнь, но не имеешь право тонуть. Деннис говорит тише, боясь на самом деле задеть тем фактом, что у него есть уши и глаза. — Я видел, как ты молился… после всех этих выдвинутых обвинений в твою сторону, — Деннис говорит последнее, как вывод из произошедшего, как мысль о том, что это самое логичное, что могло случиться после трагедии. Они все ходят под Богом и все приходят к нему. После предварительного слушанья, после освидетельствования, после всех вопросов и шёпота, что может быть логичнее молитвы на полу. Будто бы и ничего. Деннис его понимает. Вот в чём соль. — Я не расслышал, что именно ты говорил, но мне показалось, что ты о чём-то просил… о чём? — Это называется молитва Шма, — отвечает Майкл. — Шма Исраэль. Декларация веры в бога, выражение верности Творцу и принятия Его власти. — Это тебе помогает? — Сложно сказать, — Майкл морщится, он словно пытается самого себя поймать на обмане. Чем тут поможешь самому себе? Да ничем. Это просто автоматизмы. Только и всего. Память о детстве, когда верить в бога казалась намного проще. — Я бы не сказал, что глубоко верю или что нуждаюсь в этой вере. Но иногда… это действительно помогает. Консолидация всех систем. Гиппокамп записывает новые следы, а затем вся информация перемещается в неокортекс, долговременная память всё в себе сохраняет, все эти молитвы, вбитые следами в мозг. Новые дендриты растут и запоминают простую истину: всё вокруг покрывается пылью и дерьмом. Они переработки биологических систем. Просто тела. Просто разум. И однажды от них ничего не останется. Майкл уже забывает, как пахнет. Уже не помнит, какие чувства раньше в нём вызывали другие люди, когда он ещё мог коснуться их шеи до сведения скул. Никаких вкусов. Никакой жизни. Он потому и не хочет проходить ад дважды, ведь знает, что он ничего не стоит. Он даёт только продолжительную возможность вредить самому себе. Молитвами не поможешь. Бог не придёт во второй раз и не войдёт в ту же воду. Но Майкл всё равно говорит: — Когда события оказываются сильнее нас, это просто остаётся принять. Словно кто-то ведёт тебя по сложному пути, который ты должен пройти, — он убеждает себя в необходимости неизбежного зла. Но Иоанн учил тому, что любовь — основа всего. — Иногда… все мы ощущаем себя одиноко. Деннис соглашается своим молчанием. Он не перебивает Майкла, только руку его находит рядом с одеялом и сжимает в своей. Одиноко. Деннис может это понять. Ощутить своим опытом долгого побега от семьи и самого себя. Ему было одиноко и там, и здесь, и всюду. Одиноко с самим собой. Он так сильно нуждался хоть в чьём-то принятии, что боялся к нему подобраться. Даже малый риск отторжения вызывал в нём желание уйти. Захлопнуть дверь прежде, чем станет ясно, а что именно хочет сказать ему человек. Бедный кот, который сидит в коробке и не знает он жив или он мёртв. Майкл поворачивает к нему голову. Цепочка с магендовидом на шее немного смещается вбок. Всё дальше от солнечного сплетения. Всё дальше от реальной веры в духовное и материальное. — В детстве я жил с бабушкой, это она научила меня молитвам. Она не объясняла теологию. Она закрывала глаза, когда произносила «эхад». Она была далека от светского понимания веры, где одновременно нет ни отрицания, ни жизни с Богом. Она зажигала субботние свечи. Сейчас он не вспомнит ни запах фитиля, ни воска, но он уверен, что запах был силён, что иногда от этого запаха невозможно было проветрить дом. Его вера никогда не основывалась на Боге, но иногда было приятно думать о принадлежности к чему-то большему, чем он сам. Всего шесть слов, которые весят, как целая жизнь. В иудаизме нет единого «я верю», но есть заповеди, молитвы и суббота. У Денниса, по всей видимости, есть воскресенье. Его Вера на прочность и на вкус совершенно другая. Но она имеет те же сложные оттенки непринятия того, что не всё можно объяснить. — Меня научила мать, — Деннис говорит о ней, но не упоминает письмо, которое оставил в прихожей, не упоминает Церковь с её обезличенной рукой, которая сжимала в кулаке так много людей. О матери говорить просто. О матери говорить легче. Если говорить о ней, как о наставнице, как об учителе, как о человеке далёком от слова «семья». От Майкла не ускользает этот тон. Его не просто обдурить. Он спрашивает сам о том, какой она была. И Деннис не знает, сказать сначала «спокойной» или сказать сначала «несчастной». Она выглядела так, словно была виновата во всём. Словно это она протянула яблоко Еве. Словно из-за того, что она просыпалась, в мире снова и снова случались оползни, пожары и наводнения. — Иногда она была такой несчастной. Мне казалось, что она хочет уйти. Просто всё бросить и уйти. Может, мне просто хотелось в это верить. Найти для неё покой. Тихий островок без людей, где она будет счастлива. Раз сама она не справлялась. И не хотела, чтобы справлялся он. Это безумная мысль, но она всё ещё делает Деннису больно. Когда он находит в себе её черты, он с брезгливым ужасом пытается найти этому опровержение. Сделать всё, чтобы не стать похожим. Она была бетой. И она не была способна любить по-настоящему. Но она старалась, и если загробный мир существует, Деннису хочется верить, что ей за это зачтётся. С таким старанием она оберегала всё живое от себя и своей, видимо, семьи. Деннис рассказывает, как на духу о том, какой она была. Несчастной, несчастной и снова несчастной. Он рассказывает о том, как она находила в своей вере покой. Как она любила отца, как она искренне себя в этом убедила и как не любила всё то, что он ей дал. Как она боролась с этим чувством отвержения, заставляя себя любить весь мир. Она никогда не наступала на землю, которую не успевала осмотреть. Ей было жалко насекомых. Людей. Своих собственных детей. Но она их не любила, однако знала, что любить должна. Слишком спокойный вечер для таких неспокойных бесед. Космос замыкается на них и сужается до маленькой точки, которую Деннис проглатывает, а потом ощущает комом в горле. Он всю жизнь боялся, что тоже не будет способен любить. Ни себя, ни других. Что и его не полюбят. И будет он жить в такой жуткой взаимности из пустоты. — Какими были твои родители? — спрашивает Деннис. Звезда Давида переливается в искусственном свете. Он смотрит на металл, как на третий глаз, который должен раскрыть ему всю правду. Но Майкл только сухо замечает, что почти не помнит своих родителей. — Мне было около восьми, — говорит Майкл. — Меня воспитывала бабушка. Когда родители были ещё живы, я всё равно чаще видел её. Он жил с ней. Он рос с ней. И её не стало слишком давно, чтобы это ещё способно было заставить его плакать. Слёз нет. Эмоций нет. Майкл приходит к спокойному осознанию неизбежности дерьмовых событий. Вот его истинная вера. И Деннис, на удивление, поддерживает её двумя руками, хотя и думает о том, что как минимум два Бога стали свидетелями их разговора и того простого факта, что у них куда больше общего, чем можно было предположить. Просто даже квазар, светящийся в тысячи раз сильнее целой галактики, всё равно не увидеть с Земли невооружённым глазом.