Серая область

Пространство между галактиками расширяется постоянно. Но ни один звёздный маяк не светит ярче, чем Джек, зажимающий пальцем звонок. Он так долго это делает, что будит даже соседей. Но в первую очередь, конечно же, их. Майкл подрывается с кровати, успевая одну ногу сунуть в тапок, а вторую оставить так, босиком до самой двери, дребезжащей и ждущей, пока её откроют. Какие там звёзды и космос, когда приходится вставать в семь утра. Это его отпуск, а он от него устаёт сильнее, чем от работы. Другие люди — это не ад, а целый карательный механизм со стальным блестящим корпусом. Что ему до улыбок. Что ему до наглаженных костюмов и вычищенных ботинок. Джек на пороге может слиться с толпой, но не с теми властителями, упивающимися своей возможность поставить печать и подпись. — Я к вам, — Джек задерживает свой взгляд на лице Робби, и очень медленно, почти растерянно, смотрит на остальной внешний вид: один тапок и шорты. Ох, чёрт, он должен поговорить со своей спящей совестью о том, что начинает любить утро больше, чем Майкл Робинавич, не предающий дневную смену вот уже как двадцать лет. — Не ожидал, что ты побежишь ко мне, теряя тапки. Так соскучился? — Джек заходит в квартиру не с пустыми руками. У него опять пакеты с продуктами и, бога ради, у него опять эта ухмылка, которую хочется оставить за дверью. Дверью, которой Майкл хлопает, потому что нет смысла и резона так долго звонить. Может быть, Майкл и правда ожидал увидеть не Джека, а какого-нибудь представителя представителей, и теперь он с облегчением выдыхает, потому что на фоне этих тревожных мыслей Джек выглядит, как подарок на Рождество. Сейчас он его вскроет чем-нибудь острым, сейчас. — Я скучаю по времени, когда ты спал до обеда. — Милый, мне приходится вставать рано утром, давай не будем соревноваться в едкости? Ты не хочешь знать, насколько грубым я могу быть. — Я знаю, насколько грубым ты можешь быть. — Но я не бываю так груб к тебе, — Джек указывает пальцем на Майкла, и попадает точно в звезду на его груди. — Давай не будем это менять. И… привет, Деннис. Джек замечает Уитакера сразу же, как тот выходит из спальни. Это просто, если чувствовать хоть что-то, кроме целого ничего. Джек способен определять людей и по шагам, и по дыханию, но проще всего просто дышать, чтобы знать, кто находится поблизости. Это смешно, но Джек чувствует какой-то рождественский рынок — корицу, глинтвейн, пряность выпечки. Это почти что сладко — дышать этим домом. До странной тошноты, когда единственное чувство, которое остаётся — это желание отвернуться, потому что дышать этим, как смотреть на откровение. И хочется, и не хочется. И можно, и нельзя. А раньше здесь пахло старой мебелью. И это было неплохо, просто ощущалось совсем иначе. — Утро, — отзывается Деннис. Пока Джек разувается, он говорит: — Я к вам с хорошей новостью. Ох, да, к вам. К вам. Теперь в его обиходе не существует «к тебе» и «ты». Всё становится множественным числом. Всё становится умноженным на два. И это ни черта не делает его одиноким. Он не поделён тем, что множится и разрастается у других. Всё и так понятно. Эти двое теперь неразлучны. И Джеку слишком просто даётся это принять. — Меня, надеюсь, в этом доме накормят? — спрашивает Эббот. — Я приготовлю омлет, — отзывается Деннис. — А я кофе, — добавляет Майкл. По пути на кухню он находит второй тапок и даже натягивает на себя футболку, пряча щит под хлопком. Ну как символично быть вывернутой черепахой: защита не снаружи, а внутри. — Так что за новость? — спрашивает Майкл. — Новость для тебя, — Джек осматривается и, как бы он ни привык что-то всегда делать самостоятельно, он просто садится за стол, позволяя другим разбирать пакеты и ухаживать за ним. О боже. Так можно и совсем расклеиться. — Про лицензию? — догадывается Майкл. — Есть альтернативы, — Джек смотрит на Майкла, но отвлекается на Денниса всего на пару секунд, пока тот включает плиту. И этой секунды хватает, чтобы Майкл уже недоверчиво покачал головой. Альтернатива звучит как компромисс, который никому не оставляет чувства завершённости и удовлетворения. Хочется находить золотую середину, но кому-то либо нужно полностью уступать, либо уступать на половину. Это не пахнет счастьем, возможностями и лёгкостью. Если честно, Майкл не отошёл за сутки от своих мыслей, ему не хватило одной ночи, чтобы достаточно восстановиться. Всё хочется видеть быстрым процессом, но если бы время и было лечащим врачом, то довольно посредственным. Время не даёт лекарств, кроме самого времени. Раны затягиваются и без вмешательства, нюансы только в том, что затянуться они могут неправильно. И всё то, что могло бы стать менее болезненным, остаётся до естественного жестоким. Майкл скрещивает руки на груди и ждёт, когда Джек выскажет свои мысли. А Джек с трудом заставляет себя сидеть на месте и не помогать. Недостаточный. Вот, каким он себя всегда ощущает. — Я поговорил со знакомым юристом и человеком в комитете, — Джек успевает везде и всюду, это же Джек. Одним секундным взглядом на Денниса, другим долгим взглядом на Майкла — он смотрит и смотрит, и вопросительно приподнимает брови, когда Майкл ничего на это не отвечает. Он серьёзно не будет спорить прямо сходу? Ох, ну ладно. Он готов его выслушать. Хорошо. — Суть такая, что твоя старая экспертиза девятилетней давности всё ещё действительна. Результаты никуда не делись. И я узнал, что новые тесты не обязаны быть инвазивными. Вместо повторной трансплантации и инъекций — можно провести практический тест. Майкл приподнимает одну бровь: — Какие-нибудь симуляции? — Грубо говоря да, — Джек пальцами стучит по столешнице. Деннис успевает перемешать яйца, овощи и молоко, и вылить всё это на разогретую сковороду. Мм, шипение масла. Майкл ставит чайник и достаёт дрип-кофе. — Насколько я знаю, стандартные процедуры не изменились. — Ты ошибаешься. У нас есть профсоюз, юристы, я не говорю про ОПЗО, они пошлют нас к чёрту. Но у тебя есть я, — Джек указывает на себя. — И я поддерживаю симуляцию и работу в отделении под наблюдением. Готов брать дополнительные смены, если потребуется. — Ты так уверен, что Комитет пойдёт на уступки? А Ассоциация? — Главное правильно надавить, — говорит Джек. Майкл с сомнением хмыкает. Нет у него сил на веру в лучшее. Нет у него такого положительного опыта, на который он мог бы с уверенностью опереться. Есть Джек, это да. Но Джек… Джек. Он не объективен, он просто привязан так крепко, что до него вибрацией доходят любые изменения. А он не любит изменения. Никто не любит изменения. Он может с лёгкостью принять то, что у Майкла меняется жизнь к лучшему, но он никогда не примет то, что делает ему больно. Пёс с заострённым нюхом на несчастья. Его проблема в том, что он не умеет вовремя переключиться. Он не боится умереть, но боится потерять. И он так сильно, просто до ужаса сильно, забывает о том, что давно не на фронте и от него не требуется быть боевой единицей, но он лезет вперёд Майкла, вперёд спецназа, вперёд комитета и правозащитных организаций. Он сам себе защита и сам себе оружие. — Майкл, — Джек вздыхает устало, пока Деннис ставит на стол тарелки, а сам Майкл наливает им в дрип-пакеты кипяток. Пока кофе сцеживается в кружку, он садится за стол, напротив Джека и рядом с Деннисом. Завтрак подан. Можно съесть друг друга глазами. — Я тебя слушаю, — отзывается Майкл. — Что именно ты предлагаешь? Как и на кого давить? — Я ждал этот вопрос, — ухмыляется Джек. У него всё расписано по пунктам. Он берёт в руки вилку, успевая подмигнуть Деннису. Да, приятель, спасибо за завтрак и всё в этом духе, он бы сказал это вслух, но тут Майкл продолжает топиться в своём депрессивном состоянии. Всё-таки иногда он бывал до ужаса драматичным. — Срок давности твоих прошлых результатов ещё не истёк, поднять архив дело недолгое. Юрист говорит давить на то, почему тесты, которые они же и утвердили, вдруг стали недействительны. Да, комитет не мог пропустить обвинения в твой адрес, но это политика, милый, все друг друга обвиняют и никто не берёт на себя ответственность. Наша задача настоять на том, чтобы эта экспертиза не была инвазивной. В этом нет медицинской необходимости. Мы решаем бюрократическую прихоть, понимаешь? Майкл медленно кивает. Он в той же мере медленно ест, в отличие от Джека, который засовывает в рот кусок, глотает, а потом говорит, говорит и снова работает вилкой. — Ты им не подопытный кролик, Майкл. — Правда? — Майкл невесело ухмыляется. — А мне показалось иначе. — Брось, — Джек хмурится. — Никто не станет тыкать в себя иглами снова. Я им руки в узел сверну и засуну в зад. — Кому — им? — Да кому угодно, Майкл! Я имена, по-твоему, спрашиваю? — Джек злится слишком театрально. Деннису становится немного смешно с его слишком яркой мимики. Человек-квазар. — Просто прими мою подавленную агрессию, как помощь и как комплимент, и, бога ради, просто ешь уже свой несчастный омлет! То есть, наивкуснейший омлет, — Джек исправляется быстро, и переводит взгляд на Денниса. — У тебя золотые руки, мы все тебя не заслуживаем. — Я и не знал, что вы такой льстец, — Деннис качает головой с усмешкой. — Я обворожительный, я знаю. — Настоящий сердцеед, — смеётся Деннис. — Ага, — Джек усмехается в ответ, и Деннису не кажется, нет, не кажется, он абсолютно уверен в том, что Эбботу на самом деле не весело, что ему больно, так нестерпимо больно, что он утопает в смехе. — Такой уж я человек. — Вы хороший человек, — говорит Деннис. — Радуйтесь, что я у вас есть. И я не закончил, — Джек возвращается всем своим вниманием к Майклу. — Оценка коллег, работа под наблюдением… это всё неплохая альтернатива. У нас в отделении никто не сомневается в твоей компетентности. Глория, чтобы она тебе ни говорила, хрен бы справилась без тебя. У меня есть сертификация и есть кое-какие связи… экспертную оценку, если на то пошло, должны проводить не кабинетные клерки, а практикующие врачи. Те, кто понимают наверняка, что аносмия не мешает спасать жизни. Джек говорит о свидетелях, о смешном, о комитете, что устанет читать заключения в тех количествах, которые они могут предоставить. Майклу становится забавно, как Джек уверяет его в том, что не всё потеряно. Майкл же не прямо так считал. Просто… имел же он право немного расклеиться. Это непросто, когда всё идет не по плану. У них были расписаны все возможные шаги, но тропинка увела на другой путь. И Джек, прокладывающий новые дороги, может просто быть одним из тех, кто уводит их не туда. К ложной надежде на здоровое завтра. Нормально сомневаться. Главное, чтобы остальные верили в лучшее. И Майкл, может, заразится от них этим паскудным оптимизмом. — Ты меня раздражаешь, когда оказываешься прав, — Майкл ставит перед Джеком кофе. А тот издаёт такой неприлично громкий смешок. — Да, я тоже тебя обожаю. Вы оба, кстати, что планируете делать дальше? Майкл удивлённо смотрит на Денниса, будто спрашивает, а что, собственно, они планируют делать дальше. — Не знаю? — говорит Деннис. — У нас не было времени обсуждать что-то глобальное. Я не знаю, на какое число назначат суд. И если мне вернут лицензию, то, скорее всего, я буду работать как и Майкл — под долгим наблюдением практикующих врачей. — Ну вы и парочка. Стоите друг друга, — Джек качает головой. — Но я вообще-то спрашивал про вас… про ваши отношения, а не про работу. — А что про нас? — Майкл приподнимает бровь. — Всё про вас. Но если хотите про работу, то вот вам мысль на подумать: если вы оба восстановите лицензию, то вернётся вопрос о субординации. Если ты, — Джек указывает на Денниса, — продолжишь работать под началом Майкла, то любое ваше взаимодействие может быть истолковано как использование служебного положения. Метка защитила вас от церкви, допустим. Но что защитит от этого? — Перевод, — вздыхает Деннис. — Верная мысль, — кивает Джек. — Если ты не будешь его подчинённым, а будешь просто его коллегой, то все вопросы будут в основном сняты. Джек победно отпивает кофе. Что немного удивляет Денниса, так это мысль о том, что Джек всё продумал. И обычно такое вызывает у Денниса отторжение — снова кто-то врывается в его жизнь и диктует свои правила, — но сейчас ему спокойно. Джек не тот человек, у которого есть скрытый мотив. Его интерес прост: близкие не должны страдать и должны быть где-то поблизости, чтобы он мог их видеть. Ммм, гиперконтроль. Деннис знает, как это пахнет. Как воздух перед ударом молнии. Запах, пробирающий до носоглотки. Когда ты бежишь, нет сил, всё горит, лёгкие слипаются, сердце стучит в костях, по затылку бьёт холод, и единственная мысль, которая крутится в голове — это мысль «нет, нет, нет». — Вы думали о том, чтобы узаконить ваши отношения? — Джек видит, каким взглядом его прожигает Майкл, поэтому приходит к выводу, что будет смотреть на Денниса. — Тогда это не будет напоминать интрижку на работе. А что? Пара вы красивая. — Не стоит продумывать за нас всё, — просит Деннис. — Это только мысль для размышлений, — Джек приподнимает руки, — в конце концов, вы можете обсудить это даже с ОПЗО. — В этом и смысл. Мы не будем это обсуждать с другими людьми. Только друг с другом. С нас хватит чужих взглядов и чужих решений. — Твоя правда, — Джек понимающе кивает. — Даже из лучших побуждений другим людям, даже мне, не стоит к вам лезть. Но я всё равно лезу, и напоследок скажу, что я далеко не из обидчивых. Ты можешь смелее затыкать мне рот. Майкл неспроста не церемонится со мной. — Неправда, — Майкл хмыкает. — Я тебя люблю и со всей любовью прошу притормозить. Джек смеётся. — Ладно. С вами хорошо, без вас ещё лучше. Не скучайте. Ведь если мы закончили с комплиментами и признаниями, то мне пора уходить, — Джек допивает кофе несколькими крупными глотками, кивает Деннису, Майклу, а потом поднимается на ноги. Иногда Деннис забывает, что у Джека ниже колена находится протез. Он держится так ровно и почти никогда не хромает. Или Деннис слишком плохо смотрит. — Мне нужно отоспаться, — говорит Джек, — прежде чем ругаться с комитетом и Даной. — А с Даной почему? — спрашивает Майкл. Джек одаривает его таким кричащим взглядом. Взглядом «ты серьёзно, Майкл?» Всё ведь и так понятно: он будет ругаться за него. Чтобы никому в голову даже приблизительная мысль не пришла о том, что Майкл мог тронуть Денниса против его воли. Вообще кого-либо тронуть против воли. Дана человек неравнодушный, и она совсем не умеет держать эмоции в себе. Она говорила с Майклом, она говорила с Джеком, и она пришла к выводу, что они абсолютно точно склеились за эти годы совместной работы, и никто из них не будет думать двояко. Это не совесть. Это слепота, которая бывает только на уровне слишком глубокой и отчасти нездоровой привязанности. Джек вслух не отвечает на вопрос, но Майкл и так понимает, что для Джека значат обвинения: он принимает их на личный счёт. Ведь если он пригрел плохого человека, то, значит, он и сам плохой человек. А если пригрел хорошего, то это хорошее распространяется и на него. Может, он тоже будет заслуживать своего счастья, если Майкл покажет, что умеет его принимать. — Люблю вас двоих, — Джек указательным и средним пальцами указывает на Денниса и Майкла. — Деннис, проводишь? На Майкле посуда. — Слушаюсь, сэр, — Майкл два пальца приставляет к виску, и это не похоже на воинское приветствие, это похоже на двустволку, приставленную к голове. Джек не осуждает, но, бога ради, им стоит перестать так часто касаться темы смерти и перейти к тому, чтобы жить. В прихожей Джек замечает конверт, когда наклоняется, чтобы взять свою обувь. Он старается брать сподручное: то, что легко стянуть с протеза и легко обуть обратно. И вот момент, когда можно за пару секунд справиться и уйти, но белый конверт заставляет его медлить. — Ты не читал письмо от матери? — спрашивает Джек. Левая нога всегда требует больше усилий. Протез его не стесняет, но добавляет лишних телодвижений. Непросто обуваться, когда ты — это не весь ты, но ещё и металл, скобы, крепления и задетое чувство самодостаточности. — Нет, не думаю, что вообще стоит его читать. — Твоё право, — пожимает плечами Джек. — Но ты уверен в этом? — Если там личная просьба вернуться, то это не облегчит наши отношения с семьёй. — А если нет? — Они моя семья, но нуждаться в их одобрении, спустя столько лет, кажется мне неправильным. Джек хмыкает: «вот как». Нет, он правда согласен с Деннисом, но вопрос будто бы стоит иначе. Есть ли причина конкретнее, которая заставляет Денниса сомневаться даже сейчас, когда он для себя разложил, что должен и не должен чувствовать. Снова разборы, логика, а не голые эмоции. Джек переходит на правую ногу и выпрямляется, подхватывая конверт. Он протягивает его Деннису, как тянут горящую спичку — с лёгким страхом задеть. — Возьми. Деннис нехотя берётся за конверт. Он говорит: — Я рад, что вы пришли. — Спасибо. Но давай уже на ты? — Вы… то есть ты… очень похож с Майклом, — Деннис неловко смеётся. — В медлительности сближения, я бы сказал. — Уверен, что он предложил тебе перейти на ты уже после того, как поставил метку. На самом деле так и было, и Джек может поставить сотню баксов на то, что они оба бы поступили именно так — слишком поздно поняли бы, что границы и так сместились, дальше уже некуда и можно не выстраивать тонкую стену, чтобы быть вдалеке, потому что дальше уже не будешь. Ближе уже не будешь. И единственное, что остаётся — это просто признать настоящее, как правду. Перейти на ты. Больше говорить о чувствах. Джек качает головой. И раз уж они переходят на личное общение, то могут перейти и на то, что Джек обзывает «чувствами». Но на самом деле это глубокие процессы размышлений обо всём. Мысли часто окрашиваются оттенками эмоций. Более того, Джек бы сказал, что из-за эмоций мысли вообще и крутятся в голове. Потому что всему подвижному нужен толчок. А эмоции — это вечный двигатель внутри. Деннис сминает конверт в пальцах. Он готов закрыть дверь и не говорить о том, что не стал читать письмо, потому что хотел говорить с Майклом, а не с воспоминаниями из прошлого. — Ты бы стал читать письмо на моём месте? — спрашивает Деннис. Джек, к его чести, хотя бы делает задумчивый вид. На самом деле он готов ответить в эту же секунду и наверняка. — Да, я бы прочитал. Но погоди, — Джек кладёт ладонь себе на грудь, чтобы не говорить «я», потому что они говорит о Деннисе. Но он говорит от себя и это важно, потому что это добавляет грань между двумя правдами. — Это бы исходило не из желания узнать, как дела у моей семьи, а из желания владеть информацией. Знать об их мыслях. Понимаешь? Мне важно быть в курсе всех событий. Но ты другой человек. Да, я думаю, что тебе стоит прочитать это письмо, чтобы не оставаться в неведении. Но не ждать от этого письма хоть какого-то облегчения. Деннис и не ждёт, но, быть может, ему бы хотелось оказаться неправым насчёт собственной семьи. Ошибиться в них и почувствовать стыд, что он был плохого мнения о своей родне, хотя они просто посредственные люди, выползшие из-под руки той среды, которая всегда заставляет играть одни и те же роли. Театр без новых постановок. Предсказуемые события. Счастье в тех вещах, от которых хочется заплакать. Деннису жаль свою мать. Жаль отца. И жаль братьев. На большие эмоции у него не хватает сил. Он думает о них, иногда даже вспоминает хорошее, но если смотреть правде в глаза, то вся эта система сломала этих людей. Сломала его мать, заставив её жить как омегу. Она вряд ли желала ему плохого, но свою сломленность передала с молоком. Это больно, но любой ребёнок, не умеющий ни говорить, ни самостоятельно есть, всё равно способен почувствовать, любят ли его на самом деле или просто пытаются не дать ему умереть от голода. Деннис не винит себя за то, что ушёл. Он бы стал таким же несчастным родителем. И кому бы от этого стало легче? Прожить долгую жизнь в вечном старании полюбить то, что на самом деле ненавидишь. Его дети бы унаследовали его пустоту. И это бы никогда, сука, не прекратилось. Ему больно. И этой боли он может найти оправдание. Но дать ей внутри себя разрастись — ни за что. Он неотделим от этого чувства. Он, блять, от него неотделим. Просто… что с того? Его мать шла по жизни на цыпочках, чтобы не дай бог никого не ранить, и ведь всё равно причинила боль. — Деннис? — Джек чуть хмурится, когда видит его задумчиво-потерянный вид. Земля, приём. Деннис Уитакер на месте? Деннис натягивает на себя вежливую улыбку. — Да, я понял, что ты хочешь сказать. — Слушай, — Джек мнётся в пороге, он засовывает руки в карманы своих штанов, потому что не знает, куда ещё их деть. Он привык говорить о таком только с Майклом. Обо всём этом личном. И он привык тянуть в объятия, когда не находится слов. — Это всё непросто, и я даже не уверен, что говорю сейчас не полную чушь, но… Джек пожимает плечами. Годы терапии позади. Он пытается вспомнить хоть что-то универсально-ценное из слов своего терапевта. — Ты не обязан считать своей семьёй людей, которые делают тебе больно. Да, ты привязан к ним, так устроена наша природа, но твой выбор оставаться с ними или с другими людьми не перекроется навязанным ощущением долга. Ты им ничего не должен. Мне не нравится упоминать тот факт, что ты сбежал, потому что это выглядит, как что-то ребяческое, словно уйти на пару ночей из дома, а потом успокоиться и вернуться обратно. Ты не сбежал, Деннис. Ты принял решение жить иначе и всё для этого сделал. Тут нет повода для стыда, но есть повод для гордости. Вот, что я тебе скажу. Ты сильный, Деннис. И этот факт не изменится, прочитаешь ты письмо или нет. Но если тебе правда интересно, я думаю, что тебе стоит узнать, что там написано. По крайней мере, лишний раз убедишься, что сделал правильный выбор, заодно узнаешь, как там твоя «родня». Оу. Денниса немного передёргивает от слова «родня». Он помнит эти странные учения, которые выстраивали стены внутри семьи, которую нельзя было считать семьёй. Они ему родственники, а семью он должен был построить своими руками. С человеком, которого для него бы выбрала Церковь. Джек знает, что именно говорит. Деннису даже не приходится объяснять свою реакцию. Понизив голос, Джек делится маленьким секретом размером с Неваду. Это, конечно, не богатая история Дикого Запада, с пустынными пейзажами и казино, но… — У меня несколько знакомых юристов. И Хизер Коллинз возглавляет этот список. Я нечасто контактирую с ОПЗО, но с ней бывало, — Джек видит, что Деннис всё ещё не складывает в своей голове картинку, поэтому он продолжает говорить. — Знаешь, почему она работает на ОПЗО? Потому что она сама беглянка из закрытой общины. Это было очень давно. Она знает их структуру, знает, на какие чувства они давят. Она не любит об этом говорить, поэтому делай вид, что всё ещё ничего не знаешь. Но имей в виду, что твой случай не единственный. Да, только ты попал в новости, но, может, ОПЗО и правы в том, что твоя история даёт шанс для других. Джек пожимает плечами. — Не ожидал, — говорит Деннис. — Я даже не знаю, что сказать. — Да ничего не говори. Просто подумай обо всём этом и, если будет нужно, мои уши готовы выслушать тебя. А теперь иди сюда, — Джек вытягивает руки. Он всё-таки делает то единственно привычное, что может. Он обнимает Денниса, и едва-едва похлопывает его по спине. — Давай, приятель. Ещё увидимся. И да, конечно, это точно и безотлагательно. Они ещё увидятся. Они ещё посмотрят друг другу в глаза. Посмеются вместе надо всем, что было раньше и будет потом. Деннис закрывает входную дверь. Смотрит на конверт. И, если честно, лучше бы он его не видел невооружённым глазом с планеты Земля. Нельзя настолько сильно жалеть людей, воспоминания о которых приносят горечь. Нельзя. Деннис себе повторяет успокоиться. Не вскрывать эту рану, а просто открыть конверт и взглядом пробежаться по знакомому почерку. У матери совсем не набита рука на долгое письмо. Вывод букв ей всегда давался тяжеловато. Она записывала молитвы и рецепты в один и тот же блокнот, и между черничными маффинами и клубничным пирогом всегда пролегали строчки «Отче наш». Как монахи повторяют Иисусову молитву, так и Деннис повторяет себе успокоиться. Не заходиться в сердечном ритме и сбитом дыхании. Ничего такого не происходит. Только аккуратно сложенный лист и чернильные линии на нём, складывающиеся в первую строчку «здравствуй». Она не обращается к нему по имени, но говорит о других. В своём письме она упоминает людей по старшинству. Даже здесь до раздражающего она придерживается внутренней иерархии: сначала говорит об отце, потом о старшем брате, потом о среднем. Её искренняя уверенность в том, что отец по нему скучает, поражает своей слепой глубиной. Он скучает по нему. А Деннис почти ничего не может сказать. Были хорошие времена, конечно. Но мало что хорошего увидишь в перспективе быть проданным людьми, которых обязан любить. Джек был прав: это природа. Больная, несправедливая природа нужды. Дети стремятся к родителям. Младшие братья идут за старшими. Большие рыбы едят маленьких рыб. Законы пищевой цепи ужасно сильно перекликаются с законами Церкви. Это больные мысли. Циничные до такого накала, что к середине написанного Деннису хочется смять бумажный лист и выбросить его в ведро. Но он читает: старший брат женился как пять лет назад и у него есть дети. Второй всё ещё поёт в церковном хоре. У него на носу свадьба, поздняя, да, но лучше поздно, чем никогда. Мать не просит вернуться его обратно с настоянием, которое должно читаться между строк. Но она так обманчиво нежно предлагает ему приехать и лично посмотреть на племянников. Как заново познакомиться со всеми людьми. Деннис не видит в этом возможности. Закрытая община не то место, куда можно отправиться, как на курорт. Эти двери закрываются вовнутрь, затягивают глубоко. И, может, Деннис ошибается, но у него в голове это всё обрывается на звуке закрывающегося замка. Отец скучает. Но она не пишет о себе. Она мало говорит о том, как изменился её быт. Раньше было трое детей, теперь двое и внуки. Она проживёт эту жизнь до самого конца в чужой роли, к которой привычна настолько, что не думает о другой. Может, и не со зла мать желает ему того же. Сложно постичь родительскую любовь, когда даже Иисус, прибитый к кресту, кричал отцу: «Боже мой, для чего Ты оставил меня?» Он начинал с отчаяния. Бедный, несчастный, одинокий и брошенный сын. Деннис сочувствует человеческому богу настолько, насколько может сочувствовать один травмированный человек — другому, так и не нашедшему ответ на свой вопрос «почему». Бог-Отец и Бог-Сын. В богословии Иисус не просто сын Божий, он Бог, принявший человеческую природу. Это сложный догмат разных ипостасей, и церковники не любят пояснять разницу и общность тех сущностей, которым молятся до хрипоты. Деннису плевать на доктрины и плевать на учебники катехизиса, утверждающие, что Отец и Сын едины, потому что он видел оставленных богов, видел жестоких богов, и боль, которую они причинили, не становится от этого меньше. Если уж Сын и Отец едины, то Бог оставил самого себя. И люди, как боги, следуя этому пути, бросают себя с той же распятой жестокостью. Матери бы не понравились его мысли. А ему, пожалуй, не нравятся всё то, что она ему пишет. От первого и до последнего доброго слова это приносит боль. Он складывает письмо обратно в конверт, и только потом замечает, что вот уже какое-то время сидит не один. Майкл умеет подбираться бесшумно. Он мог бы из вежливости прокашляться, но он садится и просто ждёт, когда Деннис поделиться первым о том, какие кратеры находит у себя в мозгу. По этим кратерам гуляют мысли. Довольно отчаянные и дерьмовые, если честно. Мысли о том, что он даже скучает по семье. По матери и отцу. И по старшим братьям. И даже по воскресному богу. — У родителей всё хорошо, — говорит Деннис сухо. — Я рад, — с той же сухостью замечает Майкл. — У брата двое детей, — перечисляет Деннис. — Скоро и у другого появятся… он женится через пару месяцев. — Хорошо. — У отца отличное здоровье. — Замечательно. — И мать, кажется, в порядке… — Да, отлично. — Брат поёт в хоре. — Это красиво. — Да, это очень красиво, — кивает Деннис. — Детский хор полностью изменился в составе. — Люди взрослеют. — Спустя ещё пару лет в хоре будут петь мои племянники. — Им понравится. — Да, скорее всего. Деннис пытается вычленить эти меленькие факты. И Майкл комментирует каждый, и Майкл не даёт ему замолчать, подталкивая к новым деталям. К тому, что было в письме сказано буквально. Отталкиваясь от каждой строчки. И пока Деннис пытается дойти до того, что было между, Майкл повторяет «хорошо, да, это просто отлично». Дети познают, что такое служение богу. Некогда юноши остаются застывшими во времени, свисающими с потолка, а некоторые вырастают во взрослых мужчин, уводящих за руку детей к кресту. Деннис признаётся честно: — На самом деле я не знаю, как точно поживает мать. Она не говорит о себе. Она не любит себя. Она не знает, что такое разнообразие чувств. — Ничего, — говорит Майкл. — Если она написала тебе письмо, то, быть может, она всё такая же, какой ты её помнишь. — Несчастная? — со смешком спрашивает Деннис. Майкл не хочет, но он согласно кивает головой. Он вытягивает руку на спинке дивана. Его пальцы касаются затылка, и Деннис откидывается назад, всей головой упираясь в тёплую ладонь. — Больше не будет писем, — уверенно говорит Деннис. Руку протягивают только единожды, и после укуса больше не тянут. Это тоже природа. Это тоже вполне естественно. — Ты скучаешь по ним? — Майкл гладит его затылок, и медленно притягивает к себе. — А ты скучаешь по своим родителям? — По бабушке точно скучаю, — говорит Майкл. — Если бы мне пришлось быть там, я бы скучал по тебе. — Но ты здесь. — И это хорошая новость, — Деннис укладывает голову Майклу на плечо. Из прогноза погоды вычленили дожди и все их запустили внутрь него. Он сейчас закроет глаза и будет представлять ливни, смывающие с него всю тоску. Конверт он оправляет броском на журнальный столик. И крепко закрывает глаза. Гонимое, нелюбимое, распятое дитя. Он и в упор не увидит над собой насилие. Он и без анестезии не поймёт, что его вскрывают. Но он хотя бы ощущает тепло от приобретённой семьи. Значит, что-то в Церкви говорили правдивое: он должен построить что-то своё. В четыре руки, а, может, и в восемь. Майкл целует его в затылок. — Мне побыть с тобой или ты хочешь побыть один? Деннис знает наверняка, что никогда, ни при каких условиях, не хочет больше быть один. Но он говорит иное: — В Книге Иова есть момент, когда Иов сидит в пепле, а его друзья приходят и просто молчат с ним семь дней. Они его не учат и не обвиняют. Просто сидят. Потом, правда, открывают рот и всё портят, — Деннис отфыркивается, но это проще простого — всегда и везде всё портить. — Но первые семь дней они всё делают правильно, ведь находятся просто рядом. Семь дней со мной сидеть, конечно, не нужно, но… я буду рад, если ты немного побудешь здесь. Майкл понимает всё с первого предложения, когда не слышит слово «уйди», — то самое слово, которое повторял сам. Им повезло, что Деннис совсем другой человек. Что он, в отличие от него, говорит о своих нуждах прямо. И Майклу не требуется ломать голову над тем, как правильно помочь. Ему не приходится задумываться о том, а как Деннис теперь пахнет, точно ли он взволнован, точно ли он спокоен, точно ли он сейчас счастлив. Деннис говорит ему обо всём сам. Простые радости простых людей. Иногда приятно не задаваться вопросами. Но время требует уточнений ещё, и тем более, когда недавние разговоры ещё так свежи, что от них валит пар. — Не могу выбросить из головы слова Джека, — делится Майкл. — Про брак. — Где-то между судами и слушаньями, ты предлагаешь забежать в мэрию? — Деннис усмехается, и чем больше он об этом говорит, тем окончательно отказывается верить в то, что его жизнь выстраивается, как конструктор. Никаких внезапных сюрпризов. Ничего помпезного. Нет мишуры, фанфар, фейерверка. — Мы всё дальше от бога, — смеётся Деннис, — и ещё дальше от романтики. — В моём возрасте колени болят, чтобы на них вставать. — Ты готов ради меня на многое, но не на это? — Деннис почти возмущён, но это чистое притворство. Он просто приподнимает брови и поворачивает голову вбок. Он затылком проезжается по чужому плечу. Зато он видит Майкла и видит, как тот улыбается. — Я пожертвовал лицензией, не заставляй жертвовать ещё суставами. — Я не просил тебя вляпываться в это по самое горло! — Деннис готов толкнуть Майкла в бок, и, боги, он бы сделал это, но тогда Майклу придётся отстраниться, убрать руку, и пока к таким изменениям в их положении Деннис не готов. — Ты сам принял решение. Неси за него ответственность. — Отлично, теперь ты говоришь, как Джек, — Майкл ворчит, и сам закатывает глаза. — Сочту за комплимент. Семь дней молчания. Для них это слишком. По факту не выдержали и десяти минут. — Так это «да»? Ты согласен за брак? — уточняет Майкл. Кто бы мог подумать, что Деннис будет с серьёзным видом говорить о том, что не против кольца, не против где-то между Гефсиманскими садами, Синедрионом и долиной Иосафата вписать мэрию, как точку с запятой в длинном предложении про любовь. — Да, я согласен на брак, — дёргает плечом Деннис. — Приличные альфы не ждут так долго после того, как ставят метку. Я едва не засомневался в твоей непорочности. Майкл пытается сдержать громкий смешок, но из-за этого он звучит, как лай. — Нам стоило с самого начала договориться… чтобы наверняка… что мы никогда и ни при каких условиях не будем флиртовать друг с другом. Это получается ужасно. Не так-то плохо, думает Деннис. Любовь — это не вспышка, а череда решений. Долгий путь, который бывает как вязкий ил. По нему идёшь и одновременно топишься. Донные соляные залежи рапных озёр наполняют внутренности. И они все из этого растут. Как само пространство. Как незаменимые истины. Человеку нужен человек. Майкл говорит хорошо. Майкл говорит, что на днях присмотрит им кольца. Майкл спрашивает про размер безымянного пальца. И чёрт его знает, какой там размер. Они начинают и заканчивают на том, что ищут линейку и нитки, чтобы обвязать всё это вокруг фаланги, а потом измерить. А потом сказать, что это за руки пианиста с длинными пальцами, размер которых им нужно будет узнавать уже в ювелирном, потому что в кошмарах Майкл видел такую дотошность. — Ты врач, наша работа быть дотошными. — Я в отпуске. И он понятия не имеет, куда положил очки. И до него не сразу доходит, чем именно они занимаются. Это накрывает внезапно, как свет от квазара, который идёт миллиарды лет. Просто кольцо. Брак. Настоящая жизнь. Майкл будто закрывает гештальт где-то межу постоянно расширяющихся галактик. И если не сейчас, то когда ещё он должен это повторить. Это простое ты мне нравишься и я тобой дорожу. Так нестерпимо и сильно, что это почти пугает.