Покажи мне любовь

Утро выходного дня сменилось буднями, которые безжалостно вернули их в реальность. Романтика тихой вечерней прогулки и нежные лепестки альстромерий остались в спальне Софии, а за ее пределами снова дышал своей опасной, серой жизнью криминальный мир Вены. Для Ильи и Миши наступило время тяжелой, изнурительной работы. Налет людей Виктора практически уничтожил их главное детище — подпольное казино. Оставлять его в руинах означало признать поражение, показать слабость конкурентам и потерять авторитет. Этого они допустить не могли. Каждое утро начиналось теперь по одному сценарию. Уокер стояла у окна кухни, кутаясь в теплый кардиган, и провожала взглядом уезжающий черный Мерседес. В салоне внедорожника пахло уже не парком или цветами, а порохом, бетоном и дешевым кофе. Малинин уезжал на «руины» — так они с Шайдоровым называли сгоревшее здание. Каждый его уход забирал у неё частичку тепла. Она возвращалась в ординаторскую больницы, пыталась сосредоточиться на историях болезней пациентов, но мысли упрямо возвращались к нему. «Он снова там, среди этих людей», — думала она, выводя аккуратные строчки в медицинской карте, — «Там, где вопросы решаются силой. Где человеческая жизнь стоит меньше, чем пачка банкнот за зеленым сукном. Как мне научить его любить, если каждый день он дышит ненавистью и войной?» Ей было невыносимо тяжело мириться с его реальностью. Как будущий врач, она давала клятву спасать жизни. Он же жил по законам, которые эти жизни калечили. Этот внутренний когнитивный диссонанс разрывал ее на части, превращая каждый день в тихую, изматывающую пытку ожидания. Каждая сирена скорой помощи или полиции, проносившаяся мимо больницы, заставляла ее сердце замирать от ужаса. «Вдруг это он? Вдруг его привезли?» Тем временем на окраине города, в полуразрушенном здании казино, кипела работа. Запах гари въелся в обгоревшие стены, но тяжелая строительная техника уже вывозила обломки мебели и битое стекло. Илья стоял посреди VIP-зала, который теперь больше напоминал бетонную коробку без окон. На нем были плотные рабочие джинсы, тяжелые ботинки и простая черная футболка. В руке он держал планшет с чертежами новой системы безопасности. Миша подошел к нему, сверяя данные по поставкам бронированных стекол и датчиков движения. — Подрядчики закончат демонтаж к пятнице, — спокойно доложил он, его голос звучал ровно на фоне шума перфораторов, — Новые камеры привезут из порта завтра ночью. Охрану на периметре я усилил — теперь здесь дежурят три группы сменщиков. Без нашего ведома сюда даже крыса не проскочит. — Мало, — резко бросил Малинин, не отрывая взгляда от чертежей. Его лицо было сосредоточенным, жестким. Он снова надел свою привычную броню холодного босса, — Виктор не дурак. Он знает, что мы восстанавливаем точку. Налет был предупреждением. Следующий удар будет точечным. Нам нужны не просто камеры, Мих. Нам нужны люди, готовые стрелять без предупреждения, если кто-то чужой появится на горизонте. Шайдоров нахмурился, переводя взгляд на друга. — Илья, остынь. Если мы устроим здесь военную базу, полиция Вены начнет задавать слишком много вопросов. Нам нужно легальное прикрытие. Я договорился о встрече с Ковальски — он прикроет нас по документам как частное охранное предприятие. — Плевать на Ковальски, — процедил Илья, сжав кулаки, — Я не подставлю Соф. Слышишь? Ее безопасность — приоритет. Если Виктор сунется к ней еще раз… Он замолчал, его голубые глаза опасно сузились. Мысли о Софии были его единственной слабостью и одновременно его главной силой. Он понимал, что восстанавливает эти стены не только ради денег или авторитета. Он строил крепость. Место, где он сможет укрыть свою хрупкую мышку от грязи и опасности своего мира. «Я должен стать сильнее», — думал он, глядя на то, как рабочие устанавливают новые металлические балки, — «Должен закатать этого пидора в бетон до того, как он поймет, насколько Соф мне дорога. Я не могу позволить себе быть мягким. Не сейчас.» Вечером того же дня ему предстояла встреча с местными авторитетами — поставщиками игрового оборудования. Переговоры проходили в закрытом кабинете одного из ресторанов города. Малинин сидел во главе стола. На нем был дорогой темный костюм, но под пиджаком скрывалась кобура. Он вел переговоры жестко, хладнокровно, не уступая ни единого процента от прежних договоренностей. Его голос звучал как металл. Авторитеты — мужчины вдвое старше его — смотрели на двадцатиоднолетнего парня с опаской. Они видели в его глазах ту самую дикую, голодную ярость, которая делала его смертельно опасным соперником. — Мы работаем на прежних условиях, господа, — ледяным тоном подвел итог он, поднимаясь со стула, — Мое казино откроется через две недели. И горе тому, кто попытается сорвать эти сроки. Он не стал слушать возражений, развернулся и вышел из кабинета, оставив за собой шлейф тяжелого табачного дыма и звенящей тишины. Было около одиннадцати вечера, когда черный Мерседес наконец заехал во двор особняка. София сидела в гостиной, пытаясь читать медицинскую книгу, но строчки расплывались перед глазами. Услышав рокот мотора, она мгновенно вскочила с дивана и побежала в прихожую. Илья вошел в дом, выглядя измотанным до предела. Его плечи были опущены, на лице виднелись следы строительной пыли, а от одежды пахло табаком и гарью. Он разулся, устало потер глаза рукой и только тогда поднял взгляд на неё. Она стояла перед ним — такая чистая, хрупкая, домашняя. Беззащитная в своей любви к нему. Малинин сделал шаг вперед и просто прижал ее к себе. Он уткнулся лицом в ее шею, вдыхая родной запах лаванды, который мгновенно начал вытеснять из его легких всю гарь и копоть прошедшего дня. — Ты дома, — прошептала она, крепко обнимая его за шею. Она чувствовала, как сильно напряжено его тело, словно он всё еще продолжал вести войну, — Всё хорошо? — Теперь да, — глухо ответил он, не разжимая рук. «Я справлюсь», — подумал он, крепче сжимая ее в объятиях, — «Я построю эти стены. И никто не сможет разрушить то, что у нас есть.» Но Уокер, прижимаясь к его груди, молилась лишь об одном — чтобы эти новые стены не стали для них обоих очередной холодной тюрьмой.

***

Три часа ночи. Загородный дом спал, погруженный в густую, холодную темноту вирджинской осени. Снаружи порывистый ветер шумел в кронах сосен, бросая сухие ветки в панорамные окна, а внутри царила тяжелая, звенящая тишина. Лишь на втором этаже, из-под приоткрытой двери кабинета, пробивалась тонкая полоса тусклого синего света. София только что вернулась после тяжелой двенадцатичасовой смены. Ее тело ныло от усталости, ноги казались ватными, а перед глазами все еще стоял белый свет операционных ламп. Сбросив в прихожей пальто, она первым делом посмотрела наверх. Сердце сжалось от привычной, ноющей тревоги. Илья снова не спал. Это были уже вторые сутки его непрерывного бодрствования. Из-за проблем с восстановлением казино — задержек поставок, постоянных проверок и скрытого давления со стороны Виктора — его бизнес трещал по швам. Он практически запер себя в четырех стенах кабинета, превращаясь в мрачного, нелюдимого затворника. Его ночные демоны, дремавшие короткое время после их признания на холме, вернулись с новой, разрушительной силой. Уокер тихо поднялась по лестнице. В руках она держала чашку горячего чая с чабрецом и мятой — наивная попытка хоть как-то согреть и успокоить его измотанную душу. Она мягко толкнула дверь локтем и вошла. В кабинете было удушливо. Воздух пропитался горьким сигаретным дымом и запахом крепкого, давно остывшего кофе. Единственным источником света были три огромных монитора на дубовом столе: на одном светились графики финансовых убытков, на двух других — сетка камер наружного наблюдения, непрерывно транслировавшая пустые, залитые дождем улицы вокруг казино и периметр дома. Малинин сидел, глубоко откинувшись на спинку кожаного кресла. На нем была помятая черная рубашка с закатанными рукавами, светлые волосы взъерошены. На скулах темнела густая щетина, а под голубыми глазами залегли такие черные тени, словно его лицо высекли из серого камня. В правой руке он сжимал стакан с янтарным виски, а левой судорожно массировал виски. Он выглядел как натянутая до предела тетива. Одно неверное движение — и она лопнет, со свистом разрезая воздух. — Илья… — тихо, стараясь не напугать его, позвала она и осторожно поставила чашку на край заваленного бумагами стола. Он вздрогнул, его взгляд — дикий, воспаленный, со стеклянным блеском — мгновенно сфокусировался на ней. В глубине его зрачков плясало опасное, звериное напряжение. — Зачем ты пришла? — его голос прозвучал как наждак по металлу. Сухой, хриплый, лишенный какого-либо тепла, — Иди спать, Соф. Я занят. — Уже четыре утра, Илья, — она сделала шаг ближе, игнорируя его холодный тон. Ее карие глаза были наполнены бесконечной заботой и болью за него, — Ты не спал двое суток. Твой организм работает на износ. Пожалуйста, оставь эти бумаги. Пойдем в спальню, тебе нужно просто закрыть глаза. — Я сказал — иди спать, — процедил он сквозь зубы, делая крупный глоток виски, — Мне нужно закончить аудит безопасности. Виктор заблокировал наши счета в порту. Если я сейчас отключусь хотя бы на час, завтра мы останемся без копейки и без прикрытия. «Я должен всё контролировать», — лихорадочно стучало в его воспаленном мозгу, — «Если я дам слабину, Виктор сожрет нас. Я не смогу защитить ее. Она думает, что мир — это сказка, но на самом деле мы на краю пропасти. Я не могу спать. Не имею права.» София вздохнула и подошла к нему вплотную. Она медленно протянула свою хрупкую, прохладную ладонь и положила ее на его напряженное плечо, пытаясь пальцами размять каменные мышцы его шеи. — Илья, деньги и счета не стоят твоего здоровья. Ты убьешь себя этим… Это прикосновение, призванное успокоить, сработало как детонатор. Его перегруженная нервная система, истощенная бессонницей и паранойей, выдала резкую защитную реакцию. Он резко, с силой сбросил ее руку со своего плеча и вскочил с кресла. Стакан с виски с глухим стуком ударился о стол, расплескивая жидкость на документы. Илья навис над ней, его грудь тяжело вздымалась, а лицо исказилось от дикой, неконтролируемой ярости. — Да что ты понимаешь?! — рявкнул он так громко, что она инстинктивно отпрянула на шаг, едва не задев столик, — Мое здоровье?! Ты вообще соображаешь, в каком мире мы живем, доктор Уокер?! Это не твоя стерильная больница, где все играют по правилам! Если я сейчас не решу этот вопрос, завтра люди Виктора придут сюда и пристрелят нас к чертовой матери прямо в постели! — Илья, я просто хочу помочь… — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывают горькие слезы от его крика. — Мне не нужна твоя помощь! — грубо отрезал он, его голубые глаза горели безумным, ледяным огнем, — Ты только мешаешь мне работать своими глупыми чаями и лепетом о сне! Перестань, блять, лезть в мои дела, София! Твое дело — таблетки выписывать, а не учить меня, как вести бизнес. Ты понятия не имеешь, как работает эта грязь, так что закрой рот, выйди отсюда и не смей больше переступать порог этого кабинета! Его слова ударили ее наотмашь, как физическая пощечина. Уокер замерла, глядя на него. Измотанный, злой, несправедливый… В эту секунду он казался ей абсолютно чужим. Тем самым диким чудовищем, которым он так усердно пытался казаться раньше. Ей было безумно больно. В груди все сжалось в ледяной ком, а слезы обиды наконец покатились по щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Она прикусила губу, чтобы не разрыдаться в голос перед ним. «Я пообещала научить его любить», — думала она, глотая слезы и глядя в его безумные глаза, — «Но как мне достучаться до него, если его ночные демоны сильнее моей любви? Он снова закрылся в своей броне. Ему больно, ему страшно, и он бьет меня, потому что не умеет защищаться иначе.» Малинин смотрел на ее слезы, на то, как мелко дрожат ее плечи под мягким свитером. Внутри него, где-то глубоко под слоями ярости и усталости, что-то болезненно заныло. Он понял, что перегнул палку. Понял, что ранил ту, которую поклялся защищать больше жизни. Но воспаленный от бессонницы мозг упрямо отказывался признавать слабость. Он лишь тяжело дышал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Уходи, — тише, но всё так же холодно процедил он, отворачиваясь к мониторам. София молча кивнула. Она не стала кричать в ответ, не стала хлопать дверью. Она медленно повернулась и вышла из кабинета, оставив чашку с мятным чаем остывать на краю его стола. Она прошла в свою комнату, легла на кровать и зарылась лицом в подушку, тихо плача от бессилия и страха перед той бездной, которая снова пыталась забрать его у нее. А в кабинете, в холодном синем свете мониторов, Илья сжимал голову руками, проклиная себя, свою жизнь и своих демонов, которые этой ночью снова выиграли бой за его разум. Уокер резко села на край кровати в своей спальне, обхватив себя руками. В полумраке комнаты ее плечи вздрагивали от беззвучных слез. Его слова все еще звенели в ушах, тяжелые и острые, как осколки разбитого стекла. «Ты только мешаешь… Перестань лезть в мои дела… Выйди отсюда!» Ей было физически больно, словно из груди силой вырвали что-то очень важное и хрупкое. Она посмотрела на свои ладони. Ей хотелось поддаться привычной девичьей обиде, закрыть дверь на замок, проплакать до утра, а на следующий день собрать вещи и уехать обратно в свой тихий, безопасный дом. Это было бы так просто. Так логично. Но она знала: если она уйдет сейчас, Малинин окончательно поверит в то, что он монстр. Он убедится, что его грязный мир слишком уродлив для любви, и больше никогда — никогда в жизни — не откроет свою душу ни одному человеку. Его агрессия была криком о помощи. Он отталкивал ее только потому, что безумно боялся потерять. Он проверял границы ее терпения, словно спрашивая: «А такую мою сторону ты сможешь полюбить? А если я буду чудовищем, ты тоже останешься?» София сделала глубокий, дрожащий вдох. Она вспомнила его ледяные глаза на холме, в которых плескалась отчаянная, почти детская мольба: «Покажи мне любовь.» Она поднялась, подошла к зеркалу в ванной и быстро умылась прохладной водой, смывая следы слабости. Ее бледное лицо осунулось, но в карих глазах вместо страха горела мягкая, несокрушимая решимость. Она не позволит его ночным демонам разрушить то, что они так долго строили. Она бесшумно вышла из спальни и снова поднялась по лестнице к его кабинету. Дверь все еще была приоткрыта. Синий свет мониторов лежал на стенах коридора холодными пятнами. Она заглянула внутрь. Илья сидел в том же кресле, но теперь он казался еще более изломанным. Он уронил голову на сложенные ладони, его широкие плечи мелко подрагивали от тяжелого, рваного дыхания. На столе сиротливо остывала нетронутая чашка мятного чая, которую она принесла полчаса назад. Он выглядел побежденным. Своей собственной яростью, своим чувством вины, которое, она знала, уже заживо выжигало его изнутри. Она вошла в кабинет так тихо, что он, погруженный в собственные безжалостные мысли, даже не шевельнулся. Она медленно, шаг за шагом, обошла массивный дубовый стол и оказалась у него за спиной. Она не стала говорить. Слова сейчас были лишними и могли снова спровоцировать его защитную реакцию. Вместо этого Уокер сделала то, что подсказывало ей ее любящее сердце. Она медленно наклонилась и положила свои маленькие, прохладные ладони на его напряженные, каменные плечи. Малинин мгновенно замер. Его тело под ее пальцами натянулось, как стальная струна. Он резко вдохнул через нос, готовый снова вскинуться, сбросить ее руки, рявкнуть… но она не дала ему этого сделать. Она плавно скользнула руками вперед, обнимая его со спины. Ее хрупкие предплечья легли ему на грудь, а сама она прижалась к его широкой спине, даря ему всё свое тепло. София уткнулась носом в изгиб его шеи, прямо под ухом. Ее дыхание — теплое, мягкое, пахнущее лавандой — коснулось его горячей кожи. — Тише… — тихо прошептала она, прижимаясь к нему еще крепче, — Я здесь. Я не ушла. Илья словно окаменел. Он перестал дышать. В его голове в эту секунду происходил грандиозный, тектонический сдвиг. Он ожидал чего угодно: криков, слез, обвинений, того, что она соберет вещи и сбежит от него, подтвердив его худшие опасения. Но она вернулась. Она обнимала его — чудовище, которое только что смешало ее с грязью — с такой бесконечной, всепрощающей нежностью, что его броня не просто треснула. Она рассыпалась в прах. Его агрессия, его паранойя, его ночные демоны — всё это разбилось о ее ласку и долготерпение, как волны о скалу. Он сделал глубокий, судорожный выдох. Его каменные плечи под ее руками наконец опустились. Напряжение, копившееся двое суток, лавиной сошло с его тела. Он откинул голову назад, упираясь затылком в ее плечо, и закрыл глаза. — Соф… — его голос был едва слышным хриплым шепотом, в котором сквозила такая уязвимость, что у неё сжалось сердце, — Почему ты вернулась? Я ведь… я урод. Я наорал на тебя. Я не должен был… — Потому что я обещала научить тебя любить, глупый, — тихо ответила она, нежно целуя его в теплую шею, прямо туда, где лихорадочно билась вена, — А любовь не уходит, когда становится тяжело. Любовь умеет ждать и прощать. Я знаю, что тебе страшно, Илья. Знаю, как сильно ты устал. Малинин медленно поднял свои большие, мозолистые руки. Его ладони, всё еще подрагивающие от переутомления, аккуратно накрыли ее предплечья, лежащие на его груди. Он бережно перехватил ее правую ладонь, развернул ее и прижал к своим губам. Он целовал ее прохладные пальцы, один за другим, словно совершал священный ритуал. Его прикосновения были удивительно мягкими, трепетными, лишенными всякой силы. — Я так боялся, что ты уйдешь, — глухо признался он, не разжимая пальцев. Его голубые глаза, когда он открыл их, были влажными и полными раскаяния, — Я привык, что если я срываюсь, люди уходят. Или бьют в ответ. Я не умею по-другому, мышка. Когда на меня давит этот долбаный бизнес, я превращаюсь в зверя. Я не хотел делать тебе больно. Клянусь. Уокер высвободила руку из его хватки, обошла кресло и опустилась к нему на колени, заглядывая в его изможденное лицо. Она ласково обхватила его щеки своими ладонями, заставляя его смотреть на нее. — Я знаю, Илья. Я всё знаю, — мягко произнесла она, улыбаясь сквозь остатки собственных слез, — Тебе больше не нужно защищаться от меня. Я не твой враг. Тебе не нужно быть сильным двадцать четыре часа в сутки. Со мной ты можешь просто… быть собой. Обычным Ильей, который устал. Он смотрел на нее, и в его душе впервые за долгое время воцарился абсолютный, звенящий покой. Он медленно потянулся вперед, утыкаясь лбом в ее лоб. Его горячее дыхание смешивалось с ее. — Прости меня, мышка, — тихо, с невыразимой нежностью прошептал он, закрывая глаза, — Пожалуйста, прости своего дикаря. — Уже простила, — так же тихо ответила она, касаясь своими губами его губ в легком, успокаивающем поцелуе. В эту ночь на столе его кабинета так и осталась стоять остывшая чашка чая. Но впервые за много месяцев Илья спал — глубоко, спокойно, без кошмаров, крепко прижимая к себе Софию на диване в своем кабинете. Его демоны отступили, побежденные великой силой ее терпения.

***

Ночная смена в городской больнице Вены тянулась медленно, как остывающий сироп. Время перевалило за два часа ночи. В коридорах терапевтического отделения царил сонный полумрак, нарушаемый лишь монотонным гудением люминесцентных ламп и редким, приглушенным писком медицинских мониторов. Элен сидела за стойкой поста, подперев подбородок кулаками. Ее обычно безупречная укладка слегка растрепалась, а яркая помада стерлась, но в глазах всё еще горело упрямое нежелание поддаваться сну. Она только что закончила заполнять стопку отчетов и теперь лениво крутила в пальцах стетоскоп. София спала в ординаторской на узком диване — она сама выгнала подругу отдохнуть, зная, как сильно та измотана после последних тяжелых дней и ночных переживаний. Тихий, размеренный шорох шагов со стороны лестничного пролета заставил её поднять голову. В конце коридора показался высокий мужской силуэт. Она прищурилась, и ее сердце вдруг пропустило удар, ускорив свой бег. Это был Миша. Он шел по стерильному больничному коридору своей привычной, бесшумной и уверенной походкой. На нем была простая темная куртка и джинсы, но даже в этой одежде он выглядел пугающе притягательно. В одной руке он держал большой картонный стакан с пластиковой крышкой, от которого поднимался едва заметный пар, а в другой — небольшой, слегка растрепанный, но удивительно яркий букет полевых цветов. Ромашки, сиреневый клевер и душица, перевязанные простой бечевкой, казались абсолютно неуместными в этом царстве кафеля и антисептиков. Но именно это делало их особенными. Грэй поднялась из-за стойки, на ее губах мгновенно расплылась привычная дерзкая и кокетливая улыбка, хотя внутри всё затрепетало от волнения. — Шайдоров, ты время видел? — шепотом, но с явным вызовом спросила она, когда он подошел вплотную, — Посещения закончились еще в восемь вечера. Тебя как охрана пропустила? — Охрана временно ослепла, — спокойно ответил Шайдоров. В его глубоких темных глазах отразился теплый свет ламп. Он протянул ей стакан, — Двойной латте. С кокосовым сиропом и корицей. Всё, как ты любишь. Она забрала теплый стакан, ее пальцы на секунду коснулись его горячей ладони, и этот мимолетный контакт отозвался сладким покалыванием внизу живота. — А это… — он неловко протянул ей букет, — Я знаю, что розы тебе дарит каждый второй ухажер в барах. Поэтому… полевые. Они настоящие. И пахнут свободой. Она замерла, глядя на цветы. В ее груди разлилось такое пронзительное, щемящее тепло, какого она не чувствовала никогда прежде. Яркая, уверенная в себе Элен, которая привыкла к дорогим подаркам и фальшивым комплиментам, сейчас была абсолютно обезоружена этим простым, искренним жестом. Она поднесла букет к лицу, вдыхая медовый, луговой аромат, который мгновенно заполнил стерильное пространство вокруг них. — Миша… они чудесные, — тихо, растеряв всю свою привычную дерзость, произнесла она, — Спасибо. Но ты сумасшедший. Приехать в больницу в три часа ночи… — Я соскучился, — просто ответил он, и в его голосе не было ни капли притворства. Только чистая, концентрированная правда. Она оглянулась по сторонам. Коридор был пуст, но на посту оставаться было нельзя — в любой момент мог пройти дежурный врач. — Идем со мной, — шепнула она, хватая его за свободную руку. Ее ладонь была прохладной, а его — обжигающе горячей. Она увлекла Мишу за собой по коридору, миновав несколько дверей, и открыла неприметную дверь палаты номер двенадцать. Эта палата была временно законсервирована под ремонт: здесь не было пациентов, лишь одна застеленная кушетка у окна, тумбочка и глубокие тени, отбрасываемые лунным светом, лившимся сквозь полуоткрытые жалюзи. Они вошли, и Грэй тихо прикрыла за ними дверь, отсекая их от остального мира. В полумраке палаты аромат полевых цветов стал еще более густым и дурманящим. Она поставила стакан с кофе на тумбочку, аккуратно положила букет рядом и повернулась к нему. Он стоял у окна, его силуэт был очерчен холодным серебристым светом луны. — Так зачем ты приехал на самом деле, Миш? — спросила она, сделав шаг к нему и скрестив руки на груди, пытаясь вернуть себе маску непринужденности, — Только не говори, что ради доставки кофе. Шайдоров молча смотрел на нее. Его обычно непроницаемое, спокойное лицо сейчас выражало глубокую, напряженную внутреннюю борьбу. Он медленно снял куртку, бросил ее на край кушетки и подошел к ней вплотную. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Она чувствовала жар, исходящий от его тела, и легкий запах дорогого табака и мужского парфюма. — Я приехал, потому что не могу больше думать ни о чем другом, кроме тебя, Элен, — тихо, но свинцово-тяжело произнес он. Его голос вибрировал от сдерживаемых эмоций. Она затаила дыхание. Ее сердце бешено колотилось в груди, — Мой мир — холодный и просчитанный, — он медленно поднял руку, его длинные пальцы аккуратно, кончиками коснулись ее щеки, очерчивая скулу и заправляя выбившуюся темную прядь за ушко. От его бережного прикосновения у неё перехватило дыхание, — Я привык всё планировать. Контролировать каждый шаг, каждую эмоцию. Но с тех пор, как в моей жизни появилась ты… вся моя математика полетела к чертям. Ты яркая, сумасшедшая, дерзкая. Ты врываешься в мою голову без спроса и остаешься там на весь день. Он сделал еще один шаг, его вторая ладонь легла ей на талию, медленно притягивая ближе к себе. Под его пальцами тонкая ткань медицинского халата казалась невесомой. — Мои чувства к тебе… они становятся пугающе сильными, Элен, — глухо признался он, глядя прямо в ее расширившиеся от волнения глаза, — Я никогда ничего подобного не испытывал. Это пугает меня, потому что я теряю контроль. Но в то же время я никогда не чувствовал себя более живым, чем рядом с тобой. Элен смотрела на него, и ее привычные защитные стены, которые она выстраивала годами, рушились одна за другой. Этот сильный, надежный и невероятно сдержанный мужчина сейчас стоял перед ней совершенно безоружным, доверяя ей свою самую сокровенную слабость. И эта уязвимость делала его в ее глазах самым прекрасным человеком на земле. — Миша… — прошептала она, ее голос дрогнул, — Не бойся. Я тоже теряю контроль рядом с тобой. И мне тоже страшно. Но я не хочу бежать. Она протянула руки и сама притянула его за шею к себе. Это было то самое приглашение, которого он так долго ждал. Миша тихо, прерывисто выдохнул и увлек ее назад, пока они оба не опустились на край больничной кушетки. Их поцелуй начался медленно, почти трепетно, словно они оба боялись нарушить хрупкость этого момента в полумраке пустой палаты. Но уже через секунду сдерживаемое напряжение прорвалось наружу. Поцелуй стал глубоким, жадным и невероятно чувственным. Шайдоров целовал ее так, словно вкладывал в это прикосновение всю ту любовь, которую не умел выражать словами. Его горячие губы сминали ее, даря обжигающее тепло, а его сильные руки крепко обнимали ее за талию, прижимая к своей широкой груди. Грэй упоенно отвечала ему, ее пальцы зарылись в его темные волосы на затылке, слегка оттягивая их назад, заставляя его стонать ей прямо в губы. Они целовались в полумраке пустой палаты, полностью растворяясь друг в друге. Вокруг них не было больницы, не было криминального подполья, не было Виктора и опасности. Существовал только этот тихий, согретый лунным светом уголок, наполненный сладким ароматом полевых цветов, вкусом кокосового кофе на их губах и диким, безудержным биением двух влюбленных сердец, которые наконец нашли друг друга.