Готэмский гуль

Отбеливатель пах резко, выедая глаза, но этот запах был почти приятным — он перебивал всё остальное. Плесень. Пыль. Чужие запахи, въевшиеся в стены за годы. Тот сладковатый химический шлейф из вентиляции. Ризе натянула резиновые перчатки — жёлтые, дешёвые, на размер больше, чем нужно, — и принялась за работу. Она начала со стен. Старая тряпка, смоченная в ведре с горячей водой и моющим средством, ходила по штукатурке круговыми движениями, оставляя за собой влажные, блестящие разводы. Грязь отставала неохотно, слоями — сначала верхний, серый, потом жёлтый, потом что-то бурое, чему она не стала искать объяснения. Вода в ведре темнела быстро. Она меняла её трижды, прежде чем стены стали хотя бы отдалённо напоминать чистые. Потом пол. Она встала на колени и тёрла линолеум жёсткой губкой, выскребая грязь из каждой трещины. Колени быстро намокли, холод от пола пополз вверх, к бёдрам, но она не останавливалась. В этом было что-то почти медитативное — ритмичное движение, визг губки о линолеум, запах лимонного моющего средства. Плитка у раковины оказалась когда-то белой, а не серой — она обнаружила это, когда оттёрла верхний слой грязи. И всё это время она напевала. Мелодия была простой, без слов — тихое «м-м-м, та-та-та, м-м-м», — и Ризе не помнила, откуда она её знает. Может быть, колыбельная. Может быть, песня из детства, которое стёрлось из памяти, но осталось где-то в мышцах горла. Мелодия была спокойной, почти нежной, и странно контрастировала с тем, что происходило за окном. А за окном дрались. Сначала это был просто шум — глухие удары, звон разбитого стекла, мужские голоса, переходящие в рык. Она не выглядывала — в этом районе, она уже поняла, лучше не выглядывать, — но звук проникал сквозь закрытое окно, сквозь стены, сквозь её напевание. Удар. Ещё удар. Короткий вскрик. Снова удар — теперь мягче, влажнее, будто бьют по тому, что уже не сопротивляется. Потом тишина. Потом звук шагов — кто-то убегал. Потом ещё тишина. Потом далёкий вой полицейской сирены, но такой далёкий, что было ясно: сюда не приедут. Ризе продолжала тереть пол. «Та-та-та, м-м-м…» Мысли текли медленно, обстоятельно, под стать движениям губки. Она думала о еде. Точнее, о том, как теперь питаться. Голод пока молчал — те три тела из переулка держали его в узде, но она знала, что это ненадолго. Неделя? Две? Может, месяц? Она не знала возможностей своего тела, но инстинкт подсказывал: запас не вечен. Когда голод проснётся по-настоящему, он будет сильнее, чем в первый раз. И если она окажется здесь, в этом муравейнике, где стены картонные, а соседи подслушивают… Нет. Охотиться здесь нельзя. Слишком близко. Слишком много глаз. Три шлюхи в холле, которые запоминают каждое её движение. Управляющий-алкоголик на первом этаже. Социальный работник, которая будет наведываться. Полицейская Мартинес с её еженедельными проверками. Исчезновение человека в таком муравейнике заметят сразу. А если заметят — свяжут с ней. И тогда конец. Значит, придётся уходить подальше. Она отжала тряпку над ведром. Вода была уже почти чёрной. Значит, искать места в других районах. Там, где никто не знает её в лицо. Там, где люди исчезают каждый день, и никто не задаёт вопросов. Такие места в Готэме точно есть — город достаточно большой и достаточно равнодушный. Нужно просто изучить карту. Разведать. Понять, где кончается территория её общежития и начинается ничья земля. «М-м-м, та-та…» И ещё работа. Эта мысль пришла следом, такая же холодная и практичная. Не вечно же сидеть в этом гадюшнике на пособие, которого едва хватает на кофе и чистящие средства. Работа даст деньги. Деньги дадут свободу передвижения. А ещё — легальный повод уходить далеко от общежития, возвращаться поздно, не вызывая подозрений. И документы. Рано или поздно документы будут готовы, и тогда она сможет устроиться официально. Но кем? Что она умеет? Она не помнила. Образование? Навыки? Профессия? Пустота. Но что-то должно быть. Её тело помнило, как двигаться, как оценивать угрозу, как убивать — значит, оно помнит и другое. Она вылила грязную воду в раковину, сполоснула ведро и набрала чистую. Теперь — подоконник. Она стёрла с него дохлого таракана, выбросила его в мусорное ведро и принялась тереть пластик, пока он не стал если не белым, то хотя бы светло-серым. «М-м-м…» Может быть, работа в ночную смену. Ночью легче охотиться. Ночью меньше свидетелей. Ночью Готэм принадлежит хищникам, и она будет одной из них. Официантка в круглосуточной забегаловке. Уборщица в офисном здании. Санитарка в морге — эта мысль пришла неожиданно и заставила её на мгновение замереть с тряпкой в руке. Морг. Там есть плоть. Мёртвая, но плоть. Она не знала, сработает ли это — подойдёт ли ей мёртвая плоть или нужна только живая, — но сама идея казалась… элегантной. Если устроиться в морг, проблема еды может решиться сама собой. Она отложила эту мысль, чтобы обдумать позже. Стены были чистыми. Пол блестел, насколько вообще мог блестеть старый линолеум. Подоконник сиял. Раковина из жёлтой стала почти белой. Ризе стянула перчатки и оглядела комнату. Всё ещё убогая. Всё ещё тесная. Но теперь — её. Её запах. Её чистота. Её территория. Она взяла банку растворимого кофе, включила плитку и поставила на неё кастрюльку с водой. За окном снова что-то грохнуло — на этот раз дальше, на соседней улице, — но она даже не обернулась. Кофе был важнее. Когда вода закипела, она заварила себе чашку — крепкий, чёрный, без сахара, как всегда, — села на край кровати и сделала первый глоток. Горячий. Горький. Почти вкусный. Она смотрела на чистые стены своей новой норы и думала о том, что завтра нужно будет купить карту города. И газету с объявлениями о работе. И начать разведку. Ризе сделала ещё глоток кофе. Она допила кофе, поставила кружку на стол и решила, что заслужила душ. После нескольких часов уборки — на коленях, с тряпкой, в облаке хлорки и лимонного моющего средства — кожа зудела, волосы пахли пылью, а под ногти набилась грязь, которую не спасали даже резиновые перчатки. Душ. Горячая вода. Смыть с себя и больницу, и переулок, и запах общежития. Она взяла полотенце — казённое, серое, но хотя бы чистое, — мыло, которое купила в магазине, и вышла в коридор. Душ находился в конце этажа — крошечная кабинка за пластиковой дверью, которая не запиралась как следует. Рядом — туалет с вечно подтёкшим бачком и раковина с треснувшим зеркалом, в котором любой человек выглядел так, будто его только что вытащили из петли. Стены здесь были выкрашены в тот же бледно-зелёный цвет, что и на лестнице, но краска давно вздулась от сырости и пошла пузырями. Пахло плесенью, мокрой штукатуркой и слабым, но упрямым запахом рвоты — кто-то, видимо, перебрал накануне. И там была очередь. Трое. Две женщины и мужчина. Женщины — немолодые, уставшие, в застиранных халатах и стоптанных тапочках — стояли молча, привалившись к стене, и явно мечтали только об одном: чтобы очередь двигалась быстрее. Мужчина — другое дело. Он был средних лет, грузный, с оплывшим лицом и красными прожилками на носу, которые выдавали заядлого пьяницу даже в тусклом свете коридорной лампочки. Одет в несвежую майку, которая когда-то была белой, и тренировочные штаны с пузырями на коленях. В одной руке он держал полотенце и мыло, в другой — открытую банку пива, содержимое которой уже выплескалось ему на пальцы. От него разило перегаром так сильно, что запах перебивал даже плесень и рвоту. Он заметил Ризе сразу же, как только она вошла в коридор. Маленькие, заплывшие глазки прошлись по ней снизу вверх — от босых ног в дешёвых тапочках до всё ещё влажных после уборки волос, — и на его губах расползлась маслянистая, нетрезвая ухмылка. — О-о-о, — протянул он, покачнувшись и едва не выронив пиво. — А это что за куколка? Новенькая? Я тебя раньше не видел. Ризе ничего не ответила. Она встала в очередь, сохраняя между ним и собой расстояние, и уставилась в стену прямо перед собой. Лицо — спокойное. Глаза — пустые. Но мужик не унимался. Он развернулся к ней всем телом, обдав волной перегара, и сделал шаг ближе — нетвёрдый, но явно намеренный. — Эй, красавица, чего молчишь? — Он снова ухмыльнулся, обнажая неровные зубы с тёмными промежутками. — Я ж по-хорошему. У тебя глаза такие… фиолетовые. Необычные. Как у куклы. Ты что, кукла? Любишь играть в куклы? Он засмеялся собственной шутке — хрипло, влажно, — и сделал ещё один шаг. Теперь он стоял слишком близко. Ризе чувствовала запах его пота — кислый, липкий, — и видела, как капли пива дрожат на его небритом подбородке. — Слушай, а давай познакомимся поближе? — продолжал он, и его голос стал ниже, интимнее, грязнее. — У меня комната прямо здесь, на этаже. Номер семь. У меня и выпить есть, и закусить. Посидим, поболтаем. Ты такая худенькая, тебе надо кушать. А я как раз умею готовить. Хочешь, я тебе ужин сделаю? Он протянул руку — толстые пальцы с грязными ногтями — и попытался коснуться её плеча. Ризе дёрнулась, отстраняясь. Не от страха — от отвращения. Инстинкт внутри неё напрягся, оценивая ситуацию. Пьяный самец. Навязчивый. Слабый. Если он коснётся её ещё раз — если он посмеет, — она не сможет ответить так, как хочет. Не здесь. Слишком много свидетелей. Женщины в очереди. Тонкие стены. Но если он зайдёт дальше… — Ну чего ты ломаешься? — пробормотал он, снова приближаясь. — Я ж не кусаюсь. Ты чего, гордая? Или немая? Язычок покажи, а? Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё — судя по сальному блеску в глазах, что-то совсем мерзкое, — когда из-за поворота коридора раздался голос. — Отвали от неё, Джерри. Голос был низким, хрипловатым и звучал так, будто его обладательница привыкла, что её слушаются с первого раза. В коридор вошла Шейла. Черноволосая всё ещё была в той же кожаной куртке с заклёпками и тяжёлых ботинках, но теперь без сигареты — просто руки в карманах, плечи расправлены, подбородок вздёрнут. Она двигалась неторопливо, почти лениво, но в этой ленивости было что-то от большой кошки, которая знает, что добыча никуда не денется. Пьяный мужик — Джерри — замер. Ухмылка медленно сползла с его лица, как подтаявший жир со сковороды. — Шейла, — пробормотал он, отступая на шаг. — Я ж ничего. Я просто… поболтать… — Я сказала — отвали. Она подошла вплотную. Не к нему — к Ризе. И без тени смущения, без малейшего колебания закинула руку ей на плечо. Тяжёлую, уверенную руку в чёрном кожаном рукаве. Ладонь легла на плечо по-хозяйски, пальцы чуть сжались, и Шейла притянула Ризе к себе — не сильно, но достаточно, чтобы жест был недвусмысленным. — Это уже моя сучка, — сказала она, глядя Джерри прямо в глаза. — Так что иди проспись. И если я ещё раз увижу, что ты к ней подкатываешь, я тебе не только пиво отберу, но и кое-что другое. Ты меня знаешь. Джерри знал. Это было видно по тому, как он сдулся — буквально за секунду. Плечи опустились, рука с банкой пива безвольно повисла, а взгляд заметался между Шейлой, Ризе и женщинами в очереди, которые наблюдали за сценой с молчаливым, но явным интересом. — Да я… да я ж ничего такого, — забормотал он, пятясь. — Я ж не знал, что она твоя. Извини. Я ж не хотел. Я вообще в душ хотел, а тут… — Душ кончился, — отрезала Шейла. — Пошёл вон. Джерри ещё раз открыл рот, закрыл, издал какой-то невнятный звук и, пошатываясь, побрёл обратно по коридору — туда, откуда пришёл. Банка пива выпала из его пальцев и покатилась по линолеуму, оставляя за собой пенный след. Одна из женщин в очереди поджала губы и отвернулась. Вторая тихо хмыкнула. Шейла проводила его взглядом, затем повернула голову к Ризе. Её лицо было всё тем же — острым, наглым, с этой вечной усмешкой в уголке рта, — но теперь в нём читалось что-то ещё. Что-то похожее на… удовлетворение? Собственнический интерес? Или просто удовольствие от того, что она снова показала, кто здесь главный. — Ты как, принцесса? — спросила она, и её рука всё ещё лежала на плече Ризе. — Не успела заехать, а на тебя уже местные кобели слюни пускают. Привыкай. Здесь это нормально. Но ты теперь со мной, так что они будут знать своё место. Ризе медленно повернула голову и встретилась с ней глазами. Фиалковые — спокойные, без страха, без благодарности, но и без протеста. Она всё ещё играла роль. Тихой. Покорной. Принцессы, которую нужно защищать. — Спасибо, — сказала она тихо. Шейла усмехнулась — широко, открыто, и её тёмные глаза блеснули. — Не за что, куколка. — Она наконец убрала руку с её плеча, но перед этим чуть сжала пальцы — не больно, но ощутимо, как ставят метку. — Мой тебе совет: не ходи одна по вечерам. Здесь не только Джерри есть, есть и похуже. Если что — стучи ко мне. Моя дверь внизу, номер четыре. Я своих в обиду не даю. Она подмигнула — нахально, почти вызывающе, — развернулась и пошла обратно по коридору, цокая каблуками тяжёлых ботинок. Ризе смотрела ей вслед, и где-то в глубине её сознания хищник медленно, задумчиво облизнулся. Территория. Иерархия. Союзники. Шейла только что объявила её своей — и это было проблемой. Или возможностью. Она ещё не решила. Очередь продвинулась. Одна из женщин вышла из душа, закутанная в полотенце, и следующая по списку скрылась за пластиковой дверью. Ризе осталась ждать, сжимая в руках мыло и полотенце, и на её лице не дрогнул ни один мускул. Вода оказалась холодной. Не ледяной — до ледяной она не дотягивала, потому что трубы в общежитии, видимо, проходили где-то рядом с теплотрассой, — но и горячей её назвать было нельзя. Ризе стояла под тугими, колючими струями, прижавшись плечом к холодному кафелю, и смотрела, как вода стекает по её телу, собираясь в ручейки на ключицах, на рёбрах, на бёдрах. Мыло пенилось плохо — дешёвое, с резким химическим запахом, который должен был имитировать «альпийскую свежесть», но имитировал только дешёвый химический запах, — однако она тщательно намылила каждый сантиметр кожи. Волосы. Шею. Плечи. Спину. Ступни, которые всё ещё помнили холодный асфальт переулка. Холодная вода была даже кстати. Она отрезвляла. Смывала не только грязь и хлорку после уборки, но и липкое, неприятное ощущение, которое осталось после встречи с Джерри. Его взгляд. Его голос. Его пальцы, которые едва не коснулись её плеча. Она стояла, запрокинув голову, позволяя струям бить по лицу, и думала о том, что в следующий раз — если он снова подойдёт, если Шейлы не будет рядом, — ей, возможно, придётся нарушить правило «не привлекать внимания». И эта мысль не пугала её. Скорее — вызывала тёмное, глухое предвкушение где-то глубоко внутри. Она вымылась быстро — не потому что торопилась, а потому что с детства (чьего детства? она не помнила) привыкла не тратить воду зря. Или, может быть, просто потому что холодная вода не располагала к долгим банным процедурам. Закрутив кран, она выжала волосы, обернулась полотенцем и вышла из кабинки в облаке пара. В коридоре очереди уже не было. Только одна из женщин — та, что постарше, в застиранном халате, — всё ещё стояла у раковины, чистя зубы. Она бросила на Ризе короткий, безразличный взгляд и отвернулась. Ризе хотела было зайти в туалет — мочевой пузырь напоминал о себе глухим, ноющим давлением, — но стоило ей приоткрыть дверь, как запах ударил в ноздри с такой силой, что она отшатнулась. Внутри всё было обосрано. Унитаз, сиденье, даже часть стены рядом с бачком — кто-то, видимо, провёл здесь бурную ночь и не счёл нужным убирать за собой. Запах был настолько густым и едким, что даже её привыкший ко многому желудок сжался в спазме. Она захлопнула дверь и отступила на шаг. Нет. Только не здесь. Только не сегодня. Она вернулась в свою комнату, всё ещё закутанная в полотенце, и села на край кровати. Волосы капали на плечи, оставляя тёмные пятна на серой футболке, в которую она успела переодеться. Мысль о туалете никуда не делась — теперь она просто сидела и думала, что делать. Терпеть до утра? Спуститься вниз, на первый этаж, где, по слухам, был ещё один туалет? Нет. Если наверху такое, то внизу, скорее всего, ещё хуже. Завтра. Завтра утром она выйдет пораньше, найдёт какую-нибудь забегаловку, купит кофе и заодно воспользуется их туалетом. Наверняка в этом районе есть закусочные, где можно посидеть за чашкой кофе и где хотя бы относительно чисто. А пока — терпеть. Она легла на кровать, подтянула колени к груди, накрылась одеялом и уставилась в стену, слушая, как за окном снова начинается дождь. Утро встретило её всё той же серой моросью и запахом сырости. Ризе поднялась рано — по внутренним часам, которые, видимо, не зависели от амнезии, — оделась в то же, что и вчера, взяла немного наличных и вышла из общежития, стараясь не шуметь. В холле первого этажа никого не было — ни Шейлы, ни её свиты, ни Джерри. Только пустые банки на колченогом столике и переполненная пепельница напоминали о вчерашнем вечере. Улица встретила её влажным холодом и запахом мокрого асфальта. Она шла, засунув руки в карманы ветровки, и высматривала вывески. «Закусочная Мэгги» — гласила одна через два квартала. Облупленная, с потрескавшейся неоновой трубкой в витрине, но внутри горел свет и виднелись силуэты посетителей. Ризе толкнула дверь. Внутри пахло жареным беконом, подгоревшим тостом и кофе — настоящим, свежесваренным, не растворимым. Зал был маленьким: шесть столиков, стойка с высокими табуретами, пожилая официантка с уставшим лицом и невероятным начёсом на голове, которая разносила тарелки. Несколько мужчин в рабочих комбинезонах завтракали в углу. У стойки сидел парень в капюшоне и читал газету. Ризе заказала кофе — только кофе, хотя официантка покосилась на неё с лёгким недоумением, — и спросила, где здесь туалет. Туалет оказался крошечным, но чистым, с работающим замком, с туалетной бумагой и даже с жидким мылом у раковины. Она выдохнула с облегчением. Маленькая победа. Маленькая, но важная. Вернувшись к стойке, она села на табурет, обхватила ладонями горячую кружку и сделала первый глоток. Кофе был хорош — не больничный, не растворимый из банки, а настоящий, с горчинкой и глубоким, почти ореховым послевкусием. Она пила медленно, глядя в окно на серую улицу, на прохожих, спешащих по своим делам, на автобус, который с шипением закрыл двери и покатил дальше. Где-то внутри неё хищник мирно спал, убаюканный кофеином и теплом, и это было хорошо. Пока хорошо. Телевизор висел под потолком в углу закусочной — старый, с выпуклым экраном, закреплённый на кронштейне, который, судя по ржавчине, помнил ещё те времена, когда в Готэме иногда выглядывало солнце. Звук был приглушён, но достаточно различим, чтобы перекрывать шипение кофемашины и негромкий гул утренних посетителей. Ризе сидела за стойкой, обхватив ладонями кружку с кофе, и смотрела на экран. Там как раз начиналась утренняя передача. Она была яркой — слишком яркой для этого серого города, для этой закусочной с облупленной краской и уставшей официанткой, для этого утра, пропахшего подгоревшим тостом и сыростью. На экране улыбалась ведущая — блондинка с неестественно белыми зубами и причёской, которая, казалось, требовала часовых усилий и литров лака. Её соведущий — мужчина в дорогом костюме и с выражением лица, которое должно было означать «серьёзную журналистику», но на деле выглядело просто скучающим, — сидел рядом и перебирал бумаги. Заставка передачи — «Доброе утро, Готэм!» — сияла кислотными жёлтыми и розовыми буквами, которые совершенно не сочетались с тем, о чём они говорили. — …и снова наш город потрясён очередной вспышкой насилия, — произнесла блондинка, и её улыбка стала чуть менее сияющей, но всё ещё оставалась на месте, будто приклеенная. — Прошлой ночью Джокер совершил нападение на химический завод в промышленном районе. Очевидцы сообщают, что Клоун-Принц Преступного Мира был замечен на крыше завода незадолго до полуночи. Экран сменился кадрами с места событий. Любительская съёмка — камера дрожала, изображение было размытым, но Ризе разглядела достаточно. Зарево пожара на фоне ночного неба. Огромные клубы чёрного дыма, поднимающиеся над заводскими трубами. И фигура — тонкая, гибкая, в фиолетовом костюме, — стоящая на краю крыши. Лица было не разглядеть, но она узнала этот силуэт по фотографиям, которые показывали в больнице. Джокер. Камера дёрнулась вверх, пытаясь поймать его в фокус, но было поздно — фигура на крыше расхохоталась (звук был неразборчивым за шумом пожара и криками, но эхо смеха прокатилось по всей улице) и исчезла, растворилась в дыму, будто её и не было. — Джокер скрылся до прибытия полиции, — продолжил мужчина-соведущий, и его голос звучал устало, будто он читал этот текст не в первый раз и не в последний. — По предварительным данным, в результате взрыва и последующего пожара погибли двенадцать человек. Ещё двадцать шесть получили ранения различной степени тяжести. Большинство пострадавших — работники ночной смены. На экране появились новые кадры — уже с земли. Кареты скорой помощи. Носилки, накрытые белыми простынями. Люди в форме, оцепляющие территорию. Женщина, которую держат за плечи двое полицейских, а она кричит — без звука, но по её лицу видно, что кричит, — и тянет руки куда-то за оцепление, туда, где дымятся руины завода. Ризе смотрела на её лицо — перекошенное, мокрое от слёз, — и чувствовала странную пустоту внутри. Она понимала, что должна испытывать что-то. Жалость. Ужас. Скорбь. Но ничего не приходило. Только холодное, отстранённое наблюдение, как если бы она смотрела не на трагедию, а на документальный фильм о жизни далёких, незнакомых существ. — Бэтмен прибыл на место происшествия через восемь минут после первого вызова, — снова заговорила блондинка, и её голос приобрёл тот особый, почти благоговейный оттенок, с которым в Готэме всегда говорили о Бэтмене — смесь страха, уважения и застарелой, никуда не девшейся неприязни. — Ему удалось эвакуировать нескольких рабочих из горящего цеха, однако к тому моменту Джокер уже покинул место преступления. Наш корреспондент сообщает, что Бэтмен преследовал его до границы промышленного района, но Клоун снова ушёл. Кадры с Бэтменом были ещё более размытыми, чем с Джокером. Чёрный силуэт на фоне пламени. Плащ, развевающийся от жара. Резкое, почти нечеловеческое движение — и вот он уже взлетает на крышу, хватается за край тросомётом и исчезает из кадра. Кто-то в толпе за кадром закричал: «Это он! Бэтмен!» — и камера дёрнулась, пытаясь поймать его, но тщетно. — Полиция Готэма отказалась от комментариев, — добавил соведущий. — Однако источники, близкие к расследованию, сообщают, что Джокер, предположительно, охотился за химическими реагентами, которые хранились на складе завода. Что именно он пытался украсть или создать — пока неизвестно. Экран снова сменился — теперь показывали карту города с отмеченными красным точками нападений. Их были десятки. Ризе смотрела, как мелькают районы: Ист-Энд, Аркхем, Промышленный, Бернсайд, Боулери. Этот город был похож на шахматную доску, на которой играли не в шахматы — в бойню. — Власти призывают граждан сохранять бдительность и не приближаться к промышленному району до завершения расследования, — заключила блондинка, и её улыбка наконец-то угасла до нейтрального, дежурного выражения. — А теперь — к другим новостям. В Метрополисе открывается новая… Голос ведущей перекрыл громкий скрежет — один из рабочих в углу закусочной отодвинул стул и поднялся, бросив на экран короткий, полный отвращения взгляд. — Опять этот клоун, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь. — Двенадцать человек. Как по расписанию. Что Бэтмен, что полиция — толку ноль. Только трупы и пустые обещания. Его напарник хмыкнул и отхлебнул кофе. — Привыкай. Это Готэм. Здесь по-другому не бывает. Ризе оторвала взгляд от телевизора и снова посмотрела в окно. Дождь усилился, стекая по стеклу мутными потоками. Где-то там, в этом городе, прямо сейчас скрывался человек с белой кожей и кровавой улыбкой, который прошлой ночью убил двенадцать человек — просто так, ради кражи, ради шутки, ради того, что было понятно только ему одному. И где-то там же скрывался другой — в чёрном плаще, — который пытался его остановить, но снова не успел. Двенадцать человек. Она повторила это число в голове, пробуя его на вкус, как пробуют незнакомое слово. Двенадцать — это много. Это больше, чем три. Это достаточно, чтобы прокормиться на недели вперёд. Но люди, которых убивал Джокер, шли в расход просто так — их не ели. Их просто уничтожали. И в этом была какая-то… расточительность. Непрактичность. Как если бы охотник убил стадо оленей и оставил гнить в лесу, не взяв ни куска. Она сделала ещё глоток кофе. Горький. Горячий. Настоящий. — Ещё будете заказывать что-нибудь? — спросила официантка, проходя мимо с кофейником в руке. Ризе покачала головой, не оборачиваясь. — Только кофе. Спасибо. Поиск работы оказался испытанием, к которому она была готова морально, но не практически. Ризе выходила из закусочной с твёрдым намерением прочесать каждый уголок Бернсайда и прилегающих кварталов, пока кто-нибудь не согласится её взять. Она не знала, сколько у неё времени до того, как голод станет по-настоящему опасным, но инстинкт подсказывал: счёт идёт на дни. Может, на неделю. Может, меньше. Первым местом стала круглосуточная аптека на углу. Объявление на двери гласило: «Требуется помощник фармацевта. Опыт не обязателен. Обучение на месте». Ризе толкнула дверь, колокольчик звякнул, и фармацевт — пожилая женщина с острым, как птичий клюв, носом и поджатыми губами — оглядела её с ног до головы. — Документы, — сказала она вместо приветствия. — У меня пока нет. Они в процессе оформления, — честно ответила Ризе. — Без документов — никак. Извините. Колокольчик звякнул снова, уже на выходе. Вторым местом стала пекарня. Третьим — продуктовый магазин. Четвёртым — химчистка. Пятым — мастерская по ремонту обуви. Везде одно и то же. «Документы». «Социальная карта». «ИНН». «Разрешение на работу». Слова, которые ничего ей не говорили, но были стеной — высокой, непробиваемой, глухой. Она стояла перед этой стеной и стучалась в неё снова и снова, но ответ был неизменным: «Без документов — никак». После десятого отказа она сменила тактику. Если официальные места не берут — нужно искать неофициальные. Стройки. Мойки машин. Круглосуточные ларьки. Забегаловки, где платят наличными под столом. Она заходила в каждое заведение, которое выглядело достаточно потрёпанным, чтобы не задавать лишних вопросов, и предлагала себя: уборщица, посудомойка, разнорабочая. В закусочной на Пятой улице менеджер — толстый мужчина с сальными волосами и пятнами пота под мышками — долго смотрел на неё, потом ухмыльнулся и сказал: — Работу? Для такой куколки всегда найдётся работа. У меня есть клиенты, которые хорошо платят за… частные встречи. Он подмигнул. Маслянисто. Мерзко. Ризе развернулась и вышла, не сказав ни слова. В баре на углу Восьмой и Линкольна было то же самое, только ещё грязнее. Хозяин — старый, прокуренный насквозь, с татуировками на костяшках пальцев — оглядел её фигуру, присвистнул и сказал, что «такая девочка может заработать за ночь больше, чем за месяц мытья стаканов». Она вышла и оттуда. В мастерской по ремонту мотоциклов — промасленный бетонный пол, календарь с полуголыми женщинами на стене, запах бензина и металлической стружки — механик хотя бы не предлагал постель. Он просто сказал: «Без документов не возьму, даже не проси», — и отвернулся к разобранному двигателю. К вечеру она обошла, наверное, двадцать мест. Может, больше. Ноги гудели, несмотря на регенерацию. В горле пересохло. Кофе, выпитый утром, давно перестал греть, а нового она не покупала — берегла наличные. Деньги, выданные Элис, таяли быстрее, чем хотелось бы. Пособие ещё не пришло. Карточку обещали через неделю, но неделя только началась. Она сидела на скамейке у автобусной остановки под мелким, надоедливым дождём и смотрела, как мимо проносятся машины. Люди вокруг спешили по своим делам — кто с работы, кто на работу, кто в магазин, кто в бар. У них были документы. У них были имена. У них было прошлое. У неё не было ничего, кроме пустоты в голове и голода, который с каждым часом становился всё настойчивее. Голод. Она чувствовала его теперь постоянно. Не так, как в переулке — не тот дикий, ослепляющий вопль, — а иначе: глухо, подспудно, как зуд под кожей, как далёкий гул, который невозможно заглушить. Кофе помогал. Она выпила ещё стаканчик в первой попавшейся забегаловке, но эффект был уже не тот. Раньше он приглушал голод на несколько часов. Теперь — едва на час. А может, и на полчаса. Голод просыпался, тянулся внутри неё, как просыпается после спячки зверь — медленно, лениво, но неотвратимо. Она смотрела на прохожих. На их лица. На их шеи. На то, как пульсирует жилка под кожей у мужчины, который остановился закурить рядом с остановкой. На то, как женщина с детской коляской наклоняется поправить одеяльце, и под тонкой тканью её блузки проступают очертания плеча — мягкого, тёплого, полного крови. Ризе отвёла взгляд. Сжала кулаки в карманах ветровки. Нет. Не здесь. Не сейчас. Слишком много людей. Слишком светло. Она поднялась со скамейки и пошла обратно в общежитие. Пешком. Долго. Под дождём. Путь занял почти час, и всё это время она думала о том, что план «охотиться подальше от дома» был правильным, но недостаточным. Нужно не просто уходить подальше. Нужно найти место, где люди исчезают бесследно. Где нет камер. Где нет патрулей. Где полиция не задаёт вопросов, потому что у них и так полно работы. Такие места должны быть. Готэм — большой город. Достаточно большой, чтобы спрятать пару десятков тел. Общежитие встретило её всё тем же запахом табака, спирта и химии. В холле на диване снова сидела компания Шейлы — в том же составе, с теми же банками пива, с той же музыкой из телефона. Триш что-то громко рассказывала, размахивая руками. Никки бренчала на гитаре. Шейла курила, закинув ноги на столик. При виде Ризе она приподняла бровь и выпустила струю дыма в потолок. — О, принцесса вернулась. Ты чего такая мокрая? Гуляла под дождём? Или опять этот козёл Джерри приставал? Ризе покачала головой, не останавливаясь. — Работу искала, — бросила она на ходу. — Не нашла. — Без документов? — хмыкнула Триш. — Забудь. Тут даже с документами хрен найдёшь. Ты бы лучше… Она не договорила. Шейла ткнула её локтем в бок, и Триш заткнулась, уткнувшись в банку пива. Ризе поднялась на третий этаж, открыла дверь своей комнаты и вошла внутрь. Закрылась. Прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, пока не оказалась сидящей на полу. Голод. Он уже не был подспудным. Он был громким. Он пульсировал в висках, в животе, в кончиках пальцев. Она чувствовала, как что-то внутри неё просыпается окончательно — то самое, что в переулке выпустило щупальца и разорвало троих человек. То самое, что наслаждалось вкусом плоти. То самое, что требовало ещё. Она закрыла глаза и прижалась затылком к холодной двери. Кофе больше не спасал. Нужно было охотиться. Сегодня. Может, завтра. Но скоро. Очень скоро. Ризе открыла глаза, и в тусклом свете лампочки под потолком её зрачки на долю секунды стали алыми. Затем снова фиалковыми. Она поднялась с пола, подошла к окну и выглянула наружу. Дождь усиливался. Город за окном тонул в темноте и сырости. Где-то там, в этой темноте, была еда. Нужно было только найти её. И не попасться. Три дня слились в один бесконечный, серый марафон. Утро — поиск работы. День — очереди, отказы, грязные намёки, косые взгляды. Вечер — возвращение в общежитие, где в холле всё так же сидела компания Шейлы (они, кажется, вообще не двигались с места, как часть интерьера — только банки пива менялись да пепельница переполнялась). Ночь — она лежала на кровати, прислушиваясь к голоду, который уже не был глухим. Он стал громким. Он требовал. Он нашёптывал: выйди на улицу, найди кого-нибудь, ты же знаешь, как это просто. Но она держалась. Пока держалась. Днём было легче — отвлекалась на ходьбу, на разговоры, на лица. Ночью — труднее. Ночью хищник внутри неё просыпался и скрёбся о стенки сознания, как зверь в клетке. На третий день удача наконец повернулась к ней лицом. Пиццерия называлась «У Фредди» и располагалась на углу Девятой улицы и какого-то безымянного переулка, забитого мусорными баками. Вывеска — пластиковая, пожелтевшая от времени, с отвалившейся буквой «Ф», так что читалось «редди». Витрина, заляпанная дождевыми разводами. Внутри — четыре пластиковых столика, стойка с кассовым аппаратом, стеклянная витрина с двумя сиротливыми кусками пиццы, которые выглядели так, будто их испекли ещё на прошлой неделе. И запах — тяжёлый, маслянистый, пропитавший каждый сантиметр этого места. Запах сыра, томатной пасты, дешёвой колбасы и табачного дыма. Хозяин — мужчина лет пятидесяти, которого, как она позже узнала, звали Фредди (да, то самое «Ф» с вывески), — встретил её без восторга, но и без похоти. Он был высоким, тощим, с жёлтыми от никотина пальцами и вечной сигаретой в углу рта. Пепел сыпался на фартук, на стойку, на пиццу — он не замечал или не обращал внимания. Глаза — уставшие, красные, в сетке лопнувших капилляров. Голос — хриплый, как старая магнитофонная запись, которую прокрутили слишком много раз. — Без документов, говоришь? — переспросил он, затягиваясь и выпуская дым в потолок. — А с полицией проблемы есть? — Нет. Просто документы ещё не готовы. Жду. Он оглядел её — не как женщину, а как потенциальный актив, как человек, который давно ведёт бизнес на грани рентабельности и не может позволить себе привередничать. — Кассу знаешь? — Разберусь. — По-английски говоришь нормально. Считать умеешь? — Умею. — На вид неглупая. — Он затянулся ещё раз, закашлялся — долгим, влажным кашлем курильщика, — и сплюнул в мусорное ведро за стойкой. — Ладно. У меня тут всё на мне: я и пиццу готовлю, и развожу, и заказы принимаю. Заебался. Прибыль теряю, потому что пока я с тестом вожусь, клиенты уходят — некому на кассе стоять. Возьму тебя. Плачу наличными, в конце недели. Двенадцать долларов в час. Смены с десяти до десяти, но если заказов нет, можешь уходить раньше. Питание — одна пицца в день бесплатно. Идёт? Ризе кивнула. Двенадцать долларов в час — для этого района, для этой дыры, для работы без документов — было более чем нормально. Она не собиралась спорить. Бесплатная пицца её, конечно, не интересовала — от одного запаха теста и сыра желудок сжимался в тошнотворном спазме, — но это было неважно. Важна была работа. Важен был легальный повод находиться вне общежития допоздна. Важна была зарплата. — Тогда завтра в десять, — сказал Фредди, туша сигарету прямо о край стойки. — Опоздаешь — уволю. У меня тут не детский сад. На следующий день она вышла на работу. Это оказалось не так уж сложно. Кассовый аппарат был старым, механическим, с тугими кнопками, но она разобралась с ним за первые полчаса. Заказы были простыми: «Пепперони и сыр», «Маргарита», «С грибами и ветчиной». Всё, что не помещалось в стандартное меню, Фредди готовить отказывался — «это вам не итальянский ресторан, это пиццерия на вынос». Клиентов было немного: рабочие с ближайшей стройки, студенты из общежития, редкие прохожие, забредшие сюда от безысходности, потому что всё остальное в радиусе трёх кварталов уже закрылось. Ризе стояла за стойкой, пробивала чеки, выдавала коробки с горячей пиццей, отсчитывала сдачу. Фредди, когда не готовил, садился у чёрного входа и курил — одну за одной, — глядя в стену соседнего здания. Иногда он исчезал на полчаса с термосумкой, чтобы развезти заказы, и тогда Ризе оставалась одна. Она не воровала из кассы. Она не обманывала клиентов. Она была идеальным работником — тихим, незаметным, исполнительным. Фредди, кажется, был доволен. По крайней мере, он не кричал и не хамил, а это в её положении было почти как похвала. На второй день, в обеденный перерыв, когда клиентов не было, а Фредди сидел у чёрного хода с очередной сигаретой, Ризе вышла к нему. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел в серое небо, из которого снова начинал накрапывать дождь. — Мистер Фредди, — сказала она, — можно спросить? Он хмыкнул, не оборачиваясь. — Валяй. — Я тут недавно в городе. Плохо знаю районы. Есть места, куда лучше не соваться? Фредди затянулся, выпустил дым и повернул к ней голову. В его красных глазах мелькнуло что-то — не любопытство, скорее ленивое удивление. — Ты везде не суйся, — сказал он. — Это Готэм. Тут в любом переулке могут башку проломить. Но если хочешь конкретики… — Он выдержал паузу, затянулся ещё раз. — Ист-Энд. Особенно ближе к докам. Там такое творится, что полиция вообще не ездит. Вызовешь — не приедут. Камер нет, освещения нет, одни бомжи да наркоманы. Ещё Нэрроуз — это вообще дыра, там даже днём темно. Но туда лучше не лезь, если жить хочешь. А, и промзона за старой электростанцией — там по ночам вообще ни души. Склады пустые, цеха заброшенные. Говорят, там банды иногда тусуются, но я лично не видел. Он бросил окурок в лужу и тут же достал новую сигарету. — А тебе-то зачем? — спросил он, прикуривая. — Свидания назначать? — Просто хочу знать, где не гулять по вечерам, — спокойно ответила Ризе. — Ну, тогда вообще нигде не гуляй, — хмыкнул Фредди. — Сиди дома. Или здесь сиди. Тут хоть пицца есть. Он закашлялся, сплюнул и ушёл обратно на кухню, оставив её стоять у чёрного хода под мелким дождём. Ризе смотрела ему вслед, и в её голове аккуратно, как на карту, ложились новые ориентиры. Ист-Энд. Доки. Нэрроуз. Промзона за электростанцией. Заброшенные склады. Нет камер. Нет полиции. Никто не увидит. Никто не услышит. Никто не найдёт. Она вернулась за стойку, поправила фартук и снова встала у кассы. На лице — всё то же тихое, вежливое выражение. Внутри — хищник довольно облизнулся и снова задремал, зная, что ждать осталось недолго. Смена закончилась в десять вечера. Фредди, уже порядком охрипший от кашля и сигаретного дыма, отсчитал ей дневную выручку наличными — мятые купюры, пахнущие табаком и маслом, — и махнул рукой в сторону витрины. — Забирай свою пиццу. Перед закрытием всё равно выкидывать. Это был стандартный уговор: одна бесплатная пицца за смену. Ризе не нужна была эта пицца. Один запах теста, сыра и томатной пасты, пропитавший всё в этой забегаловке, вызывал у неё глухую тошноту, которая подкатывала к горлу и заставляла дышать ртом. Но отказаться — значило бы вызвать вопросы. Почему не ест? Что с ней не так? Может, у неё деньги есть на что-то другое? Может, она вообще не человек? Фредди и так смотрел на неё иногда слишком долго, слишком пристально — не с похотью, а с тем особым, настороженным любопытством, которое появляется у пожилых, много повидавших людей, когда они чуют что-то неправильное, но не могут понять, что именно. Не стоило давать ему лишние поводы. — Спасибо, — сказала она и взяла картонную коробку. Пицца была ещё тёплой. Жир просочился сквозь картон, оставив на донышке тёмное, маслянистое пятно. Ризе держала коробку перед собой обеими руками и шла по вечерним улицам Бернсайда, вдыхая запах пепперони и расплавленного сыра, который для любого нормального человека был бы аппетитным, а для неё — почти ядовитым. Дождь наконец прекратился, но воздух оставался сырым и холодным. Тротуары блестели в свете редких фонарей. Прохожих почти не было — только пара бездомных, копавшихся в мусорных баках у перекрёстка, да какой-то мужчина, быстро прошагавший мимо с поднятым воротником. Где-то вдалеке выла полицейская сирена — звук настолько привычный, что на него уже никто не обращал внимания. Общежитие встретило её всё той же мигающей лампочкой на втором этаже и всё тем же запахом табака, спирта и сладковатой химии. В холле, разумеется, снова сидели они. Шейла, Триш и Крошка Никки. Сегодня они были не одни — на колченогом столике стояла уже знакомая Ризе батарея пивных банок, но в пепельнице теперь лежали и чужие окурки, а на полу рядом с диваном валялась пустая бутылка из-под дешёвого виски. Видимо, вечер у них был насыщенный. При виде Ризе с коробкой пиццы в руках все три головы повернулись одновременно, как у стаи ворон, заметивших что-то блестящее. Шейла подняла бровь и выпустила струю дыма в потолок. — О-о-о, принцесса с добычей, — протянула Триш, и её круглое лицо расплылось в пьяной, маслянистой ухмылке. — Откуда пицца? Угостишь? Ризе остановилась. Коробка всё ещё была тёплой в её руках. Она посмотрела на Триш, на Шейлу, на Никки, которая уже отложила гитару и теперь смотрела на пиццу с голодным, почти звериным блеском в глазах. Она вспомнила Шейлу в коридоре у душа. Её руку на своём плече. «Это уже моя сучка». «Я своих в обиду не даю». Вспомнила, как три дня подряд эти трое не делали ей ничего плохого — просто сидели в своём углу, курили, пили, смеялись. Не лезли. Иногда даже кивали в знак приветствия. Шейла была территориальной, наглой, но в её наглости была какая-то странная, извращённая забота. — Держите, — сказала Ризе и протянула коробку. Триш оживилась и буквально выхватила пиццу у неё из рук. Крышка откинулась, и запах пепперони ударил в воздух, смешиваясь с табачным дымом. Никки издала радостный, почти детский вопль и тут же схватила первый кусок, обжигая пальцы. Триш последовала её примеру. Шейла не торопилась — она затушила сигарету, поднялась с дивана и подошла к Ризе, скрестив руки на груди. — А ты сама чего? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, фирменная шеловская смесь нахальства и подозрительности. — Не голодная? Ризе покачала головой. — Я такое не ем. Повисла короткая пауза. Шейла наклонила голову набок, и её тёмные глаза сузились, изучая Ризе с новым, обострённым вниманием. Триш, не отрываясь от пиццы, пробормотала с набитым ртом: «Чё, на диете, что ли?» Никки просто хихикнула, но Шейла не смеялась. Она смотрела на Ризе так, будто только что заметила что-то, чего не видела раньше. Какую-то трещину в образе тихой, безобидной принцессы. — Хм, — сказала она наконец и пожала плечами, но взгляд остался всё тем же — цепким, запоминающим. — Ну, как знаешь. Спасибо за пиццу. — Не за что, — ответила Ризе и пошла к лестнице. Она уже взялась за перила, когда Шейла окликнула её. — Эй, новенькая. Ризе обернулась. Черноволосая стояла всё там же, в центре холла, но теперь на её лице играла та самая усмешка, которую Ризе уже научилась узнавать — нахальная, собственническая, но не злая. — Ты странная, — сказала Шейла. — Очень странная. Но хорошая. Иди спать. Триш с набитым ртом подняла банку пива в импровизированном тосте. Никки помахала рукой, перепачканной томатным соусом. Ризе кивнула и начала подниматься по ступеням, а за спиной у неё три голоса — низкий Шейлы, хриплый Триш и писклявый Никки — уже что-то бурно обсуждали, перебивая друг друга. Кажется, спорили, кому достанется последний кусок. Новая смена начиналась как обычно — с запаха табака и старого масла, с кашля Фредди за кухонной дверью, с тугих кнопок кассового аппарата, которые нужно было продавливать с усилием, чтобы они сработали. Ризе вставала за стойку ровно в десять утра, надевала фартук, проверяла наличие мелочи в кассе и ждала первых посетителей. За неделю она успела выучить меню наизусть — впрочем, учить там было почти нечего: пицца «Пепперони», пицца «Маргарита», пицца «С грибами», пицца «Мясное ассорти» (которое Фредди готовил из остатков всего, что залежалось в холодильнике), и ещё «Фирменная от Фредди» — с ананасами и ветчиной, которую никто никогда не заказывал, но Фредди упорно вносил её в меню, потому что «когда-нибудь кто-нибудь да клюнет». Клиенты в будние дни были предсказуемыми. Рабочие со стройки в обеденный перерыв — они брали по два куска и банку содовой, ели стоя, стряхивая крошки на пол, и уходили, оставляя после себя запах пота и цементной пыли. Пара офисных клерков из соседнего квартала — эти заказывали целую пиццу на двоих и долго сидели за пластиковым столиком, обсуждая какие-то отчёты и начальников. Иногда заходили матери с детьми — дети ныли, матери устало одёргивали их и заказывали самый дешёвый кусок. Всё было рутинно, почти скучно. Но иногда заходили и другие. Готэм был городом фриков — это Ризе поняла быстро, ещё по телевизору в больнице. Но одно дело — видеть их на экране, и совсем другое — когда они заходят в твою пиццерию. Первый появился во вторник, ближе к вечеру. Он был высоким, невероятно тощим, с лицом, которое выглядело так, будто его наспех слепили из глины, а потом забыли разгладить. Глаза — разного размера. Нос — длинный, загнутый книзу, почти касающийся верхней губы. На подбородке — редкая поросль волос, которую он, видимо, считал бородой. Одет он был в нечто среднее между лабораторным халатом и плащом — грязно-белое, в пятнах, с множеством карманов, из которых торчали какие-то пробирки и пинцеты. От него пахло химией и чем-то кислым. — Добрый вечер, юная леди, — произнёс он скрипучим, высоким голосом, приближаясь к стойке мелкими, дёргаными шагами. — Я слышал, у вас подают пиццу. Это правда? Ризе, не моргнув глазом, кивнула. — Да, сэр. Что желаете? — Желаю? — Он склонил голову набок, будто вопрос поставил его в тупик. — Желаю… хм… А у вас есть пицца с рыбой? С живой рыбой? Чтобы она ещё трепыхалась? — Нет, сэр. У нас только пепперони, маргарита, с грибами, мясное ассорти и фирменная с ананасами. Человек-птица (так она мысленно его окрестила) разочарованно выдохнул, пробормотал что-то про «отсутствие гастрономического разнообразия в этом проклятом городе» и удалился, так ничего и не заказав. Фредди, выглянувший с кухни, проводил его взглядом и сплюнул в ведро. — Видала? — сказал он. — Это ещё нормальный. Тут иногда такие заходят — волосы дыбом. В среду, около полудня, в пиццерию ввалился человек, который выглядел как ходячий аквариум. Его кожа была бледной, почти прозрачной, с голубоватым оттенком, а вены на руках и шее светились тусклым, зеленоватым светом, будто по ним текла не кровь, а какая-то люминесцентная жидкость. Он заказал три куска «Пепперони», заплатил мелочью, которую высыпал из мокрого кошелька, и съел всё за минуту, не отходя от стойки. Потом молча кивнул и вышел, оставив на пластиковом подносе лужицу воды. В четверг вечером зашла женщина в чёрном. Полностью в чёрном — платье, вуаль, перчатки, туфли. Лица было не разглядеть, но голос звучал глухо, как из-под земли. Она заказала «Маргариту» и попросила порезать её на тринадцать кусков. Ризе порезала. Женщина села за столик в самом тёмном углу, съела ровно половину каждого куска — никогда не доедая до конца, — потом встала и ушла, не сказав ни слова. Когда Ризе подошла убрать поднос, на столе лежала идеально ровная стопка монет — ровно столько, сколько стоила пицца, ни центом больше, ни центом меньше. Но самым запоминающимся был посетитель в пятницу. Он появился ближе к закрытию — низкорослый, лысый, в очках с толстенными линзами, которые делали его глаза огромными, как у глубоководной рыбы. За спиной у него висел рюкзак, из которого доносился ритмичный, механический писк. Он подошёл к стойке, вытащил из кармана блокнот и, не поздоровавшись, начал задавать вопросы. — Скажите, мисс, вы когда-нибудь задумывались о том, что сыр — это не продукт, а форма коллективного разума? Что если плесень на сыре — это способ коммуникации? Что если каждый кусок моцареллы несёт в себе зашифрованное послание от древней цивилизации? Ризе моргнула. — Я не знала, сэр. Вам какую пиццу? Он заказал «Мясное ассорти», но попросил убрать всё мясо, заменив его дополнительным сыром. Потом заявил, что пицца должна быть квадратной, потому что «круг — это иллюзия, навязанная нам правительством для контроля над сознанием». Ризе передала заказ Фредди. Фредди выслушал, выругался сквозь зубы и сказал, что сделает квадратную, лишь бы этот псих свалил. Псих свалил, но перед уходом оставил на стойке визитку: «Доктор Эразмус Квигли. Исследование паранормальных сырных явлений. Консультации. Лекции. Дегустации». К концу недели Ризе уже почти привыкла к тому, что Готэм — это город, где нормальность была исключением, а безумие — правилом. Фрики заходили, фрики уходили, фрики оставляли после себя странные запахи и ещё более странные воспоминания. Она стояла за стойкой, пробивала чеки, улыбалась (вежливо, но не слишком), и никто из них не догадывался, что девушка с фиалковыми глазами и пурпурными волосами, которая продаёт им пиццу, — тоже фрик. Просто её безумие было спрятано глубже. До поры до времени. Голод становился невыносимым. К пятнице вечером — после той самой смены с квадратной пиццей и сырным безумием — он уже не был фоновым гулом. Он кричал. Он требовал. Он скрёбся изнутри, как зверь, которого слишком долго морили голодом. Кофе больше не помогал совсем — она выпила шесть стаканчиков за смену, и каждый следующий был как вода. Организм требовал другого. Горячего. Живого. Плоти. После смены она не пошла домой. Она знала, что если вернётся в общежитие, в свою чистую, пустую комнату, то просто будет лежать и слушать, как голод пожирает её изнутри. Нужно было действовать. Фредди, уже запиравший кассу, покосился на неё. — Ты куда это на ночь глядя? Домой иди. Нечего по улицам шляться. — У меня дела, — коротко ответила она и вышла в темноту. Карта опасных районов, которую она мысленно составила по обрывкам разговоров — Фредди, Триш, даже Джерри, который однажды проболтался о том, где «братва тусуется», — лежала в голове, как свёрнутый свиток. Ист-Энд. Доки. Промзона за электростанцией. Нэрроуз. Все они были далеко от Бернсайда, и все они обещали одно: никаких камер, никакой полиции, никаких свидетелей. Она выбрала промзону. Идти пришлось долго — почти час пешком через спящие (или притворяющиеся спящими) кварталы. Чем дальше она уходила от Бернсайда, тем темнее становились улицы. Фонари здесь не горели вообще — то ли разбиты, то ли отключены за неуплату. Дома стояли тёмными громадами, окна заколочены, двери заварены. Граффити на стенах — агрессивные, зубастые, с непонятными символами, от которых веяло угрозой. Промзона начиналась за старым железнодорожным мостом. Ризе перешла через рельсы, ступая по скользким от сырости шпалам, и оказалась в лабиринте заброшенных складов, ржавых цистерн, полуразрушенных цехов с выбитыми стёклами. Воздух здесь был другим — тяжёлым, маслянистым, с примесью ржавчины и чего-то химического. Ни огонька. Ни звука, кроме далёкого лая собак и ветра, гуляющего между пустыми ангарами. Она шла медленно, прислушиваясь. Инстинкт хищника работал на полную мощность — оценивал акустику пространства, отмечал потенциальные укрытия, сканировал запахи. Где-то пахло крысами. Где-то — старым машинным маслом. А где-то — людьми. Человеческий запах она учуяла раньше, чем услышала шаги. Пот, дешёвое пойло, немытые тела. Трое. Может, четверо. Они вышли из-за перевёрнутого грузовика — ржавого остова без колёс, который стоял здесь, наверное, с тех времён, когда промзона ещё была живой. Гопники. Классические. Высокие ботинки, грязные джинсы, куртки с капюшонами. У одного в руках была цепь. У второго — обрезок трубы. У третьего — нож, которым он лениво постукивал по ладони. — О, гляньте, — протянул первый, тот, что с цепью. — Заблудилась, красавица? Он шагнул вперёд, и в тусклом свете луны, пробившемся сквозь облака, Ризе разглядела его лицо: молодое, но уже побитое жизнью, с кривым шрамом через подбородок и пустыми, рыбьими глазами. От него пахло перегаром. — Ты чё тут делаешь? — спросил второй, с трубой. — Не знаешь, что это наша территория? Ризе не ответила. Она стояла неподвижно, опустив руки, и смотрела на них. Хищник внутри неё проснулся окончательно — и был в ярости. Его разбудили раньше времени. Он думал, что охота начнётся так, как он планировал: тихо, скрытно, с одним противником, которого она выберет сама, заманит в ловушку, убьёт быстро и беззвучно. А вместо этого — трое наглых самцов, которые сами вышли на неё, которые скалятся и размахивают оружием, которые даже не подозревают, с чем имеют дело. Что ж. Трое — это даже лучше. Троих хватит надолго. Она уже готова была выпустить щупальца. Уже почувствовала, как они начинают шевелиться под кожей лопаток, как кровь закипает в жилах, как глаза меняют цвет — фиалковый уступает место алому, — когда сверху раздался звук. Шорох. Лёгкий, почти невесомый, как если бы птица села на крышу. Но это была не птица. Все четверо — и она, и гопники — подняли головы одновременно. На краю крыши ближайшего склада, на фоне мутной луны, стояла фигура. Не Бэтмен — слишком маленькая, слишком лёгкая. Подросток? Юноша? Плащ — не чёрный, а тёмно-красный, почти алый, развевался на ветру. На груди — эмблема, похожая на стилизованную букву R. И жёлтый плащ поверх — яркий, почти светящийся в темноте. Робин. Она узнала его по телевизору. Напарник Бэтмена. Мальчишка, который сражался с преступниками наравне со взрослыми. В новостях его показывали реже, чем Бэтмена, но достаточно, чтобы она запомнила. — Четыре на одного? — раздался голос сверху. Молодой. Почти мальчишеский. Но с той особой сталью, которая бывает только у тех, кто слишком рано повзрослел. — Нечестно. Может, попробуете три на одного? Я предлагаю себя. Гопники замерли. Тот, что с цепью, вырубился первым: — Это ж Робин! Валим отсюда! Но было поздно. Мальчишка в красно-жёлтом спрыгнул с крыши — легко, как кошка, — и приземлился прямо перед ними. Движения были быстрыми, отточенными, профессиональными. Цепь — выбита из рук ударом ноги. Труба — заблокирована и вывернута. Нож — отправлен в полёт в ближайшую стену. Через десять секунд все трое лежали на земле, стоная, а Робин стоял над ними, даже не запыхавшись. Затем он повернулся к ней. — Вы в порядке, мисс? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя забота, от которой ей стало почти больно. — Вы ранены? Ризе стояла, сжимая кулаки. Внутри неё всё клокотало. Щупальца — уже готовые вырваться, уже ждавшие только команды — втянулись обратно, давясь от разочарования. Глаза снова стали фиалковыми. Она стояла и смотрела на этого мальчишку — на его открытое, почти детское лицо (он был старше, чем казался сверху, но всё равно очень молод), на его плащ, на его нелепую эмблему, — и ненавидела его в этот момент так сильно, как не ненавидела ещё никого в своей новой жизни. Он спас её. Он, чёрт бы его побрал, спас её. От гопников. От еды. От охоты, которая должна была накормить её на неделю вперёд. — Да, — выдавила она сквозь зубы. — В порядке. — Это опасный район, — сказал он, убирая в ножны какое-то оружие — она не разглядела, какое именно. — Вам не следует здесь находиться одной по ночам. Позвольте проводить вас до безопасного квартала. — Не нужно. Я сама. — Но… — Я сказала — сама. Голос прозвучал резче, чем она хотела. Робин на мгновение замер, и на его лице промелькнуло странное выражение — не обида, скорее удивление. Он смотрел на неё, будто что-то почувствовал, но не мог понять, что именно. — Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда просто идите прямо по этой дороге, никуда не сворачивайте. Через полмили будет освещённый перекрёсток. Там безопасно. — Спасибо, — сказала Ризе, и это слово прозвучало как проклятие. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Он стоял и смотрел ей вслед — она знала это, даже не оборачиваясь. Стоял и, возможно, думал, что спас ещё одну невинную жертву готэмских улиц. Она шла домой, и голод выл внутри неё, как раненый зверь. Ризе вернулась в общежитие около полуночи. Холл был пуст — даже вездесущая троица сегодня разошлась по комнатам. Только свет всё так же мигал на втором этаже, и из чьей-то двери доносился храп. Она поднялась на свой этаж, открыла дверь комнаты и вошла в темноту. Включила свет. Села на кровать. Уставилась в стену. На коленях лежали сжатые кулаки — она даже не заметила, как сильно стиснула пальцы, так что ногти оставили на ладонях белые полумесяцы. На душе было пусто и зло. Не просто зло — холодно, как будто внутри неё образовалась ледяная пустота. Она была так близко. Три жертвы. Три. Этого хватило бы, чтобы заглушить голод на недели. И всё испортил мальчишка в разноцветном трико. «Вы в порядке, мисс?» — мысленно передразнила она его голос и скрипнула зубами. На следующий день она работала в вечернюю смену. Стояла за стойкой, пробивала чеки, улыбалась клиентам — всё как обычно. Фредди курил у чёрного хода. В пиццерии пахло сыром и маслом. Где-то в дальнем углу два студента спорили о чём-то, размахивая кусками «Маргариты». Всё было как всегда. Когда смена закончилась, она взяла свою коробку с пиццей — бесплатную, за смену, — и молча пошла домой. Дождь снова начался, мелкий и противный, но она даже не накинула капюшон. Просто шла сквозь него, держа коробку перед собой. В общежитии было на удивление тихо. Но троица, конечно, сидела в холле. Шейла курила, закинув ноги на столик. Триш пила пиво. Никки дребезжала на гитаре что-то медленное, почти меланхоличное. Ризе подошла к ним, молча поставила коробку с пиццей на столик — прямо поверх чьих-то игральных карт, которые там валялись, — и, не сказав ни слова, даже не кивнув, пошла к лестнице. Шейла приподняла бровь и проводила её взглядом. — Эй, — окликнула она. — Принцесса? Ты чего? Ризе не обернулась. Она поднималась по лестнице — медленно, тяжело, ступенька за ступенькой, — и её спина была прямой, как натянутая струна. Триш оторвалась от пива и переглянулась с Никки. — Это чё с ней? — спросила Никки шёпотом. — Не знаю, — ответила Шейла, всё ещё глядя на лестницу. — Но явно что-то случилось. — Может, парень бросил? — предположила Триш. — У неё нет парня, — отрезала Шейла и затянулась сигаретой. — Тут другое. Ладно. Пиццу ешьте. Ризе поднялась на свой этаж, открыла дверь, закрыла её за собой и прислонилась к стене. В комнате было темно. Она не стала включать свет. Просто стояла там, в темноте, слушая, как дождь барабанит по подоконнику, и чувствуя, как голод внутри неё снова начинает скрестись — теперь уже с новой силой, разбуженный неудачей, разозлённый, требовательный. Завтра. Всё будет завтра. А пока — она медленно сползла по стене на пол и закрыла глаза. Стук был негромким, но настойчивым. Три быстрых удара костяшками — не тарабанили, не колотили, а именно стучали: требовательно, но без агрессии. Ризе не пошевелилась. Она сидела на полу, привалившись спиной к стене, и смотрела в темноту. Голод всё ещё скрёбся внутри — теперь уже не так яростно, как час назад, но достаточно, чтобы она чувствовала его каждой клеткой тела. Он нашёптывал: открой дверь, там еда, тёплая, живая, она сама пришла к тебе в лапы. — Эй, принцесса. Ты там живая? Голос Шейлы звучал приглушённо сквозь дверь, но Ризе узнала бы его из тысячи — низкий, хрипловатый, с вечной усмешкой, даже когда она не улыбалась. Ризе не ответила. Может быть, если промолчать, Шейла уйдёт. Может быть, если не подавать признаков жизни, она решит, что её нет, или что она спит, или что ей просто не до разговоров. Но Шейла не ушла. — Слушай, я видела, как ты прошла. Ты даже не поздоровалась. Ты всегда здороваешься. — Пауза. Затем тише, но всё ещё достаточно громко, чтобы было слышно: — У тебя что-то случилось? Надо кому-нибудь яйца открутить? Ты только скажи — я мигом. У меня есть монтировка. И паяльник. И Триш должна мне услугу. Ризе молчала. Внутри неё боролись двое. Один — хищник, который требовал открыть дверь и покончить с этим. Другой — та, другая Ризе, которая помнила, как Шейла закинула руку ей на плечо в коридоре у душа. «Это уже моя сучка». Которая каждый вечер брала пиццу и говорила «спасибо». Которая была наглой, грубой, территориальной, но — странным, искажённым образом — единственной, кто проявил к ней что-то похожее на заботу. — Ладно, — раздалось из-за двери. — Я захожу. Ризе услышала, как что-то звякнуло — металл о металл, — а затем замок тихо щёлкнул. Перемычка. Шейла открыла дверь отмычкой. Конечно. В этом общежитии, похоже, ни у кого не было секретов. Дверь распахнулась, и в комнату хлынул свет из коридора. Шейла стояла на пороге — всё в той же кожаной куртке, всё с теми же чёрными хвостами, всё с тем же ошейником с шипами. В одной руке она держала какую-то железку — видимо, ту самую перемычку. Глаза, густо подведённые чёрным, быстро обшарили комнату и нашли Ризе на полу. — Какого хрена? — выдохнула она и, забыв про дверь, шагнула внутрь. — Ты чего на полу сидишь? Эй, принцесса, ты вообще как? Ризе подняла голову. В тусклом свете из коридора её лицо казалось бледным, почти белым, а глаза — слишком яркими, слишком глубокими. Фиалковый цвет в них пульсировал, как живой. — Уходи, — сказала она. Голос был чужим. Чужим даже для неё самой. Слишком низким, слишком напряжённым, как натянутая до предела струна. Шейла на мгновение замерла. Она явно заметила, что что-то не так. Но затем — потому что Шейла никогда не делала того, что ей говорили, — она пожала плечами и захлопнула дверь ногой. — Не уйду, — отрезала она и в два шага пересекла комнату. — Подвинься. Она опустилась на пол рядом с Ризе — тяжело, неуклюже, в своих громоздких ботинках и кожаной куртке, которая заскрипела при движении. От неё пахло сигаретами, дешёвым пивом и каким-то сладким дезодорантом, который пытался перебить запах табака, но не справлялся. Она села так близко, что Ризе чувствовала тепло её плеча. — Ну, — сказала Шейла, обхватывая колени руками. — Рассказывай. Кто тебя обидел? Я серьёзно про монтировку. И про паяльник. У меня богатый арсенал. Ризе повернула голову. Она видела её в полутьме — острые скулы, подведённые глаза, фиолетовые губы, которые сейчас были не растянуты в усмешке, а сжаты в тонкую, сосредоточенную линию. Шейла действительно волновалась. Не из вежливости. Не из любопытства. Она волновалась, потому что каждый вечер кто-то оставлял ей пиццу, и это стало рутиной, и рутина эта была — Ризе только сейчас поняла — важна для неё. Важна настолько, что она готова была взломать замок и сидеть на холодном полу в тёмной комнате. И ещё она была тёплой. Очень тёплой. И живой. Хищник внутри Ризе рванулся с цепи. Это произошло быстрее, чем она успела подумать. Одно движение — и Шейла оказалась на спине, прижатая к холодному линолеуму, а Ризе — сверху. Колени по бокам от её бёдер. Руки — на плечах, прижимающие к полу. Волосы — пурпурные, влажные от дождя — свесились вниз, почти касаясь лица Шейлы. Глаза Ризе горели алым — она знала это, чувствовала этот жар, — и где-то под кожей лопаток уже начинали шевелиться щупальца, готовые вырваться наружу. Шейла не закричала. Она лежала на полу — губы приоткрыты, глаза широко распахнуты, — и смотрела на неё. Не с ужасом. С изумлением. С чем-то ещё, чему Ризе не могла подобрать названия. — Ого, — выдохнула Шейла. — Вот это я понимаю. А ты, оказывается, не такая тихая, принцесса. Её голос дрогнул, но не от страха. Ризе смотрела на неё сверху — на её лицо, на её шею, на жилку, бьющуюся под кожей, — и чувствовала, как голод воет, требует, тянется к этому теплу. Сожри её. Она сама пришла. Никто не узнает. Скажешь, что ушла и не вернулась. Здесь все исчезают. Это Готэм. Но другая часть — та, что помнила руку на плече, помнила «я своих в обиду не даю», помнила каждодневную пиццу и то, как Шейла отогнала Джерри у душа, — сопротивлялась. Не здесь. Не её. Она не еда. Она… союзник? Ризе поняла, что если она сейчас же, немедленно, не сделает что-то — что угодно, — то сделает непоправимое. Убьёт. Сожрёт. Потеряет единственного человека в этом городе, который зачем-то решил о ней заботиться. Нужно было скрыть. Отвлечь. Объяснить её позу, её горящие глаза, её руки, прижимающие Шейлу к полу, чем-то другим. Чем-то, что не вызовет подозрений. Она поцеловала её. Это был не нежный поцелуй. Не робкий. Не вопросительный. Он был таким же, как всё в Ризе сейчас: голодным, требовательным, почти агрессивным. Она наклонилась и прижалась губами к губам Шейлы — к этим фиолетовым, вечно усмехающимся губам, — и мир на мгновение сузился до одной точки. Губы Шейлы были мягкими. Неожиданно мягкими — не такими, какими они выглядели. Они были чуть влажными, чуть тёплыми, и на вкус отдавали табаком, мятной жвачкой и чем-то ещё — чем-то живым, что заставило хищника внутри Ризе замереть в недоумении. Это было… приятно. Не так, как плоть. Не так, как кровь. Но приятно. Как десерт, который не утоляет голод, но доставляет удовольствие сам по себе. Как лизать что-то сладкое, зная, что настоящая еда ещё впереди, но пока можно просто наслаждаться вкусом. Шейла замерла на одно короткое мгновение — Ризе почувствовала, как напряглось её тело под руками, как прервалось дыхание, как сердце пропустило удар, — а затем она ответила. Её губы раскрылись навстречу, и поцелуй из одностороннего стал взаимным. Её руки, которые до этого лежали на полу, поднялись и легли на талию Ризе — не отталкивая, а притягивая ближе. Её дыхание стало чаще, горячее, и она издала тихий, низкий звук — что-то среднее между стоном и выдохом облегчения, — который вибрацией прошёл через поцелуй прямо в губы Ризе. Это длилось несколько секунд. Может, десять. Может, двадцать. А потом Ризе отстранилась. Она всё ещё сидела на Шейле сверху, тяжело дыша. Глаза — снова фиалковые, обычные, человеческие. Щупальца втянулись. Хищник внутри неё был сбит с толку, дезориентирован, но — успокоен. Поцелуй сработал. Непонятно как, но сработал. Шейла осталась лежать на полу. Её лицо раскраснелось, чёрные хвосты растрепались, ошейник съехал набок. Она смотрела на Ризе снизу вверх, и в её глазах читалось сложное, многослойное выражение: потрясение, возбуждение, любопытство и что-то ещё — что-то похожее на азарт. — Ну ни хрена себе, — выдохнула она наконец, и её голос был хриплым, но в нём уже зарождалась та самая, знакомая усмешка. — Принцесса, да ты полна сюрпризов. Ризе молчала. Она не знала, что сказать. Всё, что происходило секунду назад, было импровизацией, отчаянной попыткой не убить. Теперь нужно было придумать, что делать дальше. Но Шейла, похоже, не нуждалась в её словах. Она медленно села, поправила ошейник и убрала упавшие на лицо волосы. Затем посмотрела на Ризе — прямо, без смущения, с вызовом. — Значит, вот оно что, — сказала она. — А я-то думала, ты просто тихая. А ты, оказывается, та ещё штучка. Ну, я не жалуюсь. — Она облизала губы — те самые, которые секунду назад были прижаты к губам Ризе, — и добавила: — Давно меня так не целовали. Если честно — вообще никогда. Ризе отвернулась. Смотрела в стену. Сердце — если то, что билось в её груди, было сердцем, — всё ещё колотилось быстро-быстро. — Тебе лучше уйти, — сказала она глухо. — Ага, конечно, — фыркнула Шейла, поднимаясь с пола и отряхивая джинсы. — Уйду. Но завтра жду пиццу. И, может быть, — она сделала паузу и ухмыльнулась, — продолжение разговора. Ты интересная, принцесса. Очень интересная. Она подошла к двери, взялась за ручку, но обернулась. — И не сиди на полу в темноте. Это моя фишка. А ты всё-таки принцесса. Тебе не положено. Дверь закрылась. Шаги простучали по коридору и стихли. Ризе осталась одна в темноте, сидя на полу, и прижимала пальцы к собственным губам — туда, где ещё оставался призрачный, тёплый вкус табака и мяты. Шейла спускалась по лестнице медленно, непривычно медленно для себя — не цокая каблуками, не перепрыгивая через ступеньку, как обычно. Она шла, держась за перила, и чувствовала, как дрожат колени. Сердце всё ещё колотилось где-то у горла. Губы горели — она не знала, может ли такое быть на самом деле или это просто разыгралось воображение, но они действительно горели, как после долгого поцелуя на морозе. Только на морозе она не была. Она была там, наверху, в тёмной комнате, на холодном линолеуме, прижатая к полу, и её целовали так, как не целовал никто и никогда. — Блядь, — прошептала она себе под нос и остановилась на площадке второго этажа, чтобы перевести дух. Лицо было красным — она чувствовала это без зеркала, по жару, который разливался по щекам и шее. Хорошо, что в коридоре было темно. Хорошо, что лампочка, как всегда, мигала. Может, в полумраке Триш и Никки не заметят. Может, она успеет проскочить в свою комнату, закрыться и прийти в себя. Но, конечно, не успела. Едва она вошла в холл, как обе головы повернулись к ней одновременно. Триш сидела на диване с банкой пива, Никки — на полу, скрестив ноги, с гитарой на коленях. Пепельница была переполнена, на столике валялись пустые банки и коробка из-под пиццы — уже пустая, только пара крошек на дне. Они явно ждали её возвращения. — Ну наконец-то! — начала Триш, но осеклась на полуслове, разглядев Шейлу. — Э-э-э… Шей? Ты чего такая?.. — Какая? — Шейла попыталась придать голосу обычную небрежность. Получилось плохо. Голос был хриплым, низким и каким-то… довольным. Слишком довольным. Никки отложила гитару и поднялась с пола, подходя ближе. Её бирюзовые волосы торчали в разные стороны, пирсинг блестел в тусклом свете, а глаза — вечно немного безумные — теперь были полны любопытства. — Ты красная, — констатировала она с интонацией врача, сообщающего диагноз. — Очень красная. Как помидор. И ты мокрая. — Я не мокрая! — возмутилась Шейла, но это была ложь. Она была мокрая. Трусы прилипали к телу, и это было невыносимо стыдно — не перед ними, а перед самой собой. Шейла не краснела. Шейла не мокла от поцелуев. Шейла была той, от кого мокли другие. Это был закон природы, такой же незыблемый, как дождь в Готэме. — Ты мокрая, — поддержала Триш, поднимаясь с дивана и подходя ближе. Её круглое лицо расплылось в пьяной, но от этого не менее хитрой ухмылке. — Ты вся красная, ты тяжело дышишь, у тебя губы распухли, и ты мокрая. Шей, мы тебя знаем сто лет. Что там наверху случилось? — Ничего не случилось! — Шейла рухнула на диван, пытаясь принять максимально расслабленную позу. Закинула ногу на ногу. Скрестила руки на груди. Подняла подбородок. Всё это выглядело бы убедительно, если бы не красное лицо и не дрожащие пальцы, которыми она тут же начала искать сигареты. — Просто… ну… принцесса эта. Я проверила, всё ли с ней в порядке. Никки и Триш переглянулись. Затем снова уставились на неё. — Проверила, — повторила Триш скептически. — И поэтому ты выглядишь так, будто тебя только что трахнули? — Меня не трахнули! — рявкнула Шейла. — Мы просто… поговорили. — Поговорили, — эхом отозвалась Никки. — Губами? С языком? Языком — это тоже разговор, знаешь. Я читала. Повисла пауза. Шейла закурила, глубоко затянулась и выпустила дым в потолок, пытаясь скрыть за этим движением лицо. Но было поздно. Триш уже уселась рядом, закинув руку на спинку дивана, и смотрела на неё с тем особым, пьяным проницательным интересом, который появлялся у неё только после четвёртой банки пива. Никки стояла напротив, склонив голову набок, и улыбалась — медленной, понимающей улыбкой, которая совершенно не вязалась с её образом безумной девочки-подростка. — Так-так-так, — протянула Триш. — Значит, наша Шейлочка сходила «проверить» новенькую. Новенькую, которая каждый вечер приносит нам пиццу. Новенькую, которую ты с первого дня назвала своей сучкой. Новенькую, у которой фиалковые глаза и волосы как у русалки. И вернулась ты, — она театрально взмахнула банкой пива, — красная, мокрая и с распухшими губами. — Она на тебя напала? — спросила Никки с неподдельным интересом. — В хорошем смысле? Шейла молча курила. Она могла бы соврать. Могла бы сказать, что просто поднималась по лестнице слишком быстро и запыхалась. Могла бы сказать, что в комнате у новенькой душно и она перегрелась. Но они знали её. Знали слишком хорошо. Врать было бесполезно. — Ладно, — сдалась она наконец. — Мы целовались. Только не надо из этого делать… Договорить она не успела — Триш издала такой вопль, что эхо прокатилось по всему холлу и, наверное, долетело до третьего этажа. Никки захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте. Её бирюзовые волосы взметнулись и опали. — Я знала! — закричала Триш. — Я, блядь, знала! Я говорила тебе, Ник! Я говорила: «Шейла смотрит на неё не просто так!» — Ты говорила «она её сожрёт», — поправила Никки. — Это одно и то же! В каком-то смысле! Шейла застонала и уронила голову на спинку дивана. — Вы две идиотки, — сообщила она потолку. — Ничего такого не было. Просто она была расстроена, я зашла проверить, слово за слово, и… — И твой язык оказался у неё во рту, — закончила Никки с довольным видом. — Слово за слово. Бывает. Триш отхлебнула пива и вдруг стала серьёзной. Насколько вообще может быть серьёзным человек, выпивший четыре банки. — Слушай, Шей, — сказала она, понизив голос. — Я не против. Ты знаешь, я не против. Но эта девочка… она странная. Очень странная. Я не говорю, что она плохая, но ты сама видела: она не ест, она молчит всё время, она смотрит иногда так, будто просвечивает тебя насквозь. Ты уверена, что стоит? Шейла медленно выдохнула дым. Огонёк сигареты отразился в её тёмных глазах. — Я ни в чём не уверена, — сказала она тихо, почти без обычной бравады. — Но ты знаешь, что я чувствую? Я чувствую, что она — как мы. Только хуже. Гораздо хуже. У нас хотя бы есть мы. А у неё — никого. И она всё равно каждый вечер приносит нам пиццу. Даже когда ей самой хреново. Даже когда она не в настроении. Даже когда она злая как чёрт. Она всё равно оставляет коробку на столе. Никки перестала улыбаться. Она подошла и села на пол у ног Шейлы, положив голову ей на колено. — Она наша, — сказала Никки просто. — Раз ты её выбрала — значит, она наша. А своих мы не бросаем. Триш помолчала, потом кивнула. — Ладно. Но если она разобьёт тебе сердце, я нассу ей в постель. Я серьёзно. Шейла фыркнула — что-то среднее между смехом и вздохом облегчения. — Договорились. А теперь заткнитесь обе и дайте мне ещё пива. У меня был тяжёлый вечер. — Ага, — хмыкнула Триш, протягивая ей банку. — «Тяжёлый». По тебе видно, какой «тяжёлый». Ты сейчас выглядишь так, будто выиграла в лотерею, но боишься, что билет фальшивый. Шейла взяла пиво, сделала долгий глоток и ничего не ответила. Потому что Триш, как всегда в своих пьяных наблюдениях, попала в точку.