Ординаторская

      Утро начинается с кофе тихого «блять», когда Георгий, напускав слюней на подушку, все же открывает глаза.       Утро продолжается вымученным «ну ебанный ты пиздец», когда он, путаясь в простынях, все же дотягивается до телефона и выключает будильник.       7:21 — безжалостно докладывают ему с экрана. Лекция в 8:30. Введенскому очень интересно, какой негодяй решил это мракобесие учинить в такую рань.       Георгий откладывает искренний порыв расплакаться на потом и с кряхтением все же отрывается с нагретой кровати. Голова абсолютно стерильна, пока он, еще не вышедший из сопора, стоит посреди комнаты в одних трусах. Форточка открыта с вечера, босым ногам холодно на полу. Качаются начинающие лысеть верхушки деревьев. Гера трет обеими руками лицо, царапая ладони о небритый подбородок. Вдалеке кричат чайки, а подоконник с неприятным металлическим скрежетом царапает когтями воркующий и шагающий взад-вперед голубь. Через несколько долгих секунд и размышлений о том, стоит ли спросить у голубя, чем ему интересно именно это окно, ржавые шестеренки мыслей начинают наконец шевелиться в нужном направлении. Дорога своим ходом займет час — это только до территории больницы добраться, и там еще сообразить надо, куда идти. А он еще зубы не чистил. Придется тратиться на такси. Георгий вычитает навскидку единичку с тремя ноликами из своего бюджета, и желание плакать вновь стучит по вискам подобием мигрени.       «Соберись, тряпка», — одергивает себя, оживая. Шлепает в ванную. В душ уже не успеет — скажите спасибо, что умылся. Бежит обратно. Его нехитрый маршрут по двушке повторяет Сеня — трехцветная бродяжка, которую Саша забрала из подъезда к ним в квартиру. Увещевания о том, что в договоре аренды был четко прописан пунктик о детях и животных, Александра с Арсенией по-кошачьи нагло игнорировали. «У меня стресс, мне нужно кого-то гладить. Тебе тоже не помешает», — заявляла подруга, намекая на его удручающий штиль на личном фронте. «Мр-р-р-мяу», — вторила ей важно Сеня.       Георгий заглядывает в телефон — 7:28. Спешно заказывает такси, затем стягивает вчерашние джинсы и толстовку со стула и находит в шкафу свежую футболку. Бросает в рюкзак чистую хирургичку и халат, кроксы — в пакет. Судорожно припоминает, куда дел наушники, пока борется со шлевкой ремня. В панике ищет второй носок. Наконец, одетый, с рюкзаком в одной руке, телефоном и ключами — в другой, выходит из комнаты и в узком коридоре сталкивается с Сашей. Та, уже накрашенная, но еще сонная и в безразмерной серой пижаме, приседает, чтобы взять путающуюся под ногами Сеню на ручки.       — Доброе утро, разбудил? Прости, — извиняется Гера и поглядывает в телефон, заклиная таксиста не заплутать в последнюю минуту в их дворовых тупиках.       Саша, прислонившись к двери в свою комнату, поглаживает Сеню и подслеповато щурится в неярком желтом свете люстры из прихожей.       — Не, я раньше встала, тоже выхожу скоро, — сипло уверяет. — Ты сам как? Я так гремела в ванной и на кухне, а тебе хоть бы хны.       Георгий пыхтит что-то неопределенное, пока, согнувшись, шнурует кроссовки.       — Хотя по тебе и не скажешь, что выспался… — Саша драматично рисует пальцем свободной руки круги под собственными глазами, намекая на мешки, которые давно и прочно засели на лице Введенского. — Ты бы сбавил обороты.       — Сама-то, — отшучивается. — Такси ждет. Я побежал.       — У-у, мажорчик… Давай. Ничего не желаю.       — Тебе того же! — бросает уже с лестничной площадки, пока Сашка закрывает за ним дверь.       7:38. Георгий вежливо просит водителя быть «по возможности быстрее». Машина трогается, а он замечает свое напряжение — мысленно себя одергивает, закрывает глаза и делает глубокий вдох. Выдох. Открывает глаза, устраивается поудобнее в попытках успокоить свою очень нервную систему.       Сегодня первый день ординатуры. И столько у него уже было этих первых раз: впервые студент, впервые медбрат, впервые фельдшер на скорой. Теперь он впервые врач, и новые регалии лишь подкидывают лишних килограммов к вечно тянущему вниз грузу ответственности, сгибающему его и грозящемуся сломать, как сухую ветку. Георгий отряхивается от совсем ненужных сейчас мрачных образов. Он не сломается. Не имеет права.       Панельки, модные ЖК и стриженные газоны за окном скоро сменяются фасадами с лепниной и колоннами. В метро за городом не понаблюдаешь, поэтому Георгий старательно рассматривает прохожих и пролетающие мимо парки, витрины, сталинки в попытках отвлечься.       Удивительно, что за неполных семь лет он так и не обзавелся любимым, «своим» местечком в городе — все не до того было. Без необходимости он бы и из дома не выходил, но амбиции и бесконечное «должен» вытаскивали снова и снова.       Прямо сейчас, например, Георгий должен прошмыгнуть незамеченным в больничный конференц-зал, который нашелся далеко не с первого раза. Ментально скорчившись, Введенский проходит в одну из открытых дверей. Прислушивается к низкому гулу из аудитории, пока преодолевает узкий коридор, который полукругом обнимает уносящийся вверх амфитеатр и приводит его в самый низ зала… к самой кафедре. Нужно было подняться на этаж выше и зайти через другие двери — те, что у верхних рядов. Понимает Георгий это слишком поздно. Симпатика сегодня в ударе: ладони влажные, сердце колотится, щеки горят.       Отступать нет смысла. На него уже обернулись все находящиеся в зале. А с помоста, облокотившись о стол и скрестив руки на груди, на него смотрит раздраженно потрепанный дедок в видавшем виды халате, совершенно не вписывающимся в свежую обстановку недавно отстроенного корпуса. Речь свою он не прерывает, но дерганым жестом торопит. Введенский молча и шустро усаживается на ближайшее свободное место в полупустом первом ряду, поправляет халат и обращает свое внимание на слайды презентации.       Под усталые комментарии лектора сменяют друг друга фотографии главврачей, заведующих кафедрами и прочих светочей науки, чихавших в стенах этой больницы. Введенский жалеет о деньгах, потраченных на такси. Можно было подойти и позже: лекция скучна, а после него в зал зашли еще как минимум трое опоздавших слушателей.       Введенский без зазрения совести прикрывает глаза и открывает их вновь только на том моменте, когда лектор начинает говорить об устройстве больницы: количестве корпусов, расположении отделений и их специфике. Георгий размышляет о том, как все будет происходить на самом деле. Кинут ли его в омут с головой со словами «плыви, сосиска»? Или будут бдеть за каждым шагом, лишая какой бы то ни было самостоятельности? Он пытается понять, какой расклад пугает его больше, — и не может. Лектор успевает затронуть этический кодекс врача, внутренний распорядок дня, семестровое расписание и подотчетность.       — Всем спасибо за внимание, у меня все. Не расходитесь пока — Алексей Викторович обещал скоро подойти, он раздаст всем пропуска и распределит по отделениям. Дальше будете разбираться уже на месте с кураторами. Ну, а буфет отыщете по запаху, — шутит лектор и под волну смешков и вялых аплодисментов спускается с помоста.       Аудитория оживает, и скучающий Георгий рассматривает ребят вокруг себя. Все собравшиеся — такие же, как и он, ординаторы первого года, но с разных направлений. Здесь и терапевты, и хирурги, и черт знает кто еще. Некоторые уже шушукаются парами-тройками, кто-то потихоньку отползает в сторону выходов, большинство остаются сидеть на местах. Введенский решает пройтись — по пути в аудиторию он точно видел автомат с кофе и прочей гадостью.       Георгий на секунду позволяет себе наивное допущение, что обознался.       Нет. Сомнений быть не может. Та же осанка и незыблемая самоуверенность. Аура из разряда тех, что не трещат по швам, даже когда дисплей журчащей кофемашины светит надписью «какао». Не американо. Не редбулл без сахара из соседнего автомата. Не, на худой конец, капучино. Какао.       Георгий стоит за спиной Северина, пялится ошарашенным ежом в воротник его синей форменной футболки-поло, переводит взгляд на фикус, стоящий тут же у панорамного окна, на стаканчик, медленно наполняемый шипящей струей молока. На руки, одна из которых держит телефон у уха, другая — прижимает к боку увесистую, солидного вида папку. Воспоминания подкидывают фотографиями эти же руки, на которые Введенский смотрел каждый раз, отвечая по билету, боясь поднять взгляд выше. Почти четыре года назад.       — Все нормально прошло, как и планировали, Игорь Степаныч. Да… Да. А во сколько? Угу.       Пищит кофемашина. Северин замолкает, прислушиваясь к собеседнику, прижимает телефон плечом и свободной теперь рукой тянется к другим кнопкам, чтобы купить перекус. Оплачивает картой, и после одобрительного «пилиньк» с полки выталкивается одинокая зефирка в шоколаде.       Какао и зефир.       Северин пытается было нагнуться, чтобы достать сладость, но отвлекается на разговор.       — Сейчас проверю, секунду… — отнимает телефон от уха, копается в нем. Найдя то, что нужно, отходит на шаг в сторону окна. — Да, Игорь Степаныч, на завтра назначили. Хорошо, сделаем. Я?.. Минут через сорок, думаю.       Георгий, не успев подумать, сам тянется за зефиркой. И стоит дураком, ожидая, когда его бывший препод его заметит.       — Понял, да. Хорошо…       Северин вдруг смеется — казалось, что Гере уже некуда удивляться — и, наконец, оборачивается. Замечает протянутую зефирку. Кивает благодарно, забирая. Продолжает улыбаться, но что-то в лице как будто меняется, когда сталкиваются взглядами. Северин смотрит на него внимательно, слегка щурясь.       — Все, скоро буду, Игорь Степаныч.       Наконец убирает телефон и забирает свой стаканчик со стойки.               — Введенский, значит…       А у Геры в голове мартышка в гонг ударяет. Неужели его помнят?       — Первогодка?       — Да, а как вы поняли?       Северин насмешливо указывает пальцем на бейджик, прикрепленный слева к нагрудному карману халата: Введенский Георгий Александрович, ординатор. И протягивает папку, заставляя Геру взять её из рук.       Мартышка бьет теперь больнее, по самолюбию. Не запомнили. Запоминают очень хороших или очень плохих. А он — никакой.       Северин вздыхает устало и отворачивается к окну. Шуршит пластиком упаковки, доставая зефирку, откусывает раз - слышится хруст шоколадной глазури. Второй. Третий. Запивает какао, комкает мусор и бросает, особо не целясь, в стоящую рядом урну.       — Ну пошли, Введенский, — проходит мимо и, задержавшись, хлопает Геру по плечу — дважды. Смотрит, поджав губы, изучает пару секунд, и от этих серых глазах уже хочется убежать, спрятаться.       Гера шагает следом, все еще стискивая в руках папку.       — Ашалеть… — первое, что выдает Саша на Герины новости, когда они празднуют на кухне свой первый день в ординатуре.       — Уф… — с прискорбным хныком Гера прячет голову в ладонях, падает на столешницу и едва разборчиво мычит: — Ну почему он? Почему сейчас?       — Погоди, помнишь, ты на третьем заливал про знания, которые он нам подарил. Ну так! Радуйся!       — Ты не помогаешь, — отрезает Гера, резко выпрямившись. — Он меня точно доведет.       Георгий с обреченным вздохом отковыривает вилкой очередной кусок от торта. А Сашка все забавляется, наблюдая за его мучениями.       — До чего доведет?       — До ручки или отчисления — однохуйственно.       Саша уже откровенно хихикает.       — Да ладно тебе, все хорошо будет, — и добавляет серьезнее, видя сомнение на Герином лице: — Точно будет. Я уверена, — и кивает вдогонку для пущей убедительности. — А как вообще прошло все?       — Ну как, нормально… Лекция в начале ни о чем. Потом Северин пришел, отправил кого куда, нас с собой в оперблок утащил… Нет, ну как я мог не сложить два плюс два? У нас ОБХ в этой же больнице первый семестр шла, конечно, он еще там работает — стал бы он увольняться? — бурчит и все ниже над чашкой своей наклоняется, будто утопиться в чае хочет.       — Тут согласна, — на непонимающий взгляд Сашка поясняет: — С тем, что ты глупый.       — Ну, спасибо…       — Не, ну а кто ординатуру методом божественного пальцетыка выбирает? Раз уж решил быть фаталистом, так уж топи до талого, — усмехается Саша.       — Напомни, почему я с тобой дружбу вожу?       — Даже не знаю… — пожимает плечами задумчиво. — Может, я твой кармический долг?       — Мой вопрос остается открытым. Ладно, а у тебя там что в терапии?       — О, я тебе сейчас расскажу, я тебе сейчас все-все расскажу. Заведующая — ну просто невозможная, не знает, к чему придраться… Мало того, что у них все еще от руки половина документации, ей мой почерк не понравился — а я два слова написала! Два!..