Здравствуй. Я потерял тебя. Здравствуй.

      Он открыл глаза там, где им положено было открываться по утрам, с первыми лучами Солнца, и закрываться ночами, едва только первые звезды загорались в просветах крон деревьев. Он открыл глаза в своей собственной постели.       Его глаза не должны были открыться вновь.       А этой постели давно не существовало. Этой комнаты. Этого мира. И этих звезд, подмигивающих ему белыми отблесками, тоже.       Ничего этого.       И все же он открыл глаза и поднялся. Дворец был окутан сумраком ночи. Леголас почти забыл, каков он — его дом. Но только почти. Сегодня все было иначе. Не было шума переливчатого ручья, не было быстрогонного вечно молодого сорванца-ветра, играющегося с листвою деревьев, не было мягкой тягучей эльфийской песни, чтящей и славящей Владыку, на задворках сознания. Казалось, это был вовсе не его дом. Ведь его домом были не стены дворца, не Лес, не запах трав, ни стрекот птиц. Его домом был...       — Отец...       Разве он мог увидеть вновь отца? Своего Владыку. Своего Короля. Первое из бесконечной череды сердец, что любили его в этой жизни.       Холодный каменный пол шлепками стелился под босыми ногами, а он все бежал и бежал, без разбору. С одной единственной целью.       Отец-Отец-Отец...       С одной единственной мыслью.       Что это за день?       В какой день Жизнь решила его вернуть? В какой день... все пошло не по её великому замыслу? Разве проживая миг за мигом, вечность за вечностью, он ошибался?       Он ошибался, быть может, прямо сейчас? Вновь?       Дворец был жив и мертв одновременно. Ни один горн не славил Владыку, масляные лампы, чье золотистое сияние разгоняло ночь, сейчас не горели. Он прислушался. Не было ни звука. Ни вздоха.       Стража покинула посты. Их копья были прислонены к стенам. На бочке стояла доска для игры в фальрах. Партия была прервана. Чья-то жизнь была прервана.       Чья?       Тяжелые дубовые врата тронного зала в конце коридора, всегда открытые мановением Его руки, были закрыты. Великие врата, настолько огромные, что великану не пришлось бы склонять головы, пожелай он войти. Каждый узор на створе вырезался эльфийскими кинжалами, каждый — обагрен кровью.       Эти врата — предупреждение.       Даже будь великаном — ты поклонишься. Под Его взором. По доброй воле. Или под острием клинка, и кровь твоя окропит створы врат.       Леголас толкнул створу, и та распахнулась. Дуб ударил о стену, густой звук, похожий на удар гонга, разнесся по брошенному замку.       Демоны в самых темных его углах, вздрогнули.       Зал наполнял призрачный свет. Стены были скрыты в полутьме, и казалось, что помещение безгранично.       Леголас стоял там, не смея пошевелиться. Когда он увидел Его, свет изменился, потускнел. Звезды на небосводе стыдливо прикрыли лица ладошками, не достойные глядеть на Него.       Семь ступеней вели к Его трону. И там, на седьмой, стоял Он. С понурыми плечами, серым от боли ран старых и новых лицом, но с силой, перед которой отступали даже драконы, Он — был высшим проявлением милости Эру. Единственное, что, казалось, в подлунном и покинутом было создано по образу его и подобию. Единственное, во что верили, кому молились, что боготворили — веру отринувшие.       Он стоял прямо, но не казался напряженным. Подбородок был упрямо устремлен вниз, взгляд... Даже Эру не ведомо было, что видел Он.       Даже после скупого жеста, велящего подойти, Леголас не посмел и шевельнуться.       Желание раболепно упасть на колени клонило его к земле. Все те неведомые чувства, томящиеся в его душе, выстраивались в осадные оружия стен здравомыслия, грозясь обрушить все. Начиная с собственного разума, и заканчивая остальным миром.       Леголас сделал шаг. Второй. Третий опустил его перед Отцом на колени. И вот теперь он почувствовал, что дома. Что вся та жизнь, которую он влачил, не находя в себе смелости, была ошибкой.       Здесь. У Его ног.       Отныне — никак иначе.       На тонких губах Владыки мелькнула горькая улыбка. Он убрал со лба белесую прядь и взглянул на сына. Его серые глаза, казалось потухли. Уж лучше пусть потухнут Солнце, Луна и все звезды в мире, взмолился Леголас.       Легкий ветерок из приглашающе приоткрытой для сквозняков двери играл с волосами Владыки, заставлял негромко шелестеть подол платья. Он был в черных одеждах. Кожа Его казалась с синеватым отливом и будто источала неяркое серебристое сияние. Было в Его фигуре нечто эфемерное. Нереальное.       Ах, только бы это был не дурман сна...       А случись вдруг так, то пусть навеки поглотит меня.       В руке Владыка держал тонкий шнурок. На нем висел простой камень с простым рисунком, если так можно назвать пересечение царапин. Леголас видел это украшение всего несколько раз. Несмотря на кажущуюся простоту, оно было величайшим сокровищем его народа.       Не от драгоценности, но ради памяти.       И тогда Леголас вдруг понял, что то был за день.       День, когда камень перешел к его отцу, а после был упрятан на дно Алдуина. День, когда умерла Она. Та, кто был между ними лишь далекой смутной фигурой, некогда существовавшей. Она, о которой не говорили, словно слон в тесной комнатке, которого каждый из запертых отказывался видеть.       Она.       Ни имени. Ни лица. Ни голоса.       Она.       Носитель. Сосуд. Та эльфийка в лунном свете на пыльной картине в сокровищнице. Та, на кого он сам был так похож.       Королева.       Та, кто стояла подле Бога, но не была Богиней.       Мама.