Последние десять лет

Когда Чонхо признался, Йосан испытал не отвращение и не шок из-за того, что парень – гей. Поразило другое: он впервые увидел, насколько большое место занимает в жизни этого мальчика. Первые годы Йосан видел в Чонхо исключительно талантливого, очень одинокого ребёнка, которому хотелось помочь. Он гордился им почти как старший брат или наставник. Но он не был просто учителем или старшим другом, он стал человеком, вокруг которого вращается весь мир шестнадцатилетнего подростка. И это испугало. Потом Чонхо уснул после обезболивающего, а Йосан ещё долго сидел возле кровати. Он смотрел на забинтованную ногу, на ладонь, которую всё ещё держал в своей, и думал только об одном: «Я не имею права здесь оставаться...» Дни тянулись, сливаясь в недели. Он понимал, что просто исчезнуть не выход, мальчик может сделать неправильные выводы. Но приехать больше не решался. Он писал. Узнавал о самочувствии, коротко подбадривал. А потом пришло приглашение на работу. Всю ночь он почти не спал. Прокручивал разговор снова и снова. Если останется... Чонхо будет ждать сообщений, будет искать встречи. Будет надеяться. Будет любить ещё сильнее. И пусть Йосан никогда не переступит черту, само его присутствие станет обещанием, которого он не может дать. Он понимал одну жестокую вещь: подростки категоричны и максималистичны, они редко теряют интерес рядом с человеком, которого любят. Им нужна дистанция. Время. Новая жизнь. Поэтому утром он написал заявление. Коллеги были в шоке. – Ты же собирался открывать здесь собственную денс-школу! – Да. – Тогда почему? – Появилось предложение получше. Это была ложь лишь наполовину. Предложение действительно было хорошим, но согласился он только потому, что появилась причина исчезнуть. Самое тяжёлое он сделал уже в Сеуле. Смотрел на телефон, на переписку. «Учитель, сегодня уже лучше» «Мне сняли швы» «Спасибо» Каждое сообщение было абсолютно невинным. Но Йосан понимал: если ответит... Чонхо снова будет ждать. Он сменил номер, удалил аккаунты. Даже попросил бывших коллег не рассказывать, где работает. После этого его тошнило весь вечер. Он никогда не чувствовал себя настолько трусом. Но так было правильно. Первые годы он много работал. Невероятно много. Ставил хореографии, возился с трейни, спал по четыре часа, а ел иногда и того меньше. Стал одним из лучших постановщиков агентства. Все говорили: Кан Йосан живёт работой. Никто не знал, что работа просто не оставляет времени думать. Чувство вины никуда не исчезло. Каждый раз, когда видел мальчишку шестнадцати-семнадцати лет среди трейни.. вспоминал Чонхо. Иногда позволял себе размышлять: «Интересно... колено ещё болит?» «Поступил ли он в университет?» «Поёт ли до сих пор?» И сразу запрещал себе думать дальше. Он сам решил исчезнуть. Когда понял, что скучает? Наверное, года через четыре. Это была не любовь, это была тоска по человеку. Он вдруг понял, что ему не хватает того серьёзного мальчишки, что краснел, когда его хвалили. Не ученика, а самого Чонхо. И именно тогда Йосан испугался уже самого себя. Теперь Чонхо было двадцать. Совершеннолетний. Закон больше ничего не запрещал. Но... Он же обещал себе оставить его в покое. Поэтому ничего не стал искать. Даже не пытался узнать, где Чхве, что делает, как сложилась его жизнь. За десять лет Йосан убедил себя, что всё закончилось. Что Чонхо давно счастлив, наверняка женат. Или встречается с кем-то. Что то подростковое увлечение учителем осталось далеко в прошлом. Эта мысль приносила одновременно облегчение и какую-то тихую грусть. Он искренне надеялся, что тот живёт лучше, чем мог бы рядом с воспоминаниями о первой несчастной любви. И именно поэтому встреча выбивает у него почву из-под ног. Потому что перед ним не незнакомый инвестор. Перед ним стоит человек, которого он однажды сознательно потерял. Он старается не показывать своего волнения, но руки предательски дрожат, а сердце колотится, как сумасшедшее, готовое покинуть грудную клетку. А затем слышит всего три слова: – Последние десять лет. И в этот момент Йосана буквально пронзает очевидностью: он был уверен, что причинит Чонхо меньшую боль, если исчезнет, но оказывается, его исчезновение тоже стало частью той раны, которая не зажила до конца. Не физической, но эмоциональной. И это открытие заставляет его впервые за десять лет усомниться: действительно ли тогда существовало решение, при котором никто не оказался бы ранен? Но он обдумает это после. Сейчас же Йосан почти позорно сбегает. Он что-то отвечает коллегам, кажется, извиняется, говорит о срочных делах. Даже не запоминает собственных слов. Лишь чувствует, как воротник рубашки-поло внезапно становится слишком тугим. Лифт. Первый этаж. Стеклянные двери. Только оказавшись на улице, он делает глубокий вдох. Не помогает. Грудную клетку словно стянули металлическими обручами. Десять лет. Десять лет он убеждал себя, что поступил правильно, что нельзя было иначе. Что шестнадцатилетний мальчишка обязательно однажды вырастет, влюбится в кого-нибудь своего возраста, забудет своего учителя танцев так же естественно, как люди забывают первую школьную симпатию. Он ведь специально исчез, не отвечал, не искал. Не позволял даже случайно узнать новости о Чонхо, потому что если они однажды встретятся снова, то только тогда, когда оба станут двумя взрослыми людьми. Не учителем и учеником. Но... «Последние десять лет» Три слова. Всего три слова, а ощущение такое, будто кто-то медленно провернул нож под рёбрами. Не о ноге говорил Чонхо, Йосан слишком хорошо его знал. Он говорил обо всём сразу: о разбитой мечте, о потерянном будущем айдола, о первой любви, о человеке, который однажды пообещал бороться за мечту вместе с ним.. А потом исчез. – Чёрт... Он машинально снимает очки и проводит ладонью по лицу. Руки дрожат так сильно, что приходится сжать пальцы в кулак. – Ты же всё сделал правильно... Произносит вслух, пытаясь убедить самого себя. Взрослый человек не имеет права принимать чувства подростка. Не имеет права ждать, пока тот станет совершеннолетним. Не имеет права оставаться рядом, если понимает, что становится центром чужой жизни. Не имеет. Не имеет. Не... Почему же тогда сейчас так больно? Йосан опускается на ближайшую скамейку. Вокруг шумит Сеул. Кто-то смеётся, кто-то спешит на автобус, кто-то пьёт кофе на ходу, кто-то ругается по телефону, кто-то целуется около кофейни. Жизнь продолжается. Только у него внутри словно снова тот больничный коридор десятилетней давности. Он вспоминает бледное лицо шестнадцатилетнего Чонхо, потом мужчину в дорогом тёмном костюме, который только что уверенно вёл многомиллионные переговоры. И понимает, что всё ещё видит в них одного и того же человека. Того самого мальчика, который краснел от похвалы, который приносил ему сладости, который каждый раз задерживался после занятий, потому что не хотел уходить. И это пугает сильнее всего, ведь теперь Чонхо двадцать шесть. Он больше не ребёнок, а значит не человек, за которого нужно принимать решения. Он взрослый мужчина. И если судьба снова сталкивает их спустя десять лет... Йосан больше не может исчезнуть, убедив себя, что так будет лучше для них обоих. Потому что теперь это решение уже не принадлежит только ему. Правда и ему уже давно не двадцать пять. За это время его поимела жизнь и работа во всех возможных смыслах и позаж. Сначала это просто был способ забыться. Потом – возможность построить перспективную карьеру. А сейчас у него кроме работы больше ничего и не было. Не было друзей, лишь коллеги и знакомые, иногда полезные связи. Клубы и корпоративы – тоже всего лишь обязательная часть профессии. Юнхо говорил, что ему не помешает найти себе хотя бы одноразовый секс, но Йосан лишь отмахивался, что нет времени. Он варился внутри своих мыслей несколько дней, попутно лажая на каждой репетиции. После того, как Йосан практически прищемил дверью палец, Юнхо чуть ли не за шкирку вывел его в курилку. Чон был самым близким к понятию друг, что имелось в арсенале Йосана, поэтому тот не сопротивлялся. – Рассказывай, – пытливые глаза пытались разглядеть, что за мысли роятся в голове проникшего старшего. Когда Йосан стал работать в компании, Юнхо уже пятый год был трейни. Мечту дебютировать он давно оставил, так что сосредоточился на том, чтобы из бэк-дэнсера стать хореографом. И под руководством Кана у него получилось, за что Чон останется навсегда ему благодарен. – Это долгая история и... Неважно... – то слабо стукнулся лбом о стену, сползая на корточки. – Важно. Ты словно петух, попавший под дождь, – Юнхо сел рядом, откинувшись затылком на стену, достал из кармана пачку закуривая. – Никогда тебя таким не видел. Грустным – да. Меланхоличным или задумчивым – было. Но сейчас ты сам не свой. Йосан глубоко выдохнул, а затем отзеркалил позу Чона, уселся на пол курилки. Холодный необработанный бетон приятно охлаждал разогретые тренировкой мышцы. – До Сеула я работал в частной студии в Кванджу... Почему-то Юнхо было так легко довериться, рассказать все свои сомнения и страхи, буквально вывалить всё то, в чем варился Кан последние десять лет. Юнхо не перебивал, лишь иногда сжимал плечо в немой поддержке. – И вот теперь он сидел напротив меня, – Йосан усмехнулся, но слишком горько. – Исполнительный директор. Такой спокойный, уверенный... Я бы, наверное, и не узнал его, если бы не глаза. Юнхо молчал. Он уже давно затушил сигарету, но так и продолжал вертеть окурок между пальцами. – И? – Что «и»? – Это всё? – А что ещё? – Йосану казалось, что очевидно же. – Ты рассказал мне историю длиной в десять лет. Я жду конец, – прямой взгляд прямо в глаза, который Йосан не выдержал. Рассматривать пол было куда интереснее. – Его нет. – Потому что ты сбежал? Кан болезненно усмехнулся. – Я даже думал перевестись в другую кампанию... Юнхо отвернул голову, изучая взглядом небо. – Почему? – Потому что боюсь. – Чего именно? Йосан долго молчал: – Что тогда ошибся , – эти слова дались тяжелее всего. – Если бы он меня возненавидел... было бы легче. Если бы сказал, что забыл меня... тоже. Но он сказал... – «Последние десять лет»? Йосан медленно кивнул. Снова повисла тишина. – Можно я задам тебе один вопрос? – наконец произнёс Юнхо, как будто до этого не заваливал его этими самыми вопросами. Снова кивок. – Если бы сейчас ему было шестнадцать... ты бы снова исчез? – Да, – ответ прозвучал настолько быстро, что самому Йосану стало не по себе. – Даже не задумался бы. – Потому что здесь думать не о чем, – Юнхо кивнул. – Тогда второй вопрос. Сейчас ему сколько? – Двадцать шесть получается. – А тебе? – Тридцать пять. – Он твой ученик? – Нет. – Ты имеешь над ним власть? – Нет. – От тебя зависит его будущее? – Нет. Юнхо пожал плечами: – Тогда объясни, почему ты продолжаешь говорить так, будто ему всё ещё шестнадцать. Йосан ничего не ответил. — Йосан... – Юнхо говорил так спокойно, будто для Йосана это не было вопросом жизни и смерти. – Ты ведь понимаешь, что все эти десять лет принимал решения за другого человека? – Я защищал его. – Тогда – да, – Юнхо кивнул. – Тогда это было правильно. Я бы сам тебя ударил, если бы ты поступил иначе. Йосан невольно хмыкнул. – Но прошло десять лет, –Юнхо посмотрел прямо на него. – Ты продолжаешь защищать шестнадцатилетнего Чонхо. Проблема в том, что этого мальчишки больше нет. Есть взрослый мужик, который руководит компанией стоимостью в миллиарды вон и пришёл заключать контракт с нашим агентством. И, насколько я понял из твоего рассказа... он прекрасно способен решить сам, хочет он видеть тебя в своей жизни или нет. Йосан прикрыл глаза. Эта мысль почему-то казалась страшнее всего. – А если он всё ещё... – Любит тебя? Йосан едва заметно вздрогнул. Юнхо покачал головой. – Не знаю. И ты не знаешь. Может, это остатки первой любви. Может, обида. Может, чувство вины. Может, любовь. Но знаешь, что меня удивляет? За весь свой рассказ ты ни разу не сказал, чего хочешь сам – Йосан растерянно посмотрел на него. – Всё время только «ему будет лучше«, «ему будет больно«, «ему нужно забыть», «ему нужна новая жизнь». А ты? Чего хочешь ты? Ответа не последовало. Юнхо тихо усмехнулся. — Вот видишь. Ты даже себе не разрешаешь об этом думать. Потому что привык быть учителем. Учитель всегда думает о том, что правильно для ученика. Но беда в том... – Он поднялся на ноги и протянул Йосану руку. – ...что ты ему уже давно не учитель. И, кажется, пора перестать жить так, будто всё ещё сидишь возле больничной койки шестнадцатилетнего мальчика. Он легко поднял Йосана на ноги, отряхнул невидимые пылинки с укороченной футболки, которые Кан любил носить на репетиции. – Пойдём, нас ждут. – И тебя абсолютно не волнует, что я... – Что ты – гей? – Юнхо коварно усмехнулся. – Ну мой парень мог бы приревновать, но мы ему не расскажем. До окончания рабочего дня Йосану даже удалось сосредоточиться и отработать всё расписание. А потом ещё задержался в танцевальном классе, чтобы подумать над хореографией к готовящемуся камбэку новичков. Это было не срочно, но оставлять всё на дедлайн Йосан не любил. Он включал один и тот же отрывок, пробовал разные движения, связки, но всё было не то. Не было изюминки, которая соответствовала бы энергичному отрывку трека. Смирившись с тем, что сегодня какого-то позитивного результат он не добьётся, Йосан выключил аппаратуру, погрузив зал в тишину. И только тогда заметил, что у входа кто-то стоял, привалившись плечом к стене, терпеливо ожидая окончания репетиции. Такой знакомый, что слова слетели не задумываясь: – Подожди ещё минуту, я заканчиваю. Силуэт отделился от стены, делая несколько шагов вперёд и вступая на освещённое пространство. Йосан поднимает глаза и встречается взглядом совсем не с шестнадцатилетним юношей. Чонхо. Черные классические брюки со стрелкой, серое поло Dunst, часы Audemars Piguet, небрежна укладка, которая наверняка была сделана профессионалом. Широкие плечи, уверенная осанка. Как давно он наблюдает? Совсем как тогда в Кванджу, тихо стоя у стены и изучая каждое движение учителя Кана. О, Йосан замечал эти взгляды, но предпочитал думать, что ему казалось. – Решил, что если предупрежу, ты можешь снова сбежать. – Не собирался, – ответил он раньше, чем успел подумать. Ложь. Он собирался. Уже несколько дней подряд. Перевестись в другой филиал, или попросить не включать его в совместный проект, или исчезнуть, как десять лет назад. И Чонхо, кажется, понял это ещё до того, как сам Йосан признался себе. Повисла тишина. Кан поймал себя на мысли, что впервые за десять лет не знает, как вести этот разговор. Когда Чонхо было шестнадцать, он точно понимал, что обязан сделать. А что он может сделать сейчас? Пока просто стоять и не знать, куда деть руки и взгляд. – Спасибо, – тихо продолжил Чонхо. Йосан дёрнулся, будто ему дали пощёчину. – Мне было очень больно, – Чонхо невесело улыбнулся. – Я, наверное, ещё долго тебя ненавидел... или пытался ненавидеть. Но со временем понял... Ты поступил так, как должен был поступить нормальный взрослый. – Он на мгновение отвёл взгляд. – Если бы ты остался... думаю, было бы гораздо хуже. Йосан почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. – А я всё это время боялся, что разрушил тебе жизнь, – почти шепотом говорит Йосан. – Её разрушил не ты. Ты был единственным человеком, кто всегда был на моей стороне. Он снова смотрел так, будто Йосан – центр его мира. Но он не был. Прошло слишком много времени, их жизни слишком разные. Они слишком разные. Далёкие. – Зачем ты пришёл? – Йосан снова закрывался. – Не хотел, чтобы ты опять убегал и думал, что всё испортил. – И всё? – Для начала.